Текст книги "Вид с метромоста (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vid-s-metromosta-sbornik-91454.jpg)
Автор книги: Денис Драгунский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глагол времен! Металла звон!
non omnis moriar[4]4
Весь я не умру (лат.).
[Закрыть]
Таня Сергеева собиралась писать диссертацию об экономике Центральной Африки. Подбирала литературу. Литература была в основном на французском. Английские работы тоже попадались. Ну и наши, разумеется. В основном еще советские, про неоколониализм и вывоз капитала.
Вдруг в Ленинке она нашла книгу ровно с таким названием: «Экономическое развитие Центральной Африки». 1972 год. Автор Чеглаева М. И. Выписала, посмотрела. Тонкая, 190 страниц. Вполне толковая, несмотря на цитаты из решений XXIV съезда и штампованные фразы про общий кризис капитализма и грабительскую политику Запада. Чеглаева М. И., значит. Интересно, как ее звали? Мария Ивановна или Маргарита Иосифовна? Но в выходных данных тоже было «М. И.». Издательство Воронежского государственного университета и всё. Тираж – одна тысяча.
Наверное, эта Чеглаева М. И. защищала диссертацию и по ней опубликовала эту книгу. Или наоборот, неважно. Наверное, в отчетах она гордо называла ее «монография». Наверное, она страшно радовалась, когда книжка вышла. Раздарила коллегам, друзьям. На защите раздала всем, кто пришел. Надписывала: «С уважением от автора». И еще дома осталось. Когда кто-то приходил домой, муж (или ребенок) говорил этак вроде, случайно тарабаня пальцами по стеклу книжного шкафа: «А это, кстати, Машина (мамина) книга!».
Смешно.
Придя домой, Таня Сергеева села к компьютеру и стала гуглить Чеглаеву М. И. Но увы! Ни следа, ни ссылочки. Она залезла на сайт Воронежского университета. На разные русские и иностранные ресурсы по африканской теме. Тоже ноль.
Обидно.
Через полгода она принесла статью в журнал «Проблемы развивающихся стран». Там была ссылка на Чеглаеву М. И. Не на какую-то конкретную страницу, мысль или факт, а вообще. Типа «данная тема рассматривалась в таких-то и таких-то работах».
– Что-то у вас многовато ссылок! – сказал редактор.
И вычеркнул Чеглаеву М. И.
Канторович и судьба
своих без чужих не бывает
Выдающийся историк Эрнст Хартвиг Канторович родился евреем, но по духу был истинным германцем. Имперским немцем. В Первую мировую добровольцем пошел в армию, храбро сражался и заслужил Железный крест. В 1918 году вступил в «белые отряды», свергал коммунистическое правительство Баварии. Дружил со Штефаном Георге, входил в кружок правых интеллектуалов, выступал за «консервативную революцию», народ, кровь, почву и вождя.
Его первая книга – замечательная, получившая огромный успех монография о германском императоре XIII века императоре Фридрихе II Штауфене – вышла в 1927 году со свастикой на обложке.
В 1933 году, после известных событий, Канторович в письменной форме задал своему университетскому начальству вопрос: неужели он, авторитетный историк, столько сделавший для становления нового германского рейха и его духа, должен уйти с дороги только потому, что в его жилах течет какая-то не такая кровь?
Начальство развело руками, но промолчало.
Потом Канторович отказался присягать лично Гитлеру. Он был готов присягать Великому Вождю Великой Нации, но не человеку с именем и фамилией – разница, однако. Он не понимал, почему этого никто не понимает.
Его уволили.
В 1938 году, после Хрустальной ночи, старые друзья его спрятали и сумели переправить в Англию. Потом он уехал в Америку, хотя слово «американизм» еще недавно было для него самым ненавистным ярлыком в те дни, когда он писал о возрождении германского духа.
В Америке, однако, в конце сороковых начался маккартизм. Канторовича в числе прочих вынуждали дать присягу (loyalty oath она называлась), что он не состоит в компартии и не симпатизирует ей. Канторович стрелял в коммунистов в 1918 году, однако присягу дать отказался. Тошно было опять клясться-божиться, что ты хороший, верный и преданный.
Его опять уволили.
Но, конечно, Америка 1950-х – это не Германия 1930-х. Он подавал апелляции, дошел до Верховного суда, и его в конце концов восстановили на работе… И – вот ирония судьбы! – им восторгались либералы, левые, хотя он всегда был сторонником правой идеи.
Но эта история о другом.
Не только о силе духа, о твердых принципах и прочее.
Эта история о том, что любой человек, несмотря на все заслуги и убеждения, может вдруг оказаться евреем в Германии и коммунистом в Америке.
Зимний путь
une mésalliance frustrée[5]5
Несостоявшийся мезальянс (фр.).
[Закрыть]
– Валечка, вы не сможете прийти ко мне в пятницу? – спросила Александра Павловна.
– В пятницу, в пятницу, в пятницу… Ой, нет, в пятницу не смогу, простите, пожалуйста, в пятницу я уже договорилась, а что такое, Александра Павловна?
Разговор шел по телефону. Александра Павловна позвонила своей уборщице. Обычно Валя приходила по субботам, к полудню, и к пяти справлялась со всеми делами: полы, ковры, пыль, кухня-ванная и глажка. И получала за это две тысячи рублей, но не меньше сорока евро – такой был уговор.
Валя была из дальнего Подмосковья, где у нее жили старенькие мама и папа. Каждый день ездила в Москву, полтора часа на электричке туда, полтора – обратно. Спасибо еще, что жила близко от станции, всего десять минут пешком, потому что другие, которые жили вроде бы гораздо ближе к Москве, торчали в автобусах по три часа в пробках.
Потому что работы в родном городке не было, тем более по Валиной специальности «конструктор женской одежды». И в Москве тоже было портних завались. Так что приходилось вот так.
Вале было под сорок. Небольшая, плотная, при этом стройная, ладная. Милое лицо, всегда улыбается.
Александре Павловне было сорок восемь, она была главным редактором журнала «Вуаль». Жила одна в большой двухкомнатной квартире с холлом и кухней-столовой, то есть комнат на самом деле было четыре, а если посчитать кладовку с окном, то и пять. Про бывшего мужа она ничего не рассказывала, и про сына, который женился на китаянке и жил на Тайване, тоже ничего. Только один раз показала Вале фотографию, и снова закрыла альбом, и заперла в шкафу. И сказала:
– Мой сын русский, а его жена наполовину англичанка. То есть мои внуки как будто на четверть китайцы, а наполовину русские… А на самом деле они там все китайцы, и мой сын тоже, а этого мне не надо.
Жестко так сказала.
Да. И вот она попросила Валю прийти в пятницу, Валя не смогла, но спросила:
– А что такое, Александра Павловна?
– Ко мне в субботу приходят гости, на обед, в четыре часа.
– Да я раньше приду и всё успею! – сказала Валя. – Еще и стол вам накрою.
Гости – это Анисимовы Таня и Володя, Буйновы Катя и Костя и еще Даниэль Шуберт, вице-президент компании «Дикман и Кроне», которая издавала журнал «Вуаль», в котором и работала Александра Павловна.
Этот Шуберт был разведен, у него был дом во Фрайбурге, он был сед, элегантен, мил и, кажется, умен.
Валя пришла раньше, всё вымыла-вычистила, отгладила Александре Павловне очень сложную блузку под сарафан, который она ей сама шила. Нарезала салат и накрыла стол, расставила тарелки и бокалы.
И вдруг – без двадцати четыре! – раздался звонок в дверь. Валя как раз одевалась в прихожей. Был снежный январь, и она была в короткой дубленке и сапожках-уггах. А шапку она в самый сильный мороз не носила. Так иногда накидывала платок на свои туго зачесанные волосы.
Александра Павловна сама открыла дверь. Вошел этот Шуберт, он долго извинялся, что пришел раньше. Поцеловал Александре Павловне руку, вручил ей что-то завернутое в золотистую бумагу.
– А это наша Валечка, – сказала Александра Павловна.
Шуберт поклонился и сказал:
– Шуберт.
– Очень приятно! – сказала Валя и пошла к двери. – До свидания! До субботы, Александра Павловна!
– Жаль, жаль! – сказал Шуберт.
Потом, когда уже пили чай, он спросил, кто была эта милая дама и почему она не осталась. Очевидно, сотрудница редакции? Надо было ее уговорить остаться!
Буйновы и Анисимовы добродушно хохотнули. Шуберт поднял брови.
– Это уборщица, домработница, – очень жестко сказала Александра Павловна и, хотя Шуберт отлично говорил по-русски, перевела, – Meine Mamsell. Mein Zimmermädchen.
Шуберт улыбнулся и попросил еще чаю.
В следующую субботу, когда Валя мыла пол в кухне, Александра Павловна вошла и остановилась в дверях.
– Что? – спросила Валя, подняв голову.
– Нет-нет, – сказала она. – Ничего.
Ей было понятно, почему Шуберт обратил на Валю внимание. Она правда была очень приятная. Не сказать, что красивая, но какая-то милая. Обаятельная.
Когда Валя ушла, Александра Павловна подошла к окну. Свежий снег лежал на газонах и дорожках в их дворе. Вот Валя вышла из подъезда, пошла по белой пороше, оставляя маленькие четкие следы. Вдруг к ней подъехала машина. Дверь открылась. Валя – с восьмого этажа видно было – развела руками и пошла дальше. Машина поехала следом. Валя снова остановилась. Потом нерешительно села в машину.
Александра Павловна ни о чем Валю не спрашивала. Но видела, как еще два раза Валю дожидалась всё та же машина и Валя уже спокойно усаживалась в нее.
На третий раз, то есть на пятый, если считать ту субботу, Валя сказала:
– Мне этот Шуберт сделал предложение. Он даже с моими мамой-папой познакомился… Говорит, если я не хочу в Германию, он может переехать сюда. Или, например, жить в Праге. Ни вашим, ни нашим, – она криво улыбнулась и вдруг сказала: – Но я с ним не спала!
– Отчего же? – спросила Александра Павловна и покраснела. – Впрочем, что это я. Ладно, Валя. Будь счастлива. Он, кажется, хороший человек. Богатый. И весьма демократичный, – усмехнулась она. – Что само по себе прекрасно. Не обижайся. Я бы подарила тебе колечко или браслет, Валечка, но тебе теперь незачем, ты же теперь будешь гранд-дама.
Валя молча стояла посреди прихожей.
– Всё-всё, – сказала Александра Павловна. – Долгие проводы – лишние слезы. Захлопнешь дверь сама.
И пошла к окну, посмотреть, как Валя идет по снежной дорожке.
Дня через три она вообще думать забыла об этой дурацкой истории.
А еще через пару дней решила написать сыну. Может, в самом деле уехать на Тайвань, стать китаянкой? Подошла к зеркалу, растянула себе глаза, пропищала: «Го-минь-дан!» Заставила себя засмеяться.
И услышала, как открывается входная дверь. Господи, ведь у Вали остался ключ!
– Здрасьте, Александра Павловна, это я! – раздался голос из прихожей. – Вы купили «Флор-Полиш номер три», как я просила?
– А как же Шуберт? – Александра Павловна вышла в прихожую.
– Никак.
– Наврала?
– Нет. Можете у него сами спросить. Но я за него не выйду. Я вообще ни за кого никогда не выйду.
– Почему? – Александра Павловна подошла к ней почти вплотную.
– Не скажу, – сказала Валя и посмотрела Александре Павловне в глаза.
Александра Павловна опустила голову, повернулась и пошла в кладовку, доставать «Флор-Полиш номер три»…
Вечное возвращение
о свойствах страсти
Это была новая официантка, в кафе около университета.
Вадим Васильевич иногда заходил туда выпить чашечку кофе. Тем более что он жил рядом, в огромном доме, похожем на сталинскую высотку, но без башни. Как будто ее вдруг бросили строить на уровне десятого этажа, быстро положили крышу и сверху сделали украшения в виде крепостных зубцов. Впрочем, может быть, так оно и было… В этом доме жили университетские профессора, и Вадим Васильевич в том числе.
То есть на самом деле ему не было особой нужды заходить в кафе – проще было бы выпить кофе у себя дома, тем более что Вадим Васильевич был небогат. Но ему почему-то казалось, что чашечка кофе после лекционного дня – это очень по-профессорски, по-европейски и даже по-философски.
Тем более что дома его никто не ждал. Он уже два года как развелся с женой, она ушла к другому профессору, потому что тоже была профессор… «Все кругом профессора, какая тоска!» – думал Вадим Васильевич, проснувшись в шесть утра и одиноко валяясь в широкой постели, где по привычке лежали две подушки. Он, когда просыпался ночью, перекатывал голову с одной подушки на другую и тут же засыпал от прохладного прикосновения к щеке.
Но сейчас он не заснул, потому что вспомнил эту официантку.
Вернее, вспомнил свое чувство, эту позорную подростковую похоть, которая залила его с головы до ног так, что он задрожал и покраснел, когда она нагнулась, ставя на стол чашечку эспрессо.
Официантка была совсем небольшого роста, очень юная, лет восемнадцати. Стройная, крутобедрая, но полноватая, ну или так – плотная, и потрясающе грудастая. Огромные тугие свежие гладкие бело-розовые сиськи выпирали, выскакивали из ее кофточки. Как на рекламе баварского пивного ресторана. У нее были толстые щеки, маленькие ярко-голубые глазки и короткий курносый нос. И радостная мелкозубая улыбка. «Просто поросеночек!» – заскрежетал зубами Вадим Васильевич, боясь, что от этих мечтаний с ним что-то совсем уж неприлично-подростковое случится, несмотря на его пятьдесят пять лет. Тем более что у него не было женщины уже месяца три. А постоянной женщины не было с того времени, когда они с женой запустили процесс расставания, а началось это года за два до развода, так что считайте сами… Нет, у него были, конечно, разные романы, но всё это быстро заканчивалось, потому что это были интеллектуальные дамы с соседних факультетов – исторического и филологического.
И вот теперь он понял, чего – в смысле, кого – ему на самом деле хотелось.
Вот такую.
Назавтра ее там не было.
Ага. Другая смена. Но послезавтра она была. Ее звали Надя, на бейджике написано. Вадим Васильевич стал развязно шутить про любовь и секс, она хихикала в ответ, морщила и курносила нос, и он совсем обезумел. Глядя в ее крохотные синие гляделочки, шепнул: «Я парнишка хоть седой, но на это дело дюже злой, а приходи ко мне в гости».
Она сказала: «А я вам правда нравлюсь?»
«Умираю от тебя!» – честно сказал Вадим Васильевич.
Но от счастья не умирают, наоборот! Вадим Васильевич лежал с нею рядом и чувствовал, какой он сильный, свежий и бодрый. Хотел спросить, хорошо ли ей было, но подумал, что это пошло. Скосил на нее глаза. Погладил по груди и животу. Спросил:
– Сколько тебе лет?
– Двадцать три.
– Ого! Выглядишь на восемнадцать. Молодцом. Кстати, тебе деньги нужны?
– Конечно, – тут же ответила она. – А как же!
– Сколько? – спросил он, слегка смутившись.
– От ста тысяч, – сказала она. – В смысле, в месяц.
– У меня вакансий нет, – смутился он. – Деньги, в смысле, сейчас.
– Сейчас не надо, – сказала она, и засмеялась, и громко поцеловала его в щеку.
Он встал и вышел в ванную.
Вернувшись, увидел, как она голая лежит поверх одеяла, читая книгу, поставив ее на свою невероятную грудь. Сосок топорщился, прижатый коленкоровым корешком.
Она читала Хайдеггера, которого взяла с прикроватной тумбочки. Ее синие глазенки бодро бегали по строчкам.
– Ого! – засмеялся голый Вадим Васильевич. – Ну и как?
– Как всегда, – сказала она. – Кудряво, а толку фиг. Культурный контекст всё портит. Лично для меня. Хотя, конечно, глупо напрямую связывать политическую позицию Хайдеггера с его онтологией. А может, не глупо, хер его знает…
Она отбросила книгу и потянулась. Раскинула руки.
– А? – переспросил Вадим Васильевич, прикрывшись полотенцем.
– Давайте еще разочек, – сказала она. – Хочу обниматься-целоваться, что нам бытие и время, банзай! Dasein! Das Ficken ist die Andersheit des Werdens[6]6
Наличное бытие! Совокупление – инобытие становления! (Нем.)
[Закрыть], ура!
– Уходи, – сказал Вадим Васильевич. – Я хотел простую девочку. Сисястую. Курносую. Тупенькую. Похожую на поросенка. Ты меня обманула.
– Я похожа на поросенка, – горестно кивнула она. – Я сисястая и курносая. Но я не тупенькая. Я не нарочно. Я аспирантка у Никольского, а что я в кофейне работаю, это меня мачеха заставляет, папина третья жена, она американка. Говорит, обязательно надо поработать официанткой, чтоб знать, как булки растут…
– Зачем же ты со мной пошла? – закричал он.
– Потому что вы на меня как на женщину посмотрели. А не как на внучку Генриха Робертовича. Я Надя Штерн. Пожалейте меня, Вадим Васильевич.
– Это ты меня пожалей, – сказал он. – Теперь твой дедушка меня уволит.
– Никогда, – сказала Надя. Она встала, отняла у Вадима Васильевича полотенце, без стеснения вытерлась. – Слово даю. Но кафедру не обещаю.
Прогулки по Риму
этнография и антропология
Умных людей у нас гораздо больше, чем кажется.
Но и глупых тоже.
Раньше я думал, что людей умных, образованных, тонких – процента два-три. А безнадежных болванов – процентов пятнадцать. Остальные восемьдесят с хвостиком – нормальные, обычные люди. Соль земли, опора нации, надежда человечества.
Теперь вижу, что всё не так.
Умных не менее пятнадцати процентов. Идиотов – под семьдесят пять.
Проблема с нормальными.
Уточнение: у нас – это у нас на планете.
Вот, например. 11 апреля мы с женой были в музее «Альтемпс». Поразительная коллекция античных мраморов, в том числе «Гера», перед которой плакал Гете, «Трон Людовизи» (Афродита с двумя служанками), «Отдыхающий Арес», «Галл, убивший жену и закалывающий себя, чтоб не попасть в рабство». Потрясающей красоты палаццо. Гармония. Величие. Дух и разум.
Посетителей человек двадцать. В день в хорошем случае сотни полторы-две.
Из окна видна пьяцца Навона, вся сплошь до неприличия заставленная лотками с сумками и платками. А также с бездарными картинками.
Народу тысяч пять одномоментно. Или даже больше.
Все рассматривают картинки, сумки и платки. Покупают. Делают селфи на фоне картинок, сумок и платков. На хрена в Рим приехали, козье племя? Сумочку прикупить?
Каюсь, каюсь, каюсь. Конечно же, я не прав. Демократия на марше.
Вот если бы в середине XVIII века французскому аристократу сказали, что короля казнят и будет республика, он бы ответил, что это вредные фантазии. Или даже подстрекательство к измене.
Но если бы ему сказали, что простой французский булочник, портной, кожевник или кузнец эдак запросто возьмет жену и поедет на недельку в Рим или Мадрид, просто так, «отдохнуть и развеяться», аристократ сказал бы, что это даже не фантазии, что это бред, безумие!
И однако. Люди путешествуют в свое удовольствие.
Поэтому, конечно, толпы туристов – это очень хорошо.
Ах, если бы без сумок и платков…
Но куда там!
Чернокожие жители Рима, раскинувшие свои шатры подле Сан-Пьетро, разбросавшие по брусчатке, асфальту и газонной траве бесчисленные статуэтки и профили римских пап, резные фигурки цезарей и буратин, давидов и венер, стеклянные кубики с Колизеем и Форумом, открывалки, колокольчики, кулончики и брелки со словом Roma и прочую подобную дребедень, – забегают перед тобой, жменями суют эту дребедень тебе в нос и кричат:
– Онэро! Онэро! Онэро!
С ударением на первый слог, вот так: «о нэро!».
Я уж подумал, что это греческое слово «о ниро», что значит «сон».
Но оказалось – one euro, или un euro – короче, 1€.
Ножницы
…и Прозерпины царство суровое…
Лена Макарова стриглась у Саши Сумина в салоне «Ciseaux d’or» на Малой Никитской – вернее, в проулке между Малой Никитской и Гранатным переулком. Салон был очень дорогой и не для всех, практически без вывески. Лена приезжала туда раз в три недели.
Хотя, конечно, она была ему никакая не Лена, а Елена Павловна, ну а он всё-таки Саша, хотя и старше ее на три года.
Приятный человек и очень хороший мастер. Руки прекрасные, и в смысле красоты тоже. Изящные и сильные. Как на статуе «Похищение Прозерпины», потрясающе сделано из мрамора: как мужские пальцы стискивают женщине талию и бедро, всё просто как живое. Лену Макарову до нутра пробрало, когда она это увидела в Риме, в музее Боргезе. Она покосилась на мужа, но у него совсем не такие были руки, и она поняла, что ее внезапное дикое желание адресовано не ему.
Но не парикмахеру же? Вот то-то и беда.
Муж, кстати, был совершенно никто, хотя они с Леной учились на одном курсе, но она всю жизнь пахала, а он всё время собирался и готовился. Хотел написать книгу об истинной причине инфляции, вскрыть ее глубинную природу. Для этого надо было выучить три языка и прочесть тучу статей и монографий, чем он и занимался уже десятый год, а она тем временем сделала две торговые сети, а потом и кое-какое производство купила. Детей у них не было. Ей не хотелось от него.
Саша Сумин не был женат. Она сама его спросила, а когда он покачал головой, то с пониманием опустила глаза. Но он рассмеялся:
– Это неправда, что мы все такие. Я, например, самый обычный мужчина.
– Что ж тянете? Вам уж за сорок, наверное?
– Тридцать восемь, – сказал он, осторожно прикасаясь к ее вискам своими невероятными пальцами, нагибаясь над ней; от него потрясающе пахло – не одеколоном, а чистейшим телом и горячим свежим дыханием. Он вздохнул: – Жениться надо по любви, Елена Павловна.
Вот тут она поняла, что он в нее влюблен.
Она представляла себе его мысли о ней, как он мечтает об их близости, о ее бедрах и талии, как он мнет их пальцами, как на той статуе. Она представляла себе, как он воображает, что стал хозяином этого салона, целой сети салонов, разбогател, стал равен ей в смысле положения в обществе; и вот он делает ей предложение, зная, что она замужем, и она решает: «Да!» Она разводится, они венчаются, они едут в свадебное путешествие… Лена была уверена, что она читает его мысли, чувствует его мечты.
Поэтому она решила существенно изменить себе стрижку. Сделать ее гораздо короче и глаже, как цигейковый ворс. Так, чтобы бывать у него раз в неделю.
– Что вы так сияете, Саша? – спросила она лет через пять.
– Женюсь! – ответил он.
– И кто она? – слегка откинула голову Елена Павловна. – По профессии?
– Учительница младших классов.
– Сколько у нее зарплата? Пятнадцать тысяч?
– Двенадцать.
– Вот! – она понимала, что несет что-то ужасное, недостойное, пошлое, но не могла остановиться. – Смотрите, какие здесь у вас девушки работают! – она взмахнула рукой под пеньюаром, и состриженные волоски золотистым облачком поднялись в воздух. – Успешные стилистки! Зарабатывают уж не по двенадцать тысяч! Десять раз столько! Вы могли бы организовать свой салон! Работать не на дядю, а на себя! Я бы вам помогла. Денег бы одолжила на начало бизнеса.
– Что вы такое говорите, – сказал Саша после паузы. – Она хорошая. Красивая. Добрая. Умная. Я ее люблю.
– Ну, раз так, – засмеялась Елена Павловна, – тогда поздравляю!
Когда он закончил работу, она раскрыла сумочку, стала доставать чаевые. Он вежливо отвернулся. Она успела стащить его ножницы.
Года полтора она меняла мастеров, но ничего не получалось. Если хорошо стригли, то были мерзкие тетки. А приятные мужики были на диво безрукие.
Был мокрый февраль, когда она въехала на своем маленьком «Ауди» в этот проулок и остановилась перед дверью с незаметной табличкой «Ciseaux d’or».
– Саша Сумин работает?
– Нет, – сказала девушка на рецепции. – Умер наш Саша.
– Как? – спросила Елена Павловна.
– Месяц назад. Горло болело, температура сорок, вроде ангина, а никак не проходит, сделал анализы – рак крови на последней стадии. Сгорел за неделю.
– Ребенок остался?
– Не успели они родить.
– Жалко, – сказала Елена Павловна. – Я бы помогла. Я бы помогла…
Она развелась с мужем, удачно продала свой бизнес и остаток жизни провела в путешествиях, нигде не задерживаясь дольше, чем на месяц. Она больше не ходила в парикмахерскую. Сначала отрастила волосы до плеч, а потом сама их подстригала теми самыми ножницами. И заплетала над ушами жидкие старушечьи косички.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?