Текст книги "Йага. Колдовская невеста"

– Я за ваши обычаи не в ответе. В ваших краях богам жертвы приносят, не в моих!

Седые тонкие волосы стояли дыбом, точно саван похоронный из тончайшей невесомой ткани.

– Нету твоих и чужих краев, чужак! Есть Людье и есть Безлюдье. И одно с другим мешать не след! Йаге не место в городе! Не место среди таких, как ты!

Она кинулась, но Рьян ловко кувыркнулся и ударил ведьму по ноге. Помнит еще тело, как сражаться! Не все из него выбили, как ни старались! Старуха припала на колено, тяжело дыша. Не тот у нее возраст, да и сила не та, чтобы одним своим видом изгонять чужаков из леса.

– А может, рядом с тобой ей не место? Может, старая ведьма, ее взаперти держишь, потому что сама боишься? Может, и не дочь она тебе вовсе, а младенец похищенный?!

Малым детям вечно враки перед сном сказывают. И что за беда, коли чадо нелюбимое, чужое? Все одно уложить в кровать надобно. Сказывали Рьяну и такие враки, в которых нечистая сила, не умея свой род продолжить по воле богов, выбирала себе ребенка из людей. И ежели не было на том защитного коловорота, ежели мать с отцом не принесли требу и не возложили венец на младенца, не было у него силы противиться зову нелюдей. Утаскивали они его в темноту: в тень у печи, в колодец, в чащу лесную… Утаскивали и внушали, что там он и уродился на свет. И младенец взрослел, не зная родных, да и вовсе не ведая, какой он крови.

Угадал. Зорка уперла ладони в землю. Когти втянулись, черные перья опали. Седые космы легли на плечи вдовьим платком. Глядела она на собственные морщинистые пальцы и, как знать, себя ли убеждала или Рьяна.

– Йага – дар леса. Наше дитя, безлюдное! Лес ее мне принес, и только лес забрать сможет. А не ты.

Ох и тяжко далось ей это, ажно костки захрустели! Но ведьма взвилась в воздух, превращаясь мало не в черную тучу, нависла над Рьяном.

– Убирайся, чужак! Не будет тебе помощи! И прощения не будет! Убирайся и не смей возвращаться в мой лес, не то пожалеешь!

И упала в траву перекошенным комком тряпок.

Молодец зарычал. Проклятье вспенилось в животе, подступило к глотке… Но выстрелило закатными лучами солнышко, осветило двор. Вспыхнули красные каменья серег в траве. Рьян проглотил комок в горле да и пошел обратно в город. Людье, Безлюдье… Нигде-то ему места нет.

Глава 7
Безлюдье

Желтые звериные глаза слепо глядели в потолок. Пред ними стоял согбенный старостью жрец. Одна рука его держала девку за волосы, вторая, с ножом, чиркала по горлу. Снова и снова. Раз за разом багряный зев раскрывался и зарастал, чтобы снова расцвести смертельным бутоном.

Вот каковы люди… Те, что приходят за помощью, приносят свежий творог и масло, благодарят… Те же самые, что кидали колосья в жертвенный костер. Те, что поили мать Землю кровью и кормили едким дымом отца Небо. Не бывать ей среди них. И им не бывать в ее лесу! Отныне и впредь. Йага села, ступила на холодный пол. Матушка подняла глаза от работы, плотнее запахнула вязаный платок – с вечера все сильнее зябла. Но слова не сказала. Не остановить ведьму, когда колдовство уже зреет в жилах.

Крыльцо скрипнуло, и жабы, живущие под ним, выскочили проверить, кто потревожил их в поздний час. Свои! Лесная госпожа не обидит. Самая толстая и бородавчатая скакнула к девке, а та и не вздрогнула от холодного прикосновения. Спусти лась по ступенькам в мягкую перину тумана, тот верным псом прильнул к голым ногам. Йага пошла в темноту. Вроде та же самая темнота, какой малых детей во враках пугают, а для нее – друг любезный. Мать и отец, брат и любимый. Тьма ласково обняла ведьму за плечи. Дочь леса не заметила валяющихся в грязи серег, прошла мимо. Не испугалась, когда вылезли из-под коряг гадюки, когда вдогон увязались лохматые нечистики без рук и ног. Она плыла в тумане, и дорога сама стелилась пред нею, подставляла мягкий мох под ступни, отводила мокрые ветки, чтобы ненароком по лицу не хлестнули. И тени ползли позади, заливая следы чернотой.

Не замедлилась и когда пред нею задрожало болото. Туман накрыл его одеялом – не разглядеть, где топь, где кочки. А ведьма и не глядела. Она знала. Прошла по скользкой коряге, вслепую переступила бочаг. Любопытные вороны спустились с рассохшегося дуба пониже: посторожить, как станет девка скидывать рубашонку. Девка и скинула, оставшись укутанная одним лишь туманом. И принялась танцевать. Нагое тело плыло в белесых нитях влаги, пальцы рисовали чародейский узор, и он не пропадал из воздуха, а повисал черным густым дымом. Ведьма падала на колени и плавно поднималась; изгибалась, крутила головой. Густые волосы падали на лоб, ладони скользили по бедрам и груди – ведьма!

Змеи и жабы, нечистики и черные птицы, сам туман и тени – все закручивалось вьюгой, стягивалось тугим узлом. Станет он крепок, как слово колдовское, нерушим, как сама чаща. И тогда ни единый живой человек боле не войдет в их лес. Тогда навеки разделятся Людье и Безлюдье. Тогда сбережет ведьма свое царство от тех, кто забыл, как разговаривать с богами!

Лес плясал вместе с Йагой, отзывался на каждое движение, на поворот и вздох… Но не весь. Что-то чужое было рядом, недвижимое. Ведьма остановилась, вытянула вперед руки с сомкнутыми ладонями и развела их в стороны, будто бы воду загребла. Туман повиновался, разделился надвое. И открыл взору молодца, что стоял под дубом. Кулаки сжаты, руки по швам… Упрямый!

Какая иная девка кинулась бы прятать свою наготу. Йага же гордо вскинула подбородок. Рьян стоял, стиснув челюсти так сильно, что скулы проступили, и не думал уходить!

– Убирайся, пока жив.

– Нет, – спокойно отозвался проклятый.

– Мы не станем тебе помогать. Ни я. Ни матушка. Ни наш лес. Убирайся.

Он поднял на нее глаза. Голубые, светлые – такие не встречаются в Срединных землях! И пошел вперед.

– Убирайся!

По велению ведьмы на него кинулись нечистики, но северянин раскидал их, как собак бездомных.

– Пошел прочь!

А он не отступал. Вот уже совсем близко. Что сделает с нагой беззащитной девкой? Вот только Йага беззащитной не была. Весь лес за нее! Туман удавкой захлестнул молодца, тени налетели голодной стаей. А он шел, как супротив бури, шел и не останавливался! Вороны норовили выклевать бесстыжие глаза, водяницы высунули из болота прозрачные руки, вцепились в сапоги. Рьян упал… от толкнул жадные длани мертвянок, пошел дальше. Молвил бы хоть слово! Молвил бы… Кабы знал какое! Старый жрец шел так к помосту. Не глядя по сторонам, едва передвигая ноги. Шел к цели, не сворачивая.

Йаге помстился нож в кулаке проклятого. Схватит одной рукой за волосы, а второй, с ножом…

– Ни один человек больше не ступит в мой лес! – закричала она. – Ни один!

– Пусть так, – с трудом вытолкнул он из горла. – Пусть не ступит. Но я и не человек вроде.

Ведьма взмахнула руками, к которым приросла тень крыльев, страшный ветер свалил Рьяна, обернул на спину. Утопницы вцепились в рыжие вихры, потянули в трясину. Болото ожило, чавкнуло, норовя заглотить добычу. Черное, голодное! Как проклятье… Не вырваться человеку из ловушки. Человеку не вырваться, а тому, кто нынче зверь боле, чем человек, можно.

Рьян зажмурился, впервые призывая проклятье добровольно, и то с готовностью наделило мышцы силой, рвануло молодца вверх, повело к ведьме.

– Йага!

– Уйди! Уйди, пожалуйста!

Ох и страшно ей было! Никогда ведовица не хлебала большой ложкой такой ужас! Только там, на площади, возле жреца. Лес не мог справиться с непокорным северянином! Рьян стиснул ее плечи. Больно, синяки останутся. И рявкнул:

– Прости! Прости меня, слышишь?! Прости, ведьма!

А что еще сказать, когда в разуме царствует зверь? Он прижал ее к себе, тесно-тесно! Горячее тело, нагое, гибкое, желанное!

Собрал в пригоршню ее волосы, заставил запрокинуть голову и впился губами в губы. Горько! Жарко! В голове дурно, и ноги словно бы опору теряют. Йага ударила его, пнула, пихнула… А он только сильнее прижимает! Оторвался на мгновение. Не разжимая рук, не выпуская волос, до боли оттягивая пряди назад… Хотел молвить что-то. Открыл рот, вдохнул и не выдержал – снова прильнул к горячим губам.

Затрещала рубаха под вцепившимися в нее девичьими пальцами, застонал Рьян. Проклятье полилось сплошным потоком: забрать, завладеть! Мое, мое, мое! Клыки выросли заместо зубов, рыжая шерсть проступила вдоль хребта, кости затрещали… Он упал на колени, Йага едва отпрыгнуть успела, спешно попятилась. Проклятый сгорбился, вывернул суставы. И встал перед лесной госпожой не рыжий северянин, а медведь. Огромный, ревущий. Только шерсть осталась медной. Да на половину морды разрослась проплешина, словно бы горящей головней приложили. И – вот диво! – золотые кольца из ушей никуда не делись, так и висели, утопая в шерсти. Зверь поднялся на задние лапы, развернул широкую грудь, открыл пасть. Жутким был его рык! Не то рык, не то стон, не то плач. Свистящее дыхание вырывалось из ноздрей, сверкали кинжалами когти. Порвет!

Видала Йага зверя и прежде. Дважды уже довелось с ним встретиться, оба раза уцелев. Но тогда проклятье не вошло в полную силу. Тогда оставался северянин изломанным, звероподобным, но все же человеком. Пусть и с вытянутой страшной харей да когтями. Теперь Рьян сменил облик целиком. И осталась ли в нем хоть толика рассудка, того Йага не ведала. Бежать бы… На дерево влезть, нечистиков да мертвянок призвать в помощники. Но ведьма раскрыла объятия и молвила:

– Ходи сюда!

Медведь встал как вкопанный. Зарычал недоверчиво, попятился.

– Ходи, не обижу!

Глупая ведьма! Да разве можно обидеть эдакую зверюгу! Неужто голая девка опасней чудища? Зверь наклонил морду, принюхался.

– Ну же!

Осторожно переступил с лапы на лапу, оскалился и кинулся. Не дрогнула ведьма, не шелохнулась. И глазом не моргнула! А оборотень остановился в двух локтях, упал на брюхо и горестно заревел! Подполз к ней, уложил страшную харю на колени, и лесная госпожа безбоязненно запустила пальцы в рыжую шерсть.

– Больно. Знаю, милый, знаю. Не горюй, не брошу тебя.

Туман спрятал их седыми космами от хитрых ворон. Нечистики выкатились из-под прелой листвы, ткнулись влажными носами в горячий медвежий бок. Зверь закрыл глаза и боялся глубоко вдохнуть, чтобы ведьма не отняла горячих рук. Пусть продолжает перебирать шерсть, пусть чешет за ухом. Пусть хоть вечность так…

Ох не след лезть не в свое дело! За просто так эдакой бедой никого не наградят. И сила, что сделала с Рьяном подобное, так и витала вокруг него тучей. Большая сила, редкая! Не совладать… Но Йага чуяла му́ку проклятого, страх и тоску. Чуяла одиночество. Такое, что только выть и остается. Человека она, быть может, и сумела бы бросить. Знала же теперь, каковы люди. Но не зверя.

– Пойдем, милый, – ласково позвала она. – Пойдем со мной.

Медведь заворчал: хорошо ему, тепло. К чему двигаться? Так вот до весны можно и лежать. Но девка упорствовала, пришлось подчиниться. Нечистики с писком прыснули в стороны, когда он поднялся и отряхнулся. Мертвянки нырнули в трясину, когда глухо рыкнул на них: ишь, подглядывают! И только ведьма бесстрашно положила ладонь медведю на загривок и повела его туда, где в тугой клубок завивался туман.

Густая дымка висела над трясиной. Подрагивала, словно живое сердце, а в самой середке темнела. К ней дочь леса и направлялась. И не было ей дела, что под босыми стопами булькает болото, что не видать ни зги, что торчат окрест кривые коряги, ровно кости обугленные. Она шла твердо и не боялась. Она была дома. А медведь шел за нею, потому что всем своим существом знал, что на любую погибель согласен, что последний вдох отдаст и пушистым ковром ляжет, лишь бы у ее ног.

Йага остановилась и низко поклонилась, мазнув ногтями по сырому мху.

– Впусти нас, господине.

Коряги зашевелились. Медведь вздыбил шерсть, зарычал, но ведьма удержала его за ухо.

– Спокойно, милый.

Ветки поползли из трясины, сплетаясь одна с другой. До коленей поднялись, до пояса, а там и выше роста стали. Зверь озирался, но с места не двигался: не велено. Когда же черные кривые пальцы сплелись в купол, туман загустел так, что собственного носа не разглядишь. И только девичьи пальцы успокаивающе сжимали шерсть на лохматом загривке. А потом захрустел, натужно раскрываясь, бутон из черных побегов, и от яркого света нестерпимо стало глазам.

Сказывают, тот свет немногим показывается. И ежели доведется раз на нем побывать, уже не выбросишь из головы образ. Верно сказывают. Еще балакают, что реки там из парного молока, а берега – чистый кисель. Тут врут, конечно, но все ж любая врака из чего-то да родится.

Река и впрямь была. И серебрилась она так, что немудрено назвать белым молоком. Бурлил и пенился поток! Не то чистый туман бежал по руслу, не то диковинная вода, не то попросту небо отражалось. А небо – загляденье! Светлое-светлое! Летним днем такое не всегда случается. Солнца только на нем не было, светил сам небесный свод. Берега же… кисель не кисель, а мягкие. Столько сочных трав, пушистых кочек – ковер зеленый! Медведь неуверенно переступил с лапы на лапу. Поднял одну, принюхался, лизнул. Въяве ли?

А вокруг дремал, перешептываясь листьями, весенний лес. Пьяняще пахло черемухой, и птицы щебетали – ажно уши закладывало. Прятались за березами русалки, хихикали из кустов лесовички, мохнатые нечистики носились по опушке. Не было только людей. Да и откуда бы людям в Безлюдье взяться?

Йага нырнула в заросли орешника.

– Ну где ты там? Рьян!

Медведь, может, и не уразумел, что его зовут, но двинулся на голос. В лесу же стоял дуб. Высоченный-высоченный! Макушкой небо подпирал, корня ми в подземную огненную реку врос. Ветвями же соединял Людье с Безлюдьем.

Ведьма почтительно опустилась пред ним на колени, коснулась теменем узловатых корней, выступающих из травы.

– Здрав будь, батюшка! Помоги, не оставь!

Зеленые листья зашелестели, приветствуя дар леса, веселая русалка скинула вниз желудь, аккурат в лоб медведю попала.

– Ты справедлив и мудр, батюшка. Тебе ведомы все пути-дороги, все судьбы известны. Ты один над ними властен. Смилуйся, дай средство другу проклятье связать.

Ветви недобро заскрипели. Высок дуб, могуч. Отзовется ли? Прежде чем Йага о том задумалась, из травы показалось навершие ножа. Оно поднималось, как цветок, – вот-вот созреет. Когда же рукоять высунулась целиком, Йага схватилась за нее и дернула.

– Благодарствую, батюшка!

Отбежала несколько шагов, огляделась. Приметила старый пень: тронь – на труху рассыплется. Вонзила в него лезвие, поманила медведя. Тот недоверчиво бочком подошел, но девка ждать не стала – схватила его за ухо и потянула.

– Прыгай, – велела она.

Медведь обнажил зубы. Не любил он колдовства что человеком, что зверем.

Ведьма нахмурилась:

– Прыгай немедля! Вот же бестолочь! Прыгай, не то так зверем и оставлю!

Покорился ли рыжий или ведьма уж очень сильно дернула, но медведь сиганул прямо через пень, через нож колдовской, кувыркнулся… и в траву упал добрым молодцем. Распластал руки крестом, глядя в слепяще-светлое небо, и как заругается! Срамные слова говорил, которые честной девке и слышать не след. А Йага знай хохочет!

– Все ж таки медведем ты мне больше по нраву! – отсмеявшись, призналась она.

* * *

Они сидели под зеленым дубом плечо в плечо, стараясь не глядеть один на другого. Нагие, растерянные. Йага плела венок из полевых трав, а Рьян крутил чародейский нож и никак не мог взять в толк, спасло его поганое колдовство или все же хуже прежнего сделало. Нож был самый что ни на есть обыкновенный. Не резной кинжал с каменьями, какие дарят большим людям на праздники, не тусклый с затертой рукоятью, многажды хлебнувший крови. Этот был таким, каким хозяйки морковку режут. Стыдоба одна, а не средство волшебное!

Рьян с размаху вонзил его в землю.

– И что теперь, расколдовала ты меня? Не нужно оказалось никакое зелье?

Щека горела огнем. Пекло уже до середины лба. Выходит, что не расколдовала…

Девка приложила цветочную косу ко лбу, но та оказалась коротковата. Потянулась сорвать нахально синеющий василек, ничуть не смущаясь вида ни своего, ни Рьянова. Молодец скрипнул зубами и с усилием отвернулся.

– Вот еще. Твое проклятье сильное, сразу и не разберешь. Матушка вон сколько времени думает, никак не разгадает.

Рьян выдернул нож, взялся за острие двумя пальцами и кинул вдругорядь. Лезвие вонзилось ровнешенько так же и в то же место.

– Старухе до меня и дела нет.

– Что говоришь такое?! Матушка помочь хочет!

– Помочь? – Он искривил угол рта и тронул привешенный к шее туесок. – Вот что она хочет, а не помочь! Сама небось не знает что делает, а плату упускать не желает. Никто за просто так никому не помогает…

– А я? – Венок покорно сплетался затейливым узлом в смуглых пальцах. – Ты теперь, когда пожелаешь, перекидываться можешь, а не на удачу! Я, скажешь, тоже плату с тебя взять хочу за помощь?

– Да такая помощь хуже немощи! – повысил голос Рьян. – Ты не избавила меня от проклятья, а колдуном поганым сделала! Как мамка твоя. Как… ты! Было у меня одно проклятье, а теперь целых два!

Йага закусила губу, чтобы не выпустить обидных слов. А слова рвались, ох как рвались!

– Тебе страшно, – как могла спокойно прошептала она. – Со всяким беда случиться может. Ты мне зверем доверился, так доверься и человеком.

И, что уж скрывать, сама она к нему наклонилась. К синим, как васильки, глазам, к бледной коже, к губам… Легонько погладила по уху, как того медведя.

А Рьян как вскочит! Как зарычит! Ну чисто оборотень!

– Не тронь!

– Ты что?!

– Не тронь! Ведьма! Бессловесного зверя ты околдовала так, что я и не думал ослушаться! Но все ж во мне пока осталось что-то настоящее! Мало я от вашей сестры натерпелся, так теперь еще и ты?!

Йага ответила спокойно, хотя пламень злости удалось лишь спрятать, а не погасить.

– От меня ты лиха не видел. Но, коли не уймешься, это и поправить можно!

Рьян вдруг мигом остыл. Улыбнулся, кивнул сам себе, ровно нашел давно искомое.

– Вот так-то, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Так-то.

Глава 8
Людье

О том, как Рьян в Чернобор возвращался, и вспомнить стыдно. Как выпускала его Йага обратно в лес из Безлюдья, как он старался не глядеть на нее. Как голый пробирался по ельнику, как отбивался от невесть откуда взявшегося в холод комарья. А уж как задворками да чужими огородами лез до дома усмаря, так хоть смейся! Но смеяться молодцу, прямо скажем, хотелось всего меньше. Особливо когда он ввалился в избу, а добродушный кожевник как давай хохотать!

– Что, неужто снова кому-то из ревнивых мужей попался? Ну ты одежу к себе хоть ремнем привязывай, коли снова и снова на одни грабли…

Усмаря величали Радом. Хороший был мужик. Он-то уже две седмицы как и приютил северянина. «А что, – сказал, – работника я так и эдак искал, а ты парень неплохой. Жаловаться, смотрю, не привык. Только гляди, работа нелегкая!»

Вот так и стала случайная встреча в харчевне, где Рьян на последние медяки поесть собирался, судьбоносной. Дал Рад новому знакомцу не только работу, но и кров. И одежу на первое время. Ведь, как был уверен усмарь, за рыжим лишь один грех водился – ходил к мужним бабам. И многажды попадался, раз возвращался домой в чем мать родила. Рьян, ясно, не спорил.

Работа в самом деле была нелегкая. Шкуры требовалось выскоблить, замочить да пропитать. А уж выделка и вовсе сплошное наказание! Надобно также было дров наколоть, мелкий ремонт, коли случалась такая необходимость, сделать, товары отнести на торг да принести с торга. Жил Рад бобылем, иных помощников у него не водилось. Ну да и Рьян от тяжкого труда не бегал. Только к вони никак не умел притерпеться, ведь с малых лет привык к чистоте и порядку. Ну да не беда. Прежде чем до Чернобора добраться, он и в лесах успел попрятаться, и в стогах поночевать. Теперь его вонью не проймешь.

Вот и на этот раз он пожал плечами и привычно пошел в спаленку – натянуть что на голое замызганное тело. Рад продолжил подшучивать над парнем в пышные усы. Кому другому Рьян бы не спустил, но с ним в драку не лез. Наперво потому, что отплатить за добро собирался, чтоб в долгу не оставаться. А еще оттого, что кожевник был широкоплеч и силен, и еще неизвестно, кто бы из той драки победителем вышел.

– Там в чугунке каша осталась, – буркнул Рад, склоняясь над столом. Становился он малость подслеповат, и тонкая работа давалась ему все тяжелее. Однако плести затейливые узоры из кожаных тесемок не переставал. – И пирога возьми под полотенцем, сосед принес. Опосля дров наколешь и шкуры в бочках проверишь. Ежели рано еще вытаскивать, отдохнешь.

Рьян смолчал. С тем, что им распоряжается какой-то усмарь, он смириться никак не мог да и не собирался. Не приснились же времена, когда он сам раздавал холопам команды… Ну да что о былом.

Наскоро умывшись, он поел и пошел во двор. Двор у Рада был под стать хозяину – большой, заваленный где стружками, где обрезками кож. И отгороженный от улицы высоким забором, сделанным на совесть, чтоб ни ворье не залезло, не подглядело секретов выделки, ни собаки. Здесь Рьян любил трудиться всего больше: никто не мешается, под руку не лезет. Здесь же изредка упражнялся с палкой, представляя ее мечом. На настоящее оружие он покамест не заработал, но и забывать, за какой конец его держать, не хотелось.

Нынче же Рьян взялся за инструмент неохотно. Зудело что-то под сердцем, тревожило. Всюду мерещились желтые чародейские глаза, лишающие воли. У медведя-то умишка немного, потому ведьма легко его зачаровала. И слушался ее могучий зверь, как щеня доверчивая. А бабам доверять не след, что уж тут непонятного? Но как все-таки легко и дурно сделалось, когда лесовка над ним колдовала! Разом обида забылась и все годы, что Рьян провел добровольным пленником в чужой стране! Не страшна стала липкая чернота проклятья и даже сестра…

Рьян так вдарил по чурбачку, что тот разом развалился на две равных щепочки. Нет, уж сестру он не забудет. Молодец плечом почесал красное пятно на щеке. Пятно день ото дня росло. Сестра все сделала, чтобы он ее не забыл… Снова и снова поднимал он топор и опускал его с немереной силой. Выбить бы из памяти спокойное забытье, которого с лихвой хлебнул в Безлюдье! Все они от одного семени. Ни от кого добра не жди. Насмехается над ним хозяйка леса. Так же насмехается, как насмехалась та, другая. Пот собирался каплями, стекал по вискам, по торсу. Рубаху Рьян давно снял – без того достаточно одежи хозяину попортил. И все махал и махал топором, тщась вернуть рассудку ясность. Уже и солнце перекатилось за середину дня. И только подумалось, что усталости в мышцах накопилось довольно, чтобы доползти до лавки и забыться, во двор выглянул Рад.

– Эй, Ржавый! – Ржавым он прозвал Рьяна с первой встречи. Больше рыжих в Черноборе не жило, так что сразу ясно, о ком речь. – К тебе пришли, что ли. Глянь!

– Кого принесла нелегкая? Гони в шею, не жду я никого!

Рад и отвечать не стал, и гнать поленился. Его вовсе от ремесла было не оторвать. Есть-пить забывал, когда увлекался. Бегать же гостей выпроваживать он не собирался, хотя для эдакого дела одного его вида хватило бы.

Хотел уже Рьян вернуться к дровам, да не тут-то было. Над забором мелькнула и тут же пропала светлая макушка. Раздался грохот – упал кто-то. Звонко выругался и полез снова. Наконец забор оседлал тощий сивый мальчишка с синяком под глазом. Одежда его была вся в заплатах, а ноги грязные-грязные. Он вытер нос рукавом рубахи, слишком длинной для него, с чужого плеча, и доложил кому-то с улицы:

– Здесь он!

Рьян стиснул челюсти: навряд его разыскивают по старой дружбе. Не водилось у него друзей в Срединных землях. Зато в достатке было тех, кто дер жал на него обиду, и крепкую. Рыжий перехватил поудобнее топор.

– Чего надо?

Малец спрыгнул во двор, подбежал к калитке и распахнул. У калитки ожидала Йага. Она непрестанно озиралась, ведь в прошлый раз добром ее визит в город не кончился. Комкала передник, нервно кусала губы. Глаза же ее были красны, и Рьян не помнил, чтобы ведьма плакала из-за него. Что же такого случилось за полдня?

– Я же говорил, у усмаря он!

Сивый мальчишка заискивающе дернул ведьму за юбку. Не то награды ожидал, не то благодарности. Теперь, рядом с нею, Рьян узнал пацана: тот самый, что торговал черствыми пряниками у площади, а под шумок облегчал кошели зевак. Йага улыбнулась через силу, и у Рьяна от этой улыбки сердце дрогнуло.

– Спасибо, друг любезный. – Пацан ажно зарделся, когда загорелая тонкая рука пригладила ему вихры. – Без тебя нипочем бы не нашла.

– Я и город знаю хорошо! – похвастался лоточник, отклоняясь назад и упираясь пятками в землю. Еще малость – и затрещал бы у ведьмы подол, который он до сих пор не выпустил. – Все тайные лазы, даже через стену! Могу показать!

Девка спешно отказалась:

– Нет, спасибо! Будет с меня одного раза…

Рьян смотрел на ведьму, гадая, к добру или к худу заявилась она к нему после ссоры. По всему выходило, что к худу.

– Ну?

Что ж, бить его не будут. Не нынче, по крайней мере. Уразумев это, молодец кинул топор в стену сарая. Оно можно было и в колоду воткнуть, а то и просто положить рядом. Но отчего-то рука сама потянулась порисоваться. Рот в восторге открылся, правда, не у Йаги, а у мальчишки. Он выпустил подол и помчался проверить, глубоко ли засело лезвие. Схватился за рукоять, потянул… Глубоко.

Ведьме же было не до молодцев, что умеют метать оружие точно в цель. Она поджала губы, собираясь заговорить, но те вдруг задрожали, а по щекам потекли слезы.

Рьян потом корил себя последними словами. Клялся же, что ни одна ведьма, ни одна баба слезами его не облапошит! Но все это потом. А тогда он уже стоял рядом с дочерью леса и гладил ее вздрагивающие плечи. Горячие слезы падали на обнаженную грудь северянина и обжигали сильнее, чем угли.

– Помоги мне, Рьян! Пожалуйста! – взмолилась девка.

Молодец неловко похлопал ее по спине.

– Ну чего воешь? Обидел кто?

И подумал: «Ведьму поди обидь! Она сама кого хошь!»

Но это он мыслил так. Тело же реагировало по-своему. Кипятком поднялось из нутра проклятье, тянуло разом и разорвать первого, кто попадется, и лечь у ног лесовки, успокаивая мягким прикосновением. Ладонь метнулась к поясу – нащупать волшебный нож. Колдовства Рьян, конечно, страх как не любил, но нож держал при себе: мало ли что?

Йага же прильнула к нему и помалу затихла. Наконец стало можно разобрать слова:

– Матушка… Захворала она… Все зябла, зябла… А потом…

Мигом вспомнились черные пальцы старухи, седые космы, встающие дыбом. Не прошло просто так для Зорки колдовство.

– Это все я виновата. Не надо было в город ходить… Напугала ее…

Оно вроде и стоило бы рассказать, что бабка не от волнения слегла, а потому что силу свою темную не сдержала и напала на кого не надо. Но Рьян отчего-то молвил иное:

– Чем подсобить-то?

Пожалеет! Как пить дать пожалеет! Но если хорошо подумать, не мешало бы отдарить дочери леса за чародейский нож. Негоже в долгу у Безлюдья оставаться.

– Медуницы.

– Что такое?

– Медуницы, селение на той стороне леса. Меня одну они нипочем не пустят. Никак без тебя! А у них огонь-трава. Я росу с нее соберу на рассвете, отнесу матушке, нашепчу…

– Знать не желаю! – Еще и в колдовстве их поганом разбираться! – Я тебя провожу, а там сама делай, что надобно.

Йага так и просветлела! Вскинулась, и Рьян уж было решил, поцелует. Он бы ее оттолкнул, конечно. До сих пор корил себя, что сам не удержался. Ночью, когда он прильнул к ее губам, то не он вовсе был. То вело его проклятье, оно жарко кипело внутри и рвалось наружу. Теперь Рьян такого не позволит! Однако ж не отпустил. Так и стоял, закаменев, держа ведьму в объятиях. Прервал их грохот и тонкий мальчишеский вой, торопливо сменившийся взрослой руганью: не дело плакать девчонкой! Надобно встречать боль, как мужчина, – матом!

А случилось вот что: сивый лоточник раскачивал топорище, чая вытащить из стены, да каши мало ел, и силенок не хватало. Когда же наконец выдернул, не удержал и угодил обухом по пальцу на ноге. Катался в пыли, постанывал и поминал недобрым словом и того, кто топор в стену кинул, и того, кто вообще его придумал.

Йага поспешила к раненому. Нагнулась, убрала челку с чумазого лба.

– А еще б и добавить, чтоб не лез, куда не просили! – хмыкнул Рьян, вразвалочку приближаясь и подбирая злополучный топор.

Ему отчего-то не нравилось, что ведьма положила голову пацана себе на колени и что-то шептала. Опять беду накликает! Мальчишка же смотрел волчонком. Кабы не сдерживал недостойные мужа всхлипывания, может, еще и отбрехался бы. Рьян ухмыльнулся: сам таким был, еще и похуже. Только одежда дороже да нос выше держал.

– Он палец зашиб!

– Сам вижу. Ничего, до свадьбы заживет. Пусть домой топает.

Рьян запустил топор в прежнее место и попал метко, а лоточник шмыгнул сопливым носом.

– Вот еще! Не пойду я домой, мне еще торговать!

– Нельзя ему идти, – согласилась Йага. – Палец кривым останется. Надобно примочку сделать и полежать. Ты где живешь, друже?

Мальчишка насупился:

– У коровников… Тебе-то что?

– Рьян! Отнесем его!

– Вот еще! Еще чего! – разом возмутились парни.

– Нечего меня, как ребенка… Сам пойду!

– Видишь, он сам пойдет, – кивнул Рьян. – Вот пусть на все четыре стороны и…

Спорить-то он спорил, но уже натягивал на потное тело рубашку. Что-то подсказывало, что с ведьмой ничего и никогда добром не кончается.

– Он меня к тебе привел! Кабы не узнал да не помог, до завтра бы искала!

– И я б о том не печалился!

– А то и вовсе заплутала бы в этом вашем городище!

Вот умора! Нормальный человек страшится в лесу заблудиться, а эта – в городе. И взаправду ведь боится, не врет! Натерпелась страху, пока искала северянина. Небось, из-за каждого угла ждала кровожадного жреца.

Зря ждала – старый хрыч только по праздникам из своих хором выбирается, не удостаивает простых людей вниманием. Рьян свирепо выдохнул через ноздри и поднял пацана на руки.

– Не хочу! Пусти!

Может, лоточник чего и поломал, но брыкаться это ему не мешало.

– Не надо!

Йага ласково погладила его по щеке.

– Ну что ты, что ты? Я помогу!

Тот и унялся. И не понять: ворожба это али горячие загорелые пальцы не с одного Рьяна спесь сбивали. Так они и несли пацана: Рьян – на руках, а Йага за локоть придерживала и шептала, что все хорошо будет. А маленький воришка слушал да верил.

Жил лоточник худо. За коровниками стояла не изба, а развалюха. Крыша просела, ступеньки по косились, двор зарос бурьяном. Рьян сразу решил, что живет мальчишка беспризорником. Нашел пустой домишко и поселился. Но когда вошел, низко пригнувшись, наперво заметил вялый мешок, свисающий с грязного стола. Пригляделся: не мешок вовсе, а человек! Женщина. Волосы светлые, как у их пострела, только еще грязнее, лицом похожа. Мать! И тут только в нос ударило дешевой брагой.