Текст книги "Вид с метромоста (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vid-s-metromosta-sbornik-91454.jpg)
Автор книги: Денис Драгунский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Мы простимся на мосту
этнография и антропология
Во Флоренции, на набережной реки Арно, на стене старого моста, который так и называется Ponte Vecchio и весь состоит из домов, я увидел связку «замочков любви» – совсем как в Москве, с сердечками и именами.
Но мне захотелось сделать такой снимок, чтобы были видны не только эти замочки, но и стена моста, и река Арно, и противоположный берег.
Я стоял почти у угла, который был образован каменным парапетом и стенкой моста. Лучше всего было бы снимать от самого угла. Но в самом углу, в желанной для меня точке, стояла парочка – юноша и девушка. У их ног стояли рюкзаки. Они прощались. Говорили друг другу то ли «addio», то ли «arrivederci».
Ладно, думаю. Сейчас они уйдут, и я стану на их место. Потому что народу на набережной довольно много. И все смотрят на реку и мост. А мне вот приспичило именно с угла снимать.
Вижу, ребята, наконец распрощались. Надевают рюкзаки. У девушки поменьше, у парня побольше. Вздернули их на спины, шевельнули плечами.
Вроде бы всё.
Но тут парень вдруг обнял девушку и попытался поцеловать. Она стала отворачивать лицо, заслоняться рукой и вообще всячески вырываться из его объятий. И даже говорила что-то вроде «No! No!», гневно сверкая черными глазами. Но тут он всё-таки исхитрился поймать ее губы и впился в них поцелуем. Она тут же прикрыла глаза и обвила его шею руками.
Они начали целоваться, безотрывно и долго, не разнимая губ, тиская и гладя друг друга, вцепляясь пальцами в плечи, слегка постанывая (она) и явственно урча (он), и рюкзаки сотрясались на их плечах, и тихонько булькала вода в литровой пластиковой бутылке, которая была воткнута в наружный карман рюкзака.
Я ждал теперь просто из принципа.
Ведь если десять минут простоял, глупо уходить, правда же?
Вечерело.
По парапету набережной ползали муравьи. Их было много. Но гораздо меньше, чем туристов. Я подумал: если человек – самое распространенное животное на планете, то неужели это касается и муравьев тоже? Нет, не может быть!
Наконец я снова услышал сбоку долгожданное «addio».
Они ушли, побежали в разные стороны.
А я наконец дорвался до угла и сделал снимок.
Мне в моем метро никогда не скучно
этнография и антропология
Полночь. Но в вагоне еще много народу.
Напротив – среди кроссовок, кедов и сапог – вдруг бальные черные шелковые туфельки с бантиками.
Красивая, явно к случаю сделанная прическа. Черное весьма короткое платье. Светлая накидка на плечах.
Стройные ноги. Ухоженные руки.
Лет – ближе к семидесяти.
Напротив меня сидят две женщины.
Одной лет двадцать пять – тридцать, не больше.
Светло-русые волосы с совсем выбеленными прядками, до плеч и даже длиннее, впереди спадают на грудь. Из-под волос поблескивают серьги.
Большие прямоугольные очки с чуть скошенными книзу уголками. Лицо очень аккуратное, собранное. Шея замотана тонким шарфом, прикрывающим рот. Черная куртка. На левой руке гладкое золотое кольцо, похожее на обручальное, но на среднем пальце; а на правой, на безымянном, кольцо с камешком. Руки крупные и изящные, короткие аккуратные ногти. В левой руке сжимает мобильник, правой рукой держит книгу, уперев ее в сумку – замшевую, с кожаным ремешком.
Выношенные джинсы с сильно протертыми коленями – протертости явно не дизайнерские, а натуральные. Черные старые сапоги с забрызганными носами. На книге написано «Мэри Хиггинс Кларк».
Рядом женщина лет сорок – пятьдесят. Крашенные в рыжину длинные волосы, выстриженная косая челка падает на правый глаз – левая часть лба открыта, а правая вместе с глазом закрыта совсем. Крупные черты лица. Большой нос.
Дремлет, обняв клеенчатую сумку.
Очень большие и некрасивые руки безо всякого маникюра. Просторная бело-серая накидка, серая суконная юбка с белой полосой. Черные ажурные чулки, короткие ботики – замшевые, с искристыми металлическими висюльками. На накидке одна большая пуговица тоже бело-серая, то есть в одежде виден какой-то художественный замысел.
В молодости, наверное, считалась «видной», а то и «яркой».
Днем.
Напротив меня сидит девушка со свежим, чуть обветренным лицом. Зеленые глаза. Красивые пухлые губы, чуть курносый нос. Сильные пепельно-золотистые волосы туго зачесаны назад и стянуты на затылке простым шнурком. И еще одна прядка удерживается стальной заколкой. Она полноватая, но очень стройная и подтянутая. Тонкая талия – это подчеркивает тесная темно-бежевая куртка чуть-чуть военного вида, с отворотами и погончиками. Под курткой расстегнутый воротник бирюзовой блузки. На руке серебряное колечко с вензелем. Черная юбка до колена. Светлые чулки. Рыже-бежевые сапоги.
У нее спокойное, уверенное и даже смелое лицо. Мы случайно встретились глазами и стали, что называется, играть в гляделки. Она смотрела на меня довольно долго, потом чуть улыбнулась и отвела взгляд.
Ее соседка с лицом тонким, бледным, но тоже как будто загорелым. Черные глаза, изогнутые брови. Пышные и волнистые темные волосы, целая грива, чуть ли не до локтей. Довольно худая. Черное, застегнутое под горло, короткое драповое пальто, из-под него видна длинная черная юбка в крупный белый горошек. Светлые чулки, черные ботики.
Смотрит тоже уверенно, но при этом немножко в себя.
У обеих на левой стороне груди большие черные таблички с белыми, издалека видными буквами.
У первой, зеленоглазой:
«Сестра Гровер».
У второй, с пышными волосами:
«Сестра Хьюз».
(И внизу мелкими буковками: «Церковь Иисуса Христа Святых последних дней». То есть мормоны. В смысле, мормонки).
Поздно вечером.
В вагон входит девушка в короткой куртке, лиловая футболка из-под куртки налезает на брюки. Девушка на ходу читает, садится, не переставая читать. Книга называется: «Георг Зиммель. Избранное. Созерцание жизни». Читает, отмечая строки ногтем, как Евгений Онегин.
Через две остановки девушка встает и, не отрываясь от книги, выходит из вагона. Вижу, как она медленно идет по платформе, уставившись в книгу.
Спускаюсь по эскалатору.
Слышу – кто-то насвистывает старую мелодию. По встречному эскалатору вверх едет молодой человек примерно двадцать пять лет. На нем темно-бордовый твидовый, в мельчайшую клеточку, пиджак. Светлые, слегка волнистые волосы. Сложив губы трубочкой, он свистит: «Где-то на белом свете, там, где всегда мороз, трутся спиной медведи о земную ось… Ля, ля-ля-ля-ля, ля-ля, вертится быстрей земля…» И прическа у него тоже из шестидесятых. Вылитый Шурик из «Кавказской пленницы».
Чудеса.
Полгода назад, наверное.
Едем с женой в метро.
Поздний вечер, около одиннадцати. Напротив замечательная компания. Мужчина и две женщины. Всем около шестидесяти.
Изящно и дорого одеты. Женщины в тонких драповых пальто, шелковые косынки на шее, очень аккуратные прически-укладки, ненавязчивая косметика. Пальто распахнуты, видны отличные костюмы английского стиля. Брошки а-ля Олбрайт. Золотые часики у одной современные, у другой подчеркнуто старинные. На пальцах помимо обручальных еще разные скромные, но непростые кольца: у одной брильянтовая «маркиза», у другой камея. Ухоженные ногти, стройные ноги в прозрачных чулках. Сдержанного фасона туфли на невысоких каблучках. На одной красивые очки на тонких ажурных дужках. Держат в руках такие, как бы это выразиться, «бизнес-сумочки»: то есть это дамская сумка, но и лист бумаги А-4 туда входит; мини-портфель.
А мужчина – тот вообще. Седой, коротко стриженный, улыбчивый. Отличный темно-темно-синий костюм в тончайший рубчик, белая сорочка с запонками, красный галстук без узоров тоже с заколкой. Распахнутый светлый плащ, классические ботинки. Плоские часы. Руки с холеными заостренными ногтями, обручальное кольцо и мужской перстень с черным камнем. Чуть выдвинул одну ногу, которая, наверное, худо сгибается. Между коленями поставил трость с удобной рукояткой, не палочка из аптеки, а нечто старинное, отцовское или даже дедушкино. Рядом на скамейке портфель из матовой кожи с пряжками.
Они громко разговаривают. Мужчина красиво жестикулирует своими красивыми руками, делает круглые жесты, отводя большой палец. Дамы слушают. Иногда смеются. В разговоре всё время чьи-то имена и отчества. «Сергей Николаевич выступил, а Артур Степанович ему ответил, но тут Василий Яковлевич вмешался, и…»
– Красавцы, – шепчу я жене на ухо.
– Ага, – кивает она. – Но не местные.
– А какие? – я удивлен.
– Региональная научная элита, – шепчет она. – Клянусь. Ставлю шоколадку против жвачки.
А там продолжается разговор: «Ну и все, восемь испорченных бюллетеней! Пять „за“, пять „против“, так что пролетел, пролетел!» – смеются дамы.
В ходе разговора мужчина достает из портфеля журнал, листает, что-то показывает дамам. Так и есть! «Ученые записки N-ского государственного университета».
Дальше разговор заходит о гостинице, куда они сейчас направляются. Гостиница им нравится. И банкет (с которого они едут) понравился тоже.
Наверное, декан – или даже проректор – и две заведующих кафедрами.
На конференцию приехали.
Совсем поздний вечер, осень прошлого года.
В метро напротив меня две девушки. То есть две молодые женщины, совсем молодые, лет по двадцать. Самое большее – по двадцать два.
Крупные, рослые, плечистые, бедрастые, лыткастые то есть с сильными рельефными икрами, которые видны сквозь трикотажные брючки одной и заношенные джинсы другой. Обе в разношенных, со сбитыми носами, коротких сапогах сорокового, наверное, размера. У той, что в джинсах, сапоги коричневые. У той, что в трикотажных брюках (почти трениках), – бывшие черные, посеревшие.
На обеих пуховики и тощие пестрые шарфики. Без шапок. Клеенчатые сумки на коленях. У одной в руке мобильник маленький, старый, треснутый, заклеенный скотчем.
Она получила смску, показывает подруге. Та толкает ее локтем в бок, что-то шепчет прямо в ухо.
Обе смеются. У них веселые, обветренные, румяные лица. Короткие брови, толстые носы. Обветренные губы. Светлые глаза. Тонкие русые волосы.
Руки. Большие, красные, в цыпках, с въевшейся чернотой под широкими и плоскими, будто бы разбитыми ногтями. Потрескавшиеся пальцы. Ни следа лака, ни колечка. Как будто они работают на штукатурке без перчаток, или рубят дрова, или работают в огороде, или и то, и другое, и третье.
Я такие руки последний раз видел лет двенадцать назад, когда в дальнем городе на окраине ехал в маршрутке. Вот там, в заводском районе, такие женские руки передавали деньги водителю – широкие, пошорхлые, с короткими ногтями.
И вдруг в Москве. На Сокольнической линии. Среди чистой, так сказать, публики.
Старое, из пионерского детства, чувство уважения и симпатии к рабочему человеку. Мысль: «Хорошие какие девушки».
Простить, забыть
в соседнем зеленом дворе
У Дорофеевой были длинные ногти. На руках и на ногах. Особенно на ногах. Поэтому она носила обувь сорок третьего размера. А когда совсем тепло – босоножки со специально надставленной подметкой. В носках, чтобы люди не засматривались. Но если совсем жарко, носки снимала. И вот так приходила в школу – она училась в десятом классе.
Ребята были тактичные. Не обращали внимания.
Хотя ногтищи были ой-ой-ой. Особенно на больших пальцах – четыре сантиметра, острые и красные, с синими крапочками. Но ребята и не такое видали. Например, Лазарева раз в две недели меняла тату на спине ближе к попе и всем показывала, парням в том числе. Но без результата. Смотрели, хвалили, но никто даже не потрогал, не говоря, чтобы в кино пригласить.
То есть ребятам было всё равно.
Но кому-то, наверное, мешало.
Однажды поздним майским вечером Дорофеева шла домой от подружки и пошла двором – у них был большой зеленый двор, с кустами, дорожками и лавочками. Тут на нее и налетели. Шесть человек. Сзади за шею, зажали рот, повисли на руках, усадили на лавку, кто-то сел ей на колени, и Дорофеева почувствовала, как с нее стаскивают босоножки и носки.
Начали стричь ногти. Она подергалась, потом успокоилась. Они все были в масках. На коленях у нее сидела явно девка. Дорофеева потянула носом. «Эрмес», «Жарден сюр ле Нил». Анисимова! Никто больше этой сладкой дорогущей дрянью не душился. Ногти уже почти состригли. Дорофеева извернулась и зубами сорвала с девки маску. Так и есть! Анисимова соскочила, все побежали, но Дорофеева успела пнуть босой ногой в морду того, кто стриг, – не успел вскочить, гад, и повалился кубарем назад. Дорофеева прыгнула и наступила ему – оказалось, ей! Зайке Люткиной! – ногами на живот и грудь и крикнула убегавшим:
– Стоп, хуже будет!
Они остановились, и она объяснила:
– У меня дядя – генерал ФСБ, а его жена – прокурор. Всех зашлю на малолетку. Если не скажете кто. Вам-то пофиг, я же знаю. Кто послал? Ну?
– Нина, – сказала прижатая к земле Зайка Люткина.
– Брешешь, овца! – для порядка сказала Дорофеева, больно помяв ногой Зайкины сиськи.
– Сукой буду, – заныла Зайка. – Пусти, больно!
– Нина, – хором сказали Анисимова и Кругес. Остальные покивали.
– Хорошо, – Дорофеева сошла с Зайки и сказала ребятам, – Прощаю! Забыли!
Через три дня учительницу Нину Антоновну неизвестные люди поймали в подъезде и обмазали ей прическу паркетным лаком.
Нина Антоновна вызвала полицию. Они приехали, когда лак уже застыл. Сказали состричь этот остекленевший колтун и спокойно ждать, пока вырастут новые волосы. Потому что к телесным повреждениям, которые влекут расстройство здоровья, это не относится. К обезображивающим увечьям тоже.
Наутро Нина Антоновна пришла в школу.
Она сидела за столом и смотрела на Дорофееву. Дорофеева была в маленьких босоножках. Аккуратные пальчики с коротко стриженными прозрачными ноготками. Дорофеева смотрела на красивый шелковый платок, которым была плотно замотана голова Нины Антоновны.
Каждая хотела съехидничать. Типа «Сделала педикюр, Дорофеева?» или «В храм собрались, Нина Антоновна?». Но промолчали, разумеется.
Вечером Нина Антоновна позвонила Дорофеевой и сказала:
– Ася, нам надо поговорить.
– Лично мне не надо, – сказала Дорофеева.
– Надо, надо, – сказала Нина Антоновна. – Зайди ко мне.
– Я подумаю, – сказала Дорофеева.
Но пришла. Села на кухне. Чай пить не стала. Молчали минут пять.
– Ты меня ненавидишь? – сказала Нина Антоновна.
Дорофеева пожала плечами, глядя в одну точку.
– Рассказать тебе, чья ты дочь?
– А? – встрепенулась Дорофеева. – Ой, нет, не надо!
– Твой папа на самом деле родил тебя от меня, – сказала Нина Антоновна. – Так бывает. Я жила с твоим папой. Год и четыре месяца, две недели и пять дней. Он меня любил. Потом ушел к твоей маме. Но всё равно ты моя дочь, а не ее! Ты поняла? Ты меня поняла?
Дорофеева встала и пошла к двери.
– Поживи у меня! – сказала Нина Антоновна. – Пожалуйста! Пока у меня отрастут волосы, а у тебя – ногти.
– Полгода отращивать, – сказала Дорофеева. – Я лучше выйду замуж за богатого человека лет на десять старше. У нас будет двое детей. Мы уедем за границу. Простите. Забудьте. Да, и вот. Папа просил передать, чтоб вы ему больше не звонили. Он сам вам позвонит. Буквально на днях.
– Точно? – сказала Нина Антоновна.
– Откуда я знаю? Это же он обещал, а не я.
В дальнем городе, в маленьком ресторане
всё течет
– А мы у вас были ровно одиннадцать лет назад! – сказал посетитель, расплачиваясь. – У вас тогда работала официантка, такая ну совсем девочка, ну просто чудо, красавица, юная, хрупкая, большеглазая, мы с женой обратили внимание и запомнили! Правда? – он обернулся к своей жене.
– Правда, – сказала она. – Такая милая!
– Да, – сказал он. – Она нам так понравилась! Она у вас больше не работает, да?
– На себя бы посмотрел, старый козел! – закричала официантка. – Одиннадцать лет назад ты еще был ой-ой-ой, даже я, девчонка, внимание обратила! Ты мне даже понравился. Я запомнила. Красивый мужчина, хоть и не молодой, но стройный, загорелый, весь из себя столичный такой. И жена твоя была ничего, вполне себе крутая тетенька, модная, подтянутая. Посмотри сейчас на свою жирную старуху! И на себя самого – в зеркало! Брюхо свисает, щеки тоже! Два чизкейка сожрал и кофе со сливками! После свинины в сырном соусе! Куда твоя кулема смотрит?
Но это она, конечно, про себя закричала.
А вслух ответила:
– Да, у нас большая текучесть кадров.
В зеркалах
nemini parcetur
Один мой знакомый недавно пожаловался, что его любимая парикмахерша, к которой он ходит стричься уже много-много лет, как-то неожиданно постарела.
Он на нее взглянул и вдруг увидел: она уже не та. Увяла. Морщинки вокруг глаз. Шея дряблая. И даже на руках…
– Старик, ты не поверишь! Не поверишь – крупа! Начинается крупа на руках, такие коричневые старческие пятнышки!.. А она такая хорошенькая была. Ты не поверишь, в отдельные минуты я даже собирался ей эдак слегка кое на что намекнуть… А что? Я без снобизма, старик. Думаю, вот сейчас, в следующий раз, когда жена в отпуск уедет, эх! Вот тут мы ее и… Но не успел. Протелепался. Прособирался, просейчаскался! А теперь всё. Увы! Тю-тю. Уже почти старушка. Ну или так, на грани. Но поезд ушел. Как это, однако, грустно, как тяжело и прискорбно…
На все мои аккуратные намеки, что, дескать, каждое явление надо рассматривать с обеих, так сказать, сторон, он не реагировал.
Напрочь не понимал, о чем я.
Золушка и принц
академический час
– Я вас провожу, если позволите, – сказал Женечке Котик ее новый коллега Жан-Артюр-Франсуа Грюненберг де Бриссадье.
– Спасибо, – улыбнулась Женечка. – Конечно.
Они вышли из кафе.
Женечка Котик была старшим преподавателем, а Жан-Франсуа-Артюр Грюненберг де… Давайте для краткости просто Жан Грюн, тем более что он сам себя так называл – протягивал визитку с длинным пышным именем, но говорил: «Да просто Жан Грюн!», – а если спрашивали, рассказывал, что его предок сражался в битве при Нанси на стороне герцога Рене, за что и получил от него дворянство и поместье в Лотарингии, где и сейчас живут его родители… Да! Так вот. Этот Жан Грюн был профессором по обмену. Хотя по нашим меркам, да и вообще по виду, он был скорее доцент. Худенький такой, скромный. Неженатый. Сорок один год.
Всего сорок один!
А Женечке уже тридцать два. Поэтому все кафедральные тетки тут же закудахтали – немедленно женить! Умный, воспитанный. Аристократ, родословная с пятнадцатого века. Почти принц. Специально для нашей кафедральной Золушки, потому что Женечка была одинокая во всех смыслах, родителей потеряла еще в школьные годы, воспитывалась у двоюродных теток, жила в общежитиях, но вот поди ж ты! Защитила диссертацию, написала монографию и даже, представьте себе, получила маленькую квартирку в институтском доме – и в наше время иногда случается, согласно пункту три статьи сорок Конституции РФ, при наличии возможностей и фондов.
Они вышли из кафе. Жан Грюн спросил, далеко ли она живет и надо ли такси, но Женечка сказала, что лучше на метро, а там полчаса пешком по зеленым дворам. Так и сделали. Шли медленно, разговаривали ни о чем, но очень приятно. Она держала Жана под руку и чувствовала, как он нежно и осторожно прижимает ее локоть к своему худому ребрастому боку – был июнь, тепло, и он был без пиджака, в футболке с портретом Леонардо да Винчи.
Дошли до подъезда.
Остановились на крыльце. Попрощались. Он поцеловал ей руку. Потом щеку. Потом она его легонько обняла за плечи. Он ее тоже. Они постояли так минуты полторы, то есть довольно долго. Он сказал: «Мне трудно это говорить по-русски… Je ne veux pas te laisser partir[7]7
Я не хочу тебе позволить уйти (фр.).
[Закрыть]».
Женечка достала из сумки ключи с красной блямбочкой для домофона. Приложила к замку. Дверь запищала.
Этот писк услышала Антонина Марковна Струева, секретарь кафедры, на которой работала Женечка Котик.
Антонина Марковна как раз вышла на балкон покурить.
Она увидела, как Женечка, взяв Жана Грюна за руку, входит в подъезд. Это был соседний подъезд, весь двор с шестого этажа был как на ладони, но Женечкины окна выходили на улицу, а из окон Антонины Марковны они были не видны, потому что между ними был угол дома – дом был старый, квадратный.
«Клюет!» – подумала Антонина Марковна. И даже дернулась звонить Марии Филипповне и Татьяне Ивановне – главным энтузиасткам Женечкиного замужества. Но взглянула на часы. Половина первого – поздно.
Антонина Марковна села на диван, не закрывая балконную дверь. В соседней комнате спал муж, добрый и хороший, некурящий и никогда не храпевший, пенсионер, бывший замзавотделом кадров института. Прохлада июньской ночи овеяла Антонину Марковну, забралась к ней под халат. Она вдруг представила себе, как Женечка Котик и Жан Грюн входят в лифт, нетерпеливо целуясь, как Женечка дрожащей рукой, не сразу попав ключом в замок, отпирает дверь, как они целуются в коридоре, как раздеваются и валятся в постель – хотя нет. У Женечки, как помнила Антонина Марковна, был такой выдвижной диван, в сложенном виде он был как двухместное сиденье, а широкий матрас выезжал спереди – ах, бедные дети! Придется повозиться… Потом она стала воображать, как Женечка Котик, уже хозяйка поместья в Лотарингии, отдается своему Жану Грюну в высокой готической спальне, а со стены смотрит на них, весь в доспехах, благодетель фамилии герцог Рене…
Кажется, она чуть задремала и проснулась от писка двери во дворе.
Вышла на балкон. Из двери Женечкиного подъезда выходил Жан Грюн.
«Ишь ты!» – подумала Антонина Марковна и поглядела на часы. Четверть второго. «Ой! – удивилась она. – Сорок пять минут? Академический час? Однако».
На следующий день Женечка ходила по институту с надменным и победительным видом, с таким горделивым и высокомерным видом, что кафедральные дамы, которым Антонина Марковна успела шепнуть про свои ночные наблюдения, что кафедральные дамы, включая профессора Чертомлынскую, даже не решились задать ей вопрос по существу дела.
Но вечером, когда все уже разошлись, а Женечка зашла заполнить журнал, Антонина Марковна всё-таки спросила:
– Женечка, ну, как наш принц?
– Во-первых, не принц, а просто дворянин, – высокомерно усмехнулась Женечка. – А во-вторых, не дворянин, а говно. Сорок лет мужику, и до сих пор своей квартиры нет! Всё ждет, пока мама с папой помрут, а сам снимает какую-то мансардочку. Знаете, что он мне сказал? До того как раздевать начал? Если, говорит, ты хочешь со мной серьезных отношений, то я готов жениться и увезти тебя во Францию, но жить нам негде, у меня кровать пятьдесят сантиметров, шире не вставишь, потому что шкаф не откроется. Но у нас есть выход! Какой выход, вы знаете?
– Какой? – помотала головой Антонина Марковна.
– Давай, говорит, продадим эту квартиру, и нам хватит на первый взнос по кредиту. Вы понимаете? Мою квартиру – уже хочет продать! Еще в постель не лег, а уже на квартиру намылился!
– И что ты?
– А я, Антонина Марковна, чисто по-ленински, – засмеялась Женечка. – «Расстрелять, но сначала непременно напоить горячим чаем!» Напоила его чаем, дала триста рублей на такси и привет-пока.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?