Читать книгу "Фурадор"

Но какое это сейчас имеет значение? Сталь и болезни не разбираются в сортах крови.

Только сейчас Максимилиан заметил, что они идут совсем не по той улице, по которой должны были.

– Эй! – он остановился и посмотрел по сторонам, пытаясь определить свое местонахождение. – Это куда ты меня завел? Зачем мы свернули к Бочонкам?

Цапля озорно заулыбался под маской, даже уши задвигались.

– Ты ведь неспроста у Козодоев крутился, да? – догадался Максимилиан. – Ты знал, что я с рынка пойду?

– Знал, – в голосе Цапли не было и капли смущения. – Я к тебе домой заскочил, а там только тетка эта с глазищами злыми…

– Аба, – машинально поправил Максимилиан. – Домоправительница.

– Да, точно – баба Аба, – Цапля щелкнул пальцами. – Она меня поначалу тряпкой мокрой огрела, и только потом признала. Сказала, что ты на рынок ушел еще утром, а она ждала морковь к полудню, потому, скорее всего, тебя собаки сожрали.

– Точно! К полудню, – сокрушенно вспомнил Максимилиан.

– Вот, – продолжил товарищ. – Но я-то твой друг. Я знаю, где тебя искать, тем более после экзорцизма.

Цапля был единственным, кроме Крюгера, кто знал о проблеме Максимилиана. Где-то после пятой или шестой неудачи с одержимыми молодой Авигнис рассказал товарищу всё, искренне считая, что хуже уже не станет. Тогда тоже навалились горькое отчаяние и страх, не было сил держать эту боль в себе.

Цапля всё выслушал, серьезно и внимательно. Не перебивал, не вставлял свои колкие комментарии, не шутил и не фыркал. Когда Максимилиан замолчал, лишь тяжело и понимающе вздохнул, хлопнул друга по плечу и сказал: «Эй, не вешай нос. Всё будет хорошо. Что бы ни случилось, ты не пропадешь, обещаю».

Вряд ли мальчишка с улицы понимал, о чем именно говорил ему Максимилиан. Но он хотя бы выслушал. Хотя бы не отказался помочь.

И помогал. За что иногда просил сущий пустяк.

– Вон, посмотри, – Цапля указал на дом в конце улицы. – Видишь? Пойдем ближе.

– Ты опять за своё, – недовольно пробурчал Максимилиан, но подчинился.

– Ты просто посмотри! А я за тебя сумку до самого дома донесу! – азартно пообещал товарищ. – А то эк тебя перекосило!

Бочоночная улица была узкой и кривой, с провисшими над головой веревками для сушки белья. Здесь раньше жили бондари, изготавливающие и продающие бочонки, бадьи и корыта. Полгода назад в этой части города свирепствовала чума, на многих заколоченных домах до сих пор болтались обрывки черных тряпок. Многие, пережившие мор, уехали подальше от укоризненно пустых окон мертвых соседей, осталось всего несколько ремесленных дворов.

Дом, к которому пришли мальчишки, ничем прочим не выделялся – одноэтажный сруб с пристройкой, потемневшая и провалившаяся местами солома на крыше, мутный бычий пузырь вместо стекла. За покосившимся штакетником неряшливым ворохом валялись прутья для корзины, к стене привалился упавший шест с остатками защитного знака.

– Вот, – будто представляя, произнес Цапля. – Двор бондаря Зигора. Говорят, когда за одну ночь вся его семья на тот свет отправилась, он рассудком помутнел, всё бросил и ушел куда-то на юг. С тех пор дом тут никто не живет.

– И что ты там найти надеешься? – Максимилиан кивнул в сторону сбитой с петель входной двери. – Там уже до тебя всё подмели.

– Эх, дружище, – с притворной обидой усмехнулся товарищ. – Я же не дурачок какой, чтобы просто так в пустые дома залезать. Когда такое было?

– Напомнить? – Максимилиан позволил себе иронично хмыкнуть.

– Ну, было и было, что теперь? – сразу отмахнулся Цапля. – Раз в год и вистарий[15]15
  вистарий – мелкий чин, служащие приходов – недавние миряне


[Закрыть] с колокольни падает. Но тут – совсем другое дело. Мне один знающий человек нашептал, что у Зигора инструмент был хороший, хваткий. А когда он уходил, то взял лишь котомку с сухарями да флягу воды.

– И тот инструмент, конечно же, всё это время в тайном месте хранится, о котором тот знающий человек тебе тоже нашептал, верно?

– Как же приятно с тобой иметь дело! – рассмеялся Цапля. – Воистину, всё так и есть. Слушай, мы тут дольше болтаем, уже бы дело сделали! Или баба Аба уже не ждет свою морковь?

Он был по-своему прав – Максимилиан зря тратил время.

Можно было сколь угодно насмехаться над авантюрами Цапли, но зачастую для него это был единственный шанс не умереть с голода. В отличие от Максимилиана, имеющего свою нехитрую, но стабильную пайку в доме Крюгера. Цапля никогда его ничем таким не попрекал, но осознание этого факта не давало ученику экзорциста права сказать товарищу «нет», когда тот просил о помощи. Тем более, что Максимилиан действительно мог помочь.

С некоторых пор он видел то, что вовсе не хотел бы видеть.

– Хорошо, – согласно кивнул Максимилиан. – Пойдем.

Цапля обрадованно крякнул, зашагал рядом. Сказал вполголоса:

– Надо успеть глянуть, пока местные не подошли, шею не намылили. А если всё спокойно, то я уж потом, ближе к ночи…

Она стояла возле трухлявой поленницы – высокая стройная женская фигура в плотном черном плаще. Стояла расслабленно, даже как-то заинтересованно, словно увидевший нечто любопытное прохожий. Ее лицо в ореоле коротких черных волос скрывала дымка, мешая рассмотреть черты. Но одна деталь неизменно выделяла ее на фоне общей серости и черноты – нереально яркий красный шарф, повязанный вокруг шеи.

– Стой! – Максимилиан дернул Цаплю за рукав, увлекая обратно. – Назад!

– Почему? – взволнованно спросил друг, таращась в сторону молчаливого дома. – Что ты видишь?

– Не ходи сюда сегодня. А лучше давай неделю выждем, потом еще раз придем.

– Да что случилось?

Максимилиан, с трудом отведя взгляд от странной фигуры, ответил:

– Случилось, что здесь только что кто-то умер.

3

Они расстались возле каменного забора дома Крюгера. Цапля отдал тяжелую сумку, которую, как и обещал, исправно нёс всю дорогу, попрощался и пошагал в сторону рыбацкой окраины. Максимилиан же некоторое время топтался перед входной дверью, с нарастающей тревогой слушая доносящуюся из приоткрытого окна ворчливую ругань бабы Абы. Раньше на него никогда не кричали посторонние, да и дома лишь старший брат повышал на него голос, если Максимилиан брал его вещи. Тем более никогда не кричала прислуга, такое вообще было сложно себе представить. Даже няня, как бы мальчишки ее ни доводили.

Здесь же всё было иначе. И с этим приходилось мириться, потому что Максимилиан не знал, как подобному противостоять.

– Явился! – громко и свирепо констатировала домработница, стоило ему перешагнуть порог. – Тебя где демоны таскали, нелюдь окаянная?

Максимилиан попытался сохранить достоинство, молча вошел в исходящую паром кухню, высыпал на стол содержимое сумки. Повернулся, чтобы уйти, но путь преградила низенькая, широкобедрая домработница. Баба Аба уперла руки в бока, приминая неизменный передник, из-под намотанного на лицо и голову платка на мальчика смотрели гневные серые глаза.

– Где ты шлялся, паршивец, я тебя спрашиваю? – ее голос буквально пронизывал тело Максимилиана, добираясь до трепещущей души. – Я когда тебе сказала вернуться?

– Я был за… – Максимилиан хотел ответить твердо и спокойно, но голос предательски дрогнул, и поспешно пришлось начинать заново. – Я был занят учебой!

– Вот дать бы тебе! – баба Аба замахнулась кулаком с зажатой в нем тряпкой. – То-то была бы учеба, враз запомнил!

Максимилиан стоял как вкопанный и прямо смотрел женщине в глаза. Внутри всё сжалось в предчувствии удара, но он не мог показать ей свой страх.

– Учился он, как же! – баба Аба опустила руку, так и не ударив его, произнесла желчно. – Думаешь, не знаю, что опять со своим вшивым Цаплей собакам хвосты крутил? А мастер Крюгер со своими гостями теперь гуляш без моркови кушать будут! Кушать и приговаривать, какая на кухне работница дурная, даже гуляш приготовить не умеет!

Она все же шваркнула в сердцах тряпкой о край стола, отчего на пол полетели луковицы, фыркнула:

– Иди, доложись, бестолочь! И в порядок себя приведи, срамота неблагодарная!

Отвернулась, яростно швыряя овощи в чан с водой.

Максимилиан будто вышел из-под обстрела лучников, выдохнул и вытер платком лицо под маской.

Интересно, о каких гостях говорила баба Аба? Опять за обрядом пришли?

Очень хотелось забраться в свою каморку под чердаком и просто полежать с закрытыми глазами, слушая шум ветра между черепицами. Но дисциплину нарушать нельзя, дисциплина – скелет человека, как говорил отец.

Прежде чем идти к учителю, Максимилиан оглядел себя. Он действительно где-то умудрился испачкать рукав куртки и навешать на штаны колючие клубни репейника.

Почистился, еще раз оглядел себя. Пересек короткий коридор и толкнул тяжелую дверь в гостевой зал.

Обычно здесь царил полумрак, а на фоне мерцающего камина четко выделялся профиль дремлющего в кресле Августа Крюгера. Сейчас небольшая комната, пусть немного, но все же оправдывала свое название – освещенная двумя масляными лампами, с обеденным столом по центру, на котором исходили паром закопченный чугунок с ароматной кашей и глиняная «утка» с гуляшом, поблескивали гранями темные винные бутылки, бугрились боками яблоки на блюде.

Максимилиан сглотнул слюну, а в животе требовательно заурчало. Он и не подозревал, какой голодный.

У камина, в креслах друг напротив друга, сыто потягивали трубки мастер Крюгер и его старый товарищ, изредка захаживающий в гости – почетный судья Артариус. При появлении ученика мужчины прервали разговор, судья приветственно приподнял бокал с вином. На нем была дорогая полумаска из толстой красной кожи, на длинных седых усах мерцали бордовые капли.

– Господин судья, – юноша вытянулся, коротко кивнул, приветствуя гостя.

Тот чуть кивнул.

Максимилиан повернулся к Крюгеру.

– Господин учитель, я вернулся. Будут ли для меня какие-то указания?

– Да, будут, – сухо ответил ментор. – К нам пожаловали мой друг со своей юной подопечной. Пока у нас тут беседа, займи чем-нибудь нашу гостью.

И добавил, словно улавливая желание ученика:

– Поешь потом.

Максимилиан машинально ответил:

– Хорошо, господин учитель.

А сам посмотрел по сторонам, пытаясь понять, о ком именно говорил Крюгер.

– Лотти! – громко позвал судья, перегибаясь через ручку кресла. – Где ты? Подойди, девочка моя!

За спиной Максимилиана раздался тихий шорох, будто ветер перевернул страницу книги. Мальчик повернулся на звук и больше не смог отвести взгляд, застигнутый врасплох восхищением.

Девочка казалась самым прекрасным существом, что он видел за последнее время. Тонкая, хрупкая, в длинном платье цвета топленого молока, с поясом из голубой ленты и бантом позади. Воистину солнечные волосы цвета спелой пшеницы завивались в ниспадающие на худые плечи кудри. Лицо закрывала тонкая шифоновая вуаль золотистого цвета, удерживаемая двумя маленькими серебристыми заколками и тонким серебристым кольцом вокруг шеи.

Девочка сделала небольшой книксен Максимилиану и, оставив легкий цветочный аромат, подошла к судье. Замерла, сложив руки за спиной и покорно опустив голову.

Солнечный зайчик в темном лесу! Яркая певчая птица среди ворон!

Максимилиан вдруг почувствовал себя неподобающе одетым, неопрятным, неухоженным. Он смутился, щеки его зарделись. Порадовался, что на нем маска.

– Моя Лотти, – довольно оскалился Артариус. – Услада для глаз, не правда ли?

Максимилиан машинально кивнул, поздно сообразив, что вопрос предназначался не ему.

– Отрадно, что у вас такие хорошие прачки, – по-своему отреагировал Крюгер. – Я неделями в одном хожу, лишь бы не отдавать вещи этим белоручкам из вистарок. Они не то что пятна застирать, дыру заштопать не умеют!

– Вашими молитвами, дорогой Август, – принял похвалу судья. – Только моя племянница не только одеждами видна. Лотти для своих пятнадцати годков необычайно умна и эстетически развита. Она прекрасно музицирует, поет и рисует.

– Вы меня, право, смущаете, дяденька, – голос у девочки оказался мягким и нежным. – Мои таланты весьма посредственны.

– Вся в мать, – довольно крякнул судья. – Та тоже образец скромности и почтения.

– А это вот Рэкис, – вяло махнул пальцами Крюгер, не поднимая головы. – Мой, так сказать, подопечный… Впрочем, ты его знаешь.

Максимилиан царапнул пренебрежительный тон учителя, но не подал виду, приосанившись и коротко кивнул.

– Рэкис, покажи юной госпоже сад, – предложил Крюгер. – Или вид из окна…

Судья вежливо рассмеялся, взглянул на Максимилиана:

– Ступайте, юные души. Мы тут пока с господином главным экзорцистом партейку-другую раскидаем.

Максимилиан вновь кивнул, повернулся к девочке, сделал приглашающий жест. Девочка согласно кивнула и пошла к выходу из зала.

Они не проронили ни звука до самого сада, расположенного на заднем дворе дома. Лотти шла неторопливо, позволяя Максимилиану открывать перед ней двери и указывать путь. А мальчик попросту не знал, с чего начать разговор. В его недолгой жизни было всего несколько девчонок, с которыми он общался – двоюродные сестры-близняшки с несносным характером и писклявыми голосами, угрюмая дочка поварихи в Стоунгарде и совсем мелкая немая пигалица, попрошайничающая возле библиотеки и смешно радующаяся, когда Максимилиан приносил ей объедки с обеденного стола.

Лотти была другой, и в ее присутствии Максимилиан испытывал странное, непреодолимое смущение. Он отчего-то боялся произвести плохое впечатление, ляпнуть какую-нибудь глупость или чем-то обидеть девочку.

Он видел ее впервые, но уже боялся не понравиться. Как такое возможно? Почему?

Они вышли на улицу, на небольшой островок зелени, зажатый глухими стенами домов и внутренней стеной храма Ордена Фурадор. Несколько яблонь, на которых уже начинали желтеть листья, несколько розовых кустов, закольцованная песчаная дорожка и маленькая беседка с лавочками – вот и весь сад. Максимилиан не видел в нем ничего интересного, поэтому даже не знал, что тут можно показывать.

– Это наш сад, – глухо пробубнил он, застывая в мысленном смятении.

Что делать дальше?

Лотти прошла вперед, подметая подолом опавшую листву. Осмотрелась, будто стояла в центре какого-то громадного зала, подняла руку и тронула пальцами свисающую ветку дерева. Произнесла вдохновенно:

– Как красиво.

Максимилиан удивленно окинул взглядом сад, будто мог что-то не заметить. Неопределенно пожал плечами.

– Я беру уроки изящных искусств у госпожи Мариэллы, – продолжила Лотти. – Она учит, что прекрасное есть во всем, нужно только увидеть.

Максимилиан чуть было не сказал, что самое прекрасное в этом саду – это Лотти, но вовремя прикусил язык, покраснел от собственных мыслей, ответил невпопад:

– Мне нравится беседка.

Девочка отпустила ветку, повернулась к нему. Максимилиан отвел взгляд.

– У вас интересное имя, – сказала Лотти. – Что оно означает?

Максимилиан не был готов, что речь зайдет о нем. Замешкался, ответил:

– Рэкис? Ну, это на языке нагов. Означает «рок, судьба».

Девочка удивилась:

– Вот так? Любопытно. Очень звучное и странное имя – Рэкис. Будто раскаты далекого грома.

Мальчик зачем-то пояснил:

– Это не настоящее имя…

– Конечно, ненастоящее! Использовать настоящее имя с незнакомцами очень легкомысленно! – уверенно произнесла девочка.

– А что означает имя Лотти? – решил поддержать беседу Максимилиан.

– Шарлотта, – девочка сделала шутовской реверанс. – Лотти – это сокращение.

– Тоже ненастоящее? – на всякий случай спросил Максимилиан.

– Конечно! – девочка рассмеялась.

Рассмеялся и юноша. Ему вдруг стало легко и весело.

– А вы действительно учитесь на экзорциста? – Лотти пошагала по тропинке.

– Да, – Максимилиан зашагал рядом. – Учусь.

– И скоро станете самым настоящим охотником на призраков?

– Ну, не скоро… И охотой на призраков занимаются гостальеры, а экзорцисты изгоняют паразитов из одержимых людей и предметов.

– Любопытно. А я помогаю Обществу Светлых Дев вышивать для наших воинов платки и знамена.

– Общество Светлых Дев? – переспросил Максимилиан.

Он о таком никогда не слышал.

– Да, в Калинтине. Это далеко, на юге.

Насколько Максимилиан помнил, Калинтина была соседней со Стоунгардом провинцией, вотчиной «хмельных» домов, живущих виноделием. С наступлением Последних дней виноградники начали хиреть, плоды больше не наполнялись солнечным соком, становились невыносимо кислыми.

– Бывали там, Рэкис? – спросила Лотти.

– Нет, но я жил в Стоунгарде вместе с семьей.

– Любопытно. Чем ваша семья занимается?

– Занималась. Отец служил в Ордо Радиус[16]16
  Орден Радиус – Орден занимается вопросами веры, еретиками (инквизиторы) и борьбой с враждебными практиками (венефиканцы).


[Закрыть], мать вела хозяйство. Они, и брат, погибли несколько лет назад.

Девочка охнула, прижала тыльную сторону ладони к лицу.

– О, простите меня великодушно! Я не знала!

Она потянулась к Максимилиану и тронула его за запястье.

– Мне так вас жаль, бедный Рэкис.

Максимилиан благодарно качнул головой, но решил сменить тему, не желая бередить болезненные воспоминания.

– А как вы оказались в Ноиранте? – спросил он. – Это довольно далеко от Калинтины.

Вуаль хоть и скрывала лицо девочки, но сквозь нее был виден изгиб губ и движение ресниц. И как сумел понять Максимилиан, вопрос почему-то опечалил ее.

Впрочем, голосом Лотти себя не выдала:

– Семейные обстоятельства, – как ни в чем не бывало ответила она.

И тоже сменила тему:

– Дядя сказал, что вы бывали в Пустошах. Расскажите, это страшно любопытно! Правда, что там живут птицы, что летают наоборот?

Они гуляли по саду почти до вечернего колокола, болтая обо всем на свете. Шарлотта так много знала, так по-взрослому рассуждала, что Максимилиан порой ловил себя на мысли о собственной незрелости. Девочка даже позволила себе несколько нравоучений, к примеру, указав на то, что на улице похолодало, и что он, как истинный рыцарь, мог бы предложить ей свою куртку или что-нибудь из дома.

Максимилиан тут же принялся грызть себя за нерасторопность, но воспринял слова новой знакомой с благодарностью, принимая их как совет, а не укор.

Время пролетело незаметно, он даже ни разу не вспомнил о собственном голоде. Он впервые за долгое время мог говорить с кем-то на том языке, к которому привык в Стоунгарде. Будто бы и не было грубости и скабрезности, заполнивших его нынешнюю жизнь, а была лишь смешливая и светлая девочка, разговоры о книгах, картинах, путешествиях и высоких порывах.

Когда Лотти позвали, Максимилиан вдруг понял, что отчаянно не хочет, чтобы она уходила. Испугался, что как только ее светящаяся фигура исчезнет за порогом, он ее больше никогда не увидит. Подался вперед, ведомый отчаянием и надеждой, позволил себе коснуться локтя девочки.

Она обернулась. Улыбнулась.

– Давайте дружить, – выдохнул Максимилиан.

– Давайте, – просто ответила девочка и скрылась вслед за пьяно покачивающимся судьей Артариусом.

А Максимилиан остался, глупо улыбаясь. И даже новые нападки бабы Абы, нудные понукания ментора, вернувшаяся боль и отвратительная горечь «бессонных» трав не смогли в тот день отнять у него поселившееся в душе пушистое и теплое счастье.

4

Максимилиан уже давно не видел снов. Во снах обитали чудовища, неумолимые охотники, вылезающие из самых глубоких и темных миров. Во снах душа попадала в их владения, и горе было тому, чье истинное имя они знали, чье лицо видели.

Максимилиан уже бывал во власти чудовищ. Они знали его имя, видели лицо.

Когда-то, в Пустошах, ему вшили под лопатку самоцветный оберег, ловушку для паразитов. Без него Максимилиан не смог бы пересечь мертвые земли. Камень сражался до последнего, скрепляя плоть и душу тончайшими ростками, всё сильнее и сильнее подвергаясь темному вторжению. Хороший камень, подаренный капитаном Равсом. Только его не успели вовремя извлечь, и он треснул от переполнивших его паразитов, начал отравлять своего юного хозяина. Уже после его вырезал светочей Дамас, и Максимилиан очень долго приходил в себя, балансируя на грани жизни и смерти. Но, должно быть, вычистили не всё, раз до сих пор не прошли боли, не исчезли странные видения.

Максимилиан свыкся, научился терпеть и глушить боль в особенно тяжелые дни. С пугающим удивлением осознал, что порой может видеть темных сущностей, скрытых от чужих глаз. Понял, что приобрел некий иммунитет к пытающимся захватить его тело призракам.

Но сны – в них душа путешествовала обнаженной, без амулетов и оберегов. Там не было никакой защиты от вьющихся тварей, и если спящий не озаботился дополнительными мерами безопасности, то очередной кошмар мог запросто закончиться безумием или одержимостью.

Поэтому Максимилиан, как и прочие освободившиеся от власти темных сущностей, вынужден был постоянно пить горький «бессонный» отвар, разбивая ночи на череду беспамятства и пробуждений. Всё ради того, чтобы не видеть сны.

По утрам приходилось платить состоянием неверной реальности, когда после пробуждения Максимилиан не сразу осознавал, что уже не спит. Болела голова, глаза отказывались открываться, и приходилось подолгу мочить голову в кадке с холодной водой, растирая шею и затылок. В себя он приходил лишь после того, как ходил «до ветра» в уличный нужник, хватая полной грудью отрезвляющий осенний воздух.

Но сегодня было особенно серое утро, и когда они с ментором вышли из дома, Максимилиан до конца так и не проснулся. В желудке плескалась холодная похлебка, мысли бесцветными лохмотьями хватались за проплывающий мимо пейзаж. Засмотревшись на блестящий диск Церкви Света Единого, мелькающий среди крыш, не сразу понял, что Крюгер разговаривает с ним.

– … слишком много дури в голове, – уловил он обрывок фразы. – Тебя нужно колотить, как старое одеяло, пока всё не вылетит прочь! Вот прямо колотить, а не ждать милости, пока соизволит само дойти. Не выходит через голову, так будем через хребет.

Максимилиан нахмурился, пряча голову в плечи. Некоторое время назад, еще в самом начале обучения, Крюгер уже пытался пороть его, вбивая науку силой. Юный Авигнис, не привыкший к такому обращению, тем не менее стойко выносил все удары, искренне считая, что учителю лучше знать, как правильно. Но когда понял, что побои не приносят ничего хорошего, только боль и обиду, отказался ложиться на скамью. В тот раз ментор сломал об него свою трость, пытаясь усмирить молодого упрямца. После чего, в сердцах, дал Максимилиану хорошую пощечину, чем выбил сознание из еще неокрепшего тела. Мальчик упал, разбил себе голову и несколько секунд лежал без дыхания. Когда баба Аба привела его в чувство, то Максимилиан впервые увидел в глаза учителя нечто, похожее на уважение.

С тех пор ментор перестал его бить. Впрочем, причин для этого ученик экзорциста не давал – учился исправно, не хулиганил без меры и показывал выдающиеся результаты на практике. Крюгер даже выдал ему несколько лестных эпитетов с явной гордостью.

А потом нашла коса на камень – оказалось, что подающий надежды подопечный не может пройти Лабиринт, неотъемлемый элемент в работе фурадора. С тех пор между ними будто вшивая кошка пробежала.

– Ты – позор моей старости, – бубнил ментор, сипло дыша под маской. – Десяток лучших экзорцистов выпустил я в этот мир, но все будут вспоминать именно тебя!

– Вы – хороший учитель, господин! – искренне возразил Максимилиан. – Дело во мне.

– Молчи, – отмахнулся экзорцист. – Лучше думай, как обряд проводить будешь. И, видит Свет, лучше бы у тебя сегодня всё получилось.

– Я сделаю всё возможное, господин учитель!

Дальше шли молча, угрюмо шлепая по лужам. Каждый думал о своем, и Максимилиан заранее возненавидел этого день.

Навстречу попалась небольшая похоронная процессия – сгорбленный мужчина нес на плече небольшое тело, замотанное в саван. За ним брели причитающая старуха и маленькая девочка, ведущая под руку слепого старика.

Мужчина поклонился Крюгеру, попросил благословения. Экзорцист не отказал, как никогда не отказывал просящим.

Дом, в котором предстояло проводить обряд, они заметили издалека. Остроконечный купеческий дом с яркой черепицей и светлыми декоративными рейками на фасаде возвышался над редкой толпой зевак, собравшихся у забора. Даже с другого конца улицы было слышно доносящиеся женский визг, звуки бьющейся посуды и глухие удары.

Из толпы выбежала женщина в чепчике и полотняной маске, разрисованной символами Света, бросилась навстречу.

– Сюда, господин люминарх! – затараторила она. – Господин Хёрш просил вас сразу отправить к нему!

Экзорцист позволил проводить себя сквозь притихшую толпу ко входу во флигель – небольшую пристройку с добротной печной трубой и коновязью. Женщина в полупоклоне указала на входную дверь, сама дальше не пошла. Крюгер замешкался, бросая взгляд на дом, из которого доносились женские крики. Толкнул дверь, и они с Максимилианом вошли во флигель.

И почти сразу же остановились перед спинами столпившихся за порогом мужчин. В нос ударил застоявшийся запах пота и крепкой браги, глаза заслезились от густого дыма молельных палочек.

Мужчины расступились, и взору предстала небольшая комната, более всего напоминающая трактир в церкви. Дальнюю стену густо украшали образы Света Единого, вырезанные из дерева, отлитые в серебре, нарисованные на холстах и прямо поверх побелки. Под стеной, засыпав подставки толстым слоем пепла, в большом количестве дымились палочки для вознесения молитв, отчего воздух мерцал и искажался. На полу, в липких винных лужах, валялись кувшины и бутыли, обглоданные кости и прочий мусор. Среди засаленных меховых шкур, наброшенных поверх мебели, ворочался тучный мужчина в обнимку с полуголой девицей. Лицо мужчины покрывал разноцветный грим, в бороде застряли куски салата, на толстых пальцах поблескивали дорогие перстни.

– Куда прешь? – повернулся к Крюгеру один из мужчин с кинжалом на поясе и пивной кружкой в руке.

– Это светлик[17]17
  светлик – просторечное название служителей церкви Света Единого


[Закрыть], что духов изгоняет, – признал кто-то фурадора. – Эй, господин Хёрш! К вам церковник пришел!

– Так пусть проходит сюда! – рука разукрашенного бородача ткнула перед собой. – Или что, мне к нему идти?

Максимилиан зябко поежился. Он терпеть не мог пьяных, да еще и обличенных властью людей. Судя по всему, господин Хёрш когда-то был довольно процветающим торговцем со своей охраной и, возможно, караванами, а потом, по какой-то причине, не успел покинуть оказавшийся в окружении Ноирант.

– Слышишь, светлик, – один из мужчин изобразил уважительный полупоклон. – Проходи, давай.

Мастер Крюгер остался стоять, постукивая пальцами по навершию трости. Служителей Ордена Фурадор сложно смутить или испугать, они встречаются с таким, что иным смертным в кошмарных снах не приснится. Но даже Максимилиан за свою недолгую практику успел понять, что порой родственники ведут себя хуже одержимых, и от их гнева не помогают ни Слова, ни самоцветы.

Однако Август Крюгер тоже был не последним человеком в городе и не собирался вести разговоры с каким-то перепившим торговцем.

– Рэкис, мы уходим, – коротко и громко приказал он, разворачиваясь.

Максимилиан с облегчением повернулся к выходу, но тут охрана господина Хёрша возмущенно взревела, лязгнули ножны кинжалов. Кто-то большой и мрачный закрыл собой дверной проем, опустил тяжелую ладонь на плечо юноши.

– Куда собрался? – взвизгнул торговец, вываливаясь из кресла и пошатываясь вставая на короткие ноги. – Это я тебя сюда вызвал, слышишь? Да я в вашу богодельню столько золото занес, сколько ты никогда не видел!

Крюгер хмуро молчал, поблескивая злыми глазами из-под маски.

Лицо торговца под слоем грима плыло и морщилось, рот то сжимался, то плаксиво искривлялся.

– Что смотришь? – выдохнул он. – У меня беда, имею право. Не тебе меня судить, старик.

Он сгреб со стола кувшин, закинул голову, вливая в себя остатки вина.

Максимилиан, затаив дыхание, ждал развязки ситуации.

Господин Хёрш отлепился от кувшина, вытер губы тыльной стороной ладони. Тяжело плюхнулся обратно в кресло, придавив взвизгнувшей женщине ногу. Замахнулся на нее, но икнул, ссутулился, дернул плечами, затих. И будто бы уснул – лица не было видно за ниспадающими сальными волосами.

Наверное, Крюгер мог бы начать угрожать, а то и пустить в ход трость, уверенный в том, что никто не тронет известного экзорциста – такие выходки вполне в его характере. Но вместо этого старик просто спросил:

– Жена?

Голова торговца часто закивала, потом раздался долгий и протяжный вздох, а потом господина Хёрша словно прорвало:

– Да, моя Гризи, Гризельдочка маленькая, – его язык заплетался, но в голосе сквозило нежностью. – Такая вся для меня, вся чистенькая, мягонькая, будто тесто парное. Я ноготочка ее махонького не стою, овечки моей беленькой. А тут горе такое, смертное, подлое…

Наверное, он мог бы причитать и далее, но Крюгер сухо приказал:

– Рассказывай.

Господин Хёрш замычал, будто мучительно вытягивая из хмельной головы нужные слова.

– Да чего рассказывать-то? – наконец пожал он плечами. – Жили душа в душу, горя не знали. Я, бывало, озорничал немного…

Он хлопнул девицу по голой ляжке.

– Но то так, баловство, от доли тяжелой купеческой. Покуражусь чуток, но всё одно к ней, к овечке своей возвращаюсь…

– Когда стала проявляться одержимость? – беспардонно перебил его Крюгер.

– Дня четыре как, – пояснил один из охранников.

– Пять, – возразил другой. – Как курей дохлых нашли.

– Так то куница подавила!

– Сам ты куница!

– А ну цыц! – рявкнул торговец. – Раскудахтались. Пятый день ужо, светлик. Как амулет ейный пропал, так и началось. Я на обереги-то не скуплюсь, самое лучшее покупаю, благо сам возил, знаю что к чему. А тут вечером смотрю – амулета нету. Я ж еще, дурак такой, бранить ее начал, мол, потеряла. А она вдруг плакать начала. Никогда не плакала, а тут начала.

– Дальше, – поторопил экзорцист.

– Волосы у нее начали выпадать, вот что дальше! – огрызнулся торговец. – Что ты меня как коня понукаешь, а? Плетей захотел?

– Я пришел работать, а не байки у камина слушать, – в тон ответил Крюгер. – Чем дольше мы тут сопли разводим, тем хуже супружнице твоей становится. Хочешь помочь – соберись и переходи к сути.

Было видно, как нервно бегают глаза у охранников, как затихла девица, натянув на плечи шерстяной платок.

– Волосы у нее стали выпадать, – глухо заговорил торговец, подчинившись. – И зубы кровили, аж подушка алой становилась. Я лекарку вызвал, та какие-то притирки прописала. Потом скотина неожиданно кровавый пот подхватила, сгнила за пару дней. Стуки по дому, вещи падают, мерещится всякое. Ночью просыпаюсь, а она стоит в ногах зубы скалит.

Словно в подтверждение его слов ветер донес пронзительный визг, переходящий в рёв.

– Потом – вот, – торговец махнул рукой в сторону дома. – Бьется в койке, будто рыба на берегу, говорит не по-нашему. Всякое непотребное с собой делает, вспоминать стыдно. Ночами домашних кто-то незримый душит, кусает и царапает. Я как всё до того дошло, сюда схоронился, домашние по родне разбежались. За вашими послал. А с ночи вот такое началось. Я ребят посылал в дом, еле назад выбрались… Ежели уж ты, светлик, не справишься, то тогда уж…