Текст книги "Вид с метромоста (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vid-s-metromosta-sbornik-91454.jpg)
Автор книги: Денис Драгунский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Не для меня
в долине роща расцветает,
и соловей весну встречает
Туганов учился в девятом классе. У него был друг Рябинин из десятого. Здоровый такой парень, всегда румяный, красавец, на всю школу знаменитый: играл на соло-гитаре в группе «Вавилон».
Туганову очень нравилось, что Рябинин с ним дружит.
Один раз в середине мая Рябинин позвал Туганова покурить на большой перемене. Вышли во двор, обошли школу, на заднем дворе зашли за сарайчики. Закурили.
– Тут смешное дело, – сказал Рябинин. – Надьку знаешь?
– Нет, – сказал Туганов и испугался, что Рябинин его сейчас побьет за какую-то девчонку, а он ни сном ни духом. – Нет, нет, какая Надька, ты что?
Рябинин засмеялся и дал Туганову щелбана, но совсем не больно.
– Не ссы! – сказал он. – Всё идет по плану! Надька Москаленко, а? Ну?
– Нет.
– Пошли, покажу.
Докурили, зашли в школу, поднялись на третий этаж. Рябинин шепнул:
– Да вот она, вот! У окна!
Надька Москаленко была небольшого роста. Короткая и прилизанная светлая стрижка, прямо как шапочка.
– Видал?
– Ну. И что теперь?
Но зазвенел звонок, и Рябинин убежал.
У Рябинина было семь уроков, но Туганов его дождался.
– И что теперь? – снова спросил.
– Бери, – сказал Рябинин. – Твоя!
Туганов не понял и поэтому промолчал.
– Твоя! – повторил Рябинин. – Она у нас в группе на подпевке. Мы с ней лучшие друзья, и всё, клянусь! Она девочка! Она мне сказала: «Хочу, чтобы это сделал он».
– Кто? – спросил Туганов.
– Ты! – сказал Рябинин. – Влюбилась в тебя, как кошка. Сам не знаю, почему. Типа, любовь зла… Шучу, конечно! – Рябинин еще раз дал Туганову легкого щелбана. – Все мозги прокапала: познакомь, намекни, объясни. Сама стесняется.
– Она, по-моему, жирная, – сказал Туганов.
– Дурак! – сказал Рябинин. – С жирными приятнее. Но не в том дело. Она тебе сразу даст, это раз. Будет к тебе бегать по первому свисту, это два. Не ссы! Скажи честно – зассал? Маленький мальчик зассал с большой девочкой почикаться?
– Сам ты зассал! – обиделся Туганов и повернул на перекрестке к своему дому.
Но на следующий день нагнал эту Надьку после школы и сказал:
– Привет! Домой? Давай провожу.
– Давай, – сказала она и сразу взяла его под руку.
Потом стояли у ее подъезда.
– Может, пригласишь? – сказал Туганов.
– Пошли, – она легко вздохнула и улыбнулась через силу.
У Туганова всё захолодело в животе. Они поцеловались в лифте и, за руки держась, подошли к двери, и вдруг она позвонила в дверь. Туганов прямо выдохнул. Дома у нее оказались мать и сестра. Они втроем жили в однушке. Сестра и мать спали в комнате, а Надька – на кухне. Кухня, правда, была большая и с электрической плитой. Мать у нее курила сигареты без фильтра из погрызанного мундштука и всё время подметала пол, пока они сидели на табуретках и пили чай. А сестра расчесывала сибирского кота и совала Туганову под нос: «Смотрите, молодой человек, какой он мя-ягкий!» Сестра была старше лет на десять или даже больше.
Когда Надька его провожала до лифта, они снова поцеловались и договорились, что она к нему придет завтра в семь вечера. Потому что завтра была пятница и его отец с матерью уезжали на субботу-воскресенье в пансионат «Сосны», как всегда.
Туганов накрыл стол в гостиной. Кофе, конфеты, четыре куска торта. Полбутылки вина взял в холодильнике. Бокалы поставил. Сыр нарезал. И хлеб тоже.
Надька долго ходила и рассматривала картины, книги и фарфоровые статуэтки – они стояли в специальной стеклянной витрине. Потом Туганов показал ей родительскую спальню и папин кабинет. А потом свою комнату. Там уже была постелена чистая постель и махровое полотенце под подушкой. И край одеяла отогнут. Это его Рябинин научил. Надька стала обниматься. Она прижималась грудью и толкалась носом ему в шею. Туганов сказал: «Давай сначала поедим?» Она сказала: «Давай потом поедим».
Потом они договорились погулять завтра вечером. Он ждал ее с без пятнадцати восемь до половины десятого. Потом позвонил. Подошла сестра и сказала, что Нади нет, и трубку бросила. Туганов пришел домой и еще раз позвонил. Подошла ее мать и сказала, что Нади нет, хотя был уже одиннадцатый час.
Потом он ее видел в коридоре, но только шагал к ней, она поворачивалась и почти что убегала. Догонять не хотелось. Туганов ждал, что Рябинин что-то скажет. Но тот молчал, и вообще у них начинались выпускные экзамены, у Надьки, кстати, в том числе…
Лет через пятнадцать они вдруг столкнулись на том самом бульваре.
– Вот! – сказал Туганов, указывая на скамейку. – Вот на этом самом месте я ждал тебя один час сорок пять минут! – и уселся, изобразив влюбленного мальчика, который вглядывается в конец аллеи.
Надька села рядом.
– Почему ты исчезла? – спросил он.
– Я так решила, – сказала она. – Я же не знала, какой ты на самом деле. Просто мальчик в школьной форме. Красивый. В смысле, мне жутко нравился. Но я не знала, честно. И Рябина ничего не сказал, гад.
– Какой я? – спросил Туганов. – Чего ты не знала? Что не сказал?
– Что твой папа генерал, помощник министра обороны.
– Ну и что?! – чуть не закричал он. – Какая разница?! Я ведь не понтовался!
– Неважно, – сказала Надька. – Я, как у тебя побывала, решила – всё. Я тут ни при чем. Это не для меня. А когда что-то не для меня, я предпочитаю скрыться…
– А чего тогда сразу не убежала? – обиженно спросил Туганов.
– Ну, извини, – засмеялась она.
– Очень глупо, – сказал Туганов. – А давай дружить дальше! Вот как будто я тебя ждал-ждал и дождался. О, Надька, привет! Пошли в кафе! И ничего я не такой-растакой… Отца со службы поперли, когда шеф помер. Он застрелился – в газетах было, читала?
– Нет, – сказала Надька.
– Вот… – вздохнул Туганов. – Мать замуж вышла и тоже умерла, отчим меня из квартиры выписал, у бабушки живу, институт не закончил, в кафе тебя позвал, а у меня денег нет тебя угостить, и вообще давай начнем всё сначала, Надька?
– Нет, – сказала Надька. – Это тоже не для меня.
Верность и неприличие
прощай, ничего не обещай
Она приходила к Недоглуздову по утрам. Зимой и летом, весной и осенью. И когда птички поют, а рассвет золотит латунную люстру на потолке, и когда в окне виден желтый круг фонаря и слышно, как сосед во дворе отгребает снег от своей машины. И когда первый тополь зеленеет, и когда он роняет багряный свой убор. В дождь, в мороз, в любую погоду.
Она обязательно приходила. Без звонка – у нее был свой ключ. Входила в комнату на цыпочках, сняв туфельки на пороге. Проскальзывала в полуоткрытую дверь, бежала к нему легкими шагами, почти вприпрыжку, а потом садилась на краешек кровати и легонько щекотала его за ухом. Он просыпался и видел, что она здесь, и улыбался ей.
Правда, когда она пришла к нему первый раз, он даже испугался. Сел в кровати, стал отмахиваться, бормотать: «Кто вы такая? Зачем? Откуда?»
Но потом привык и даже полюбил ее веселые, ни к чему не обязывающие визиты.
Она ни разу его не обманула – так, чтоб обещать и не прийти. Или чтобы позвонить и сказать: «Извини, Недоглуздов, завтра у меня не складывается, давай, до пятницы». Нет, она приходила как часы. Лучше, чем часы!
Он каждый вечер был уверен: утром она обязательно придет.
Поэтому он однажды пригласил к себе в гости – так, на чашечку чаю с тортиком – Дагмару Линд из отдела анализа финансовых рынков. Она приехала из Дании, вроде бы экспатка, но по-русски говорила на пять с плюсом, даже с пословицами и матерком. Говорили, что на самом деле она была Тома Длыгина, но это неважно. Недоглуздов звал ее Шоколадкой, прицепившись к фамилии, хотя она была вся светлая и белая. Если шоколад, то молочный. Но ей это нравилось такое внимание, поэтому она легко согласилась на чашечку чаю с тортиком.
Недоглуздов точно знал, что эрекция придет утром. Чтоб зря не испытывать судьбу, он выставил на стол, кроме чая и тортика, еще две бутылки красного сухого, а также коньяк, виски, джин и мартини.
Напились просто в опилки и повалились спать, всё же потискавшись и поцеловавшись в знак признания отношений. Недоглуздов раздел ее, лежащую поверх одеяла, – она была здорово толстая, но упругая, и уже совсем спала. Вытащил из-под нее одеяло. Пристроился рядом. Укрыл ее и себя.
Завтра, сказано же!
Утром скрипнула и приоткрылась дверь. Довольно громко скрипнула, так что Дагмара Линд проснулась и покрепче прижалась к Недоглуздову своей тяжелой попой – они спали, как столовые ложки в футляре. Она даже закинула руку назад, притягивая Недоглуздова к себе, чтоб у него не было лишних сомнений и страхов.
Но он повернулся на спину.
Тонкий луч солнца шел из коридора, пробиваясь через стеклянную дверь кухни – кухня была на утреннюю сторону, и было лето. Но никто не вбегал на цыпочках и не бросался к нему на постель. Эрекция не пришла.
А вдруг она в коридоре? Стесняется войти?
Недоглуздов сел на кровати и негромко сказал в сторону двери:
– Эй, ты где? Давай, не робей, мы тебя ждем!
– Чего? – подала голос Дагмара Линд. – Ты кого там выкликаешь?
– Да тут должна прийти одна девушка, – сказал Недоглуздов.
– Чего? – возмутилась Дагмара Линд и соскочила с кровати, голая, бело-розовая и огромная. – Чего? Ты меня что, на групповик подписал? А ты меня спросил? Ну, ты скотина! Ну, ты козел беспардонный!
Она стала одеваться, быстро и бодро, как будто вчера не выдула бутылку красного и по полбутылки коньяку, виски, джина и мартини.
– Шоколадка! – ласково сказал Недоглуздов. – Шоколадка, ты что?
– Хрен тебе в сумку, а не Шоколадка! – заорала Дагмара Линд. – На групповик меня подписывать, это ж надо какое хамство! Так не уважать женщину, коллегу, гражданку иностранного государства!
Дагмара Линдт протиснулась между Недоглуздовым и шкафом – шкаф зашатался, а Недоглуздов чуть не слетел с кровати – и выбежала в коридор.
Через полминуты хлопнула входная дверь.
Еще через минуту Недоглуздов вышел из комнаты.
Потом вернулся. Накинул халат на всякий случай. И осторожно открыл дверь в кухню.
Так и есть.
Эрекция в блеклом ситцевом платьице и сандаликах на босу ногу сидела на табурете и глядела в окно, отвернувшись от Недоглуздова.
– Куда ты делась? – спросил он.
– Зачем ты привел эту корову? – спросила она вместо ответа.
Она была бледная. Она кусала тонкие губы. В ее глазах стояли злые слезы.
– Прости, – сказал он. – Больше не повторится.
– Честно?
– Слово! – сказал Недоглуздов.
Она улыбнулась, и у него просто камень с души свалился, и голова перестала болеть, и изжога прошла. Он тоже заулыбался, виновато и счастливо.
– Ладно, – сказала она. – Иди ложись, я сейчас приду.
Seduzione sfortunata[2]2
Неудачное соблазнение (итал.).
[Закрыть]
колечко-колечко, выйди на крылечко
Был один сравнительно молодой, но очень блестящий профессор. Ему сначала было тридцать восемь лет, потом сорок два, далее сорок семь, уже к пятидесяти дело шло, а он всё был холостой. Конечно, многие молодые преподавательницы, а особенно аспирантки, были бы очень не против выйти за него замуж. Тем более что он был, как уже сказано, научно блестящ, красив и строен, а кроме того, у него была большая-пребольшая квартира на улице Воровского (ныне опять Поварская). Потому что покойный папа его был очень знаменитый ученый и мама тоже. Тоже покойная, кстати. Вот ведь какой жених и безо всякой свекрови.
Поэтому молодые преподавательницы и аспирантки атаковали его что было сил, но безрезультатно. Жил он в своей квартире один и никого к себе не пускал. Из аспиранток, я имею в виду. Они, бывало, пытались его проводить, помочь донести папку с проектами, но он вежливо и твердо прощался у красивого подъезда, дружески жал руку и скрывался за дверью.
Одна аспирантка подумала: «Это всё от нерешительности! Смелей надо!»
Она вызвалась помочь ему донести очередную порцию проектов и специально взяла их очень много, просто целую вязанку, обхват, «беремя», как говорят в народе. И, когда он стал прощаться у подъезда, сказала: «Ну, как вы это донесете? Всё разлетится!» – и вошла с ним в лифт, и даже в прихожую, а в прихожей спросила: «Куда класть?» – и он, слегка растерявшись, провел ее в свой кабинет.
Там она сложила проекты на журнальный столик и сказала, нарочно громко переводя дух:
– Можно у вас попросить воды попить?
– Сию минуту, – сказал профессор. – Но, может быть, чашечку кофе?
«Ого! – подумала аспирантка. – Лови момент, дорогая!»
– Да, спасибо, не откажусь, – сказала она.
Профессор ушел. Слышно было, как он в конце коридора зашел в кухню, стал звенеть посудой.
Она огляделась. Комната была просто дивная. Старинный письменный стол с бронзовой лампой, книжные шкафы с витыми колонками, люстра с пузырем красного стекла и огромный диван, покрытый тонким и мягким персидским ковром…
Когда профессор с кофейным подносом в руках вошел в кабинет, она поднялась с дивана ему навстречу. Совсем голая. Даже клипсы сняла.
Она была очень красива. Полное совершенство. Фигура, достойная резца Праксителя. Или лучше даже Кановы, или русского классика Витали. Потому что у Праксителевых Афродит тяжеловатые лодыжки. А тут всё было воздушно и тончайше, но при этом рельефно и выпукло – где надо и как надо.
Профессор смотрел на нее как завороженный. Он поставил поднос на стол, шагнул к ней, она шагнула ему навстречу, и он сказал, протянув ей руку:
– Пойдемте.
– Да, – тихо сказала она.
Он привел ее в ванную. Напустил полную ванну воды, взбил пену, помог ей забраться туда и даже слегка потер ее махровой рукавичкой. При этом не снимая пиджака, а только слегка подсучив рукава.
– Теперь вставайте, я вас сполосну, – сказал он.
Она выпрямилась в дивном блеске своей наготы, как сказал бы поэт.
Он душем смыл с нее пену.
– Вылезайте. Вот так… Я укутаю вас в простынку. А теперь я вас вытру насухо, хорошо? А теперь пойдемте, – он взял ее за руку и провел в кабинет. – Не остыло? – он потрогал кофейник. – Нет, порядок. Одевайтесь, выпьем кофе и… и мне через час на экспертный совет… так что… в общем, спасибо за визит.
Дело в том, что бедный профессор играл за другую лигу, но время было такое, строгое насчет этого, семидесятые годы, сами понимаете. Ни о каком «coming out» и помыслить было невозможно.
Тем более перед аспиранткой.
Но она была просто поразительно хороша.
Даже ему понравилась.
Seduzione sfortunata. 2
найти место и выбрать время
Одна студентка влюбилась в преподавателя. Однажды она как-то сумела зазвать его к себе домой и сказала:
– Я вас люблю. Я хочу родить от вас ребенка.
Он несколько смутился. Вторая фраза смутила. Так-то он, может быть, был бы не прочь, но столь серьезные перспективы ему не нравились. Он сказал:
– Но я не собираюсь жениться в ближайшие годы.
– Ничего, – сказала она. – Меня это не волнует.
– Но я даже не смогу тебе помогать! У меня зарплата сама знаешь какая.
– Неважно, – сказала она. – Я сама справлюсь.
– Но я тебя не люблю! – был его последний довод. – Да, ты хорошая, ты красивая, но я вообще-то люблю другую женщину.
– Мне всё равно! – воскликнула она. – Я вас люблю, я, я, я, понимаете! Это для меня самое главное, я вас люблю и хочу от вас ребенка, – шептала она, переходя на «ты». – Не думай ни о чем, я не упрекну тебя ни словом, ни взглядом…
Он вздохнул и начал снимать свитер.
Она покраснела и сказала:
– Сегодня я не могу. У меня месячные.
Потом она удивлялась, что он передал их группу другому преподавателю, а в коридоре проходил мимо нее, как мимо шкафа.
Психопатология совместной жизни
любовь – не вздохи на скамейке
Шизофрениками восхищаются.
Психопатам покоряются.
Депрессивных жалеют.
Олигофренов принимают как данность.
Невротиков – просто любят.
Кто любит, жалеет, восхищается?
Да те же самые!
Шизофреники восхищаются шизофрениками, покоряются психопатам, жалеют депрессивных и далее по списку во всех направлениях.
Разумеется, если встречаются два одинаковых, так сказать, типа, то возможны некоторые дополнительные эффекты.
Два шизофреника, скорее всего, разведутся по каким-то очень важным, высоко принципиальным соображениям.
Два психопата будут ссориться и даже драться.
У двух депрессивных в доме будет, мягко говоря, неубрано. У шизофреников, впрочем, тоже, но по-другому. У депрессивных – пыль на тусклом паркете и нестираный бабушкин абажур над столом с заляпанной скатертью, а у шизофреников – посуда и пепельницы на полу, тут же кипы книг, дисков, фотографий, старых журналов; картинки и записочки, приколотые к обоям.
Зато у двух олигофренов всё будет дружно-весело, чисто-мыто и по-доброму.
А у двух невротиков будет полное разнообразие жизненных коллизий.
– Как же нормальные? – спросите вы.
– Да покажите мне хоть одного нормального! – отвечу я со смехом. Но потом со всей серьезностью добавлю: – Легкая олигофрения или не слишком выраженный невроз – это и есть так называемая норма.
Cosí fan tutte[3]3
Так поступают все женщины (итал.; название оперы Вольфганга Амадея Моцарта).
[Закрыть]
о воспитании детей среднего школьного возраста
– Я прямо обалдел! – услышал я из-за двери голос моего дяди Эрика. Он разговаривал со своим другом Борей, а я был в коридоре. Я только что попил чай в кухне и возвращался в комнату.
На самом деле моего дядю звали Валерий, но дома его звали Эрик.
Ему было двадцать пять, а мне – лет десять. Ну или одиннадцать.
– Она же татарка! – ответил Боря.
– Ну и что? – спросил Эрик.
– Все татарки делают это! – сказал Боря и засмеялся. – А ты что не знал?
Я вошел в комнату и громко спросил:
– А что делают татарки?
– Беляши, – сказал Боря.
– А что это такое?
– Это такие татарские пирожки с мясом, – сказал он. – Татарское национальное блюдо. Все татарские девушки, когда к ним приходят гости, жарят беляши. Ммм! Вкусно! – он даже облизнулся. – Понял?
– Понял, – сказал я и посмотрел на Эрика. Он отвернулся к окну, закрыл руками лицо, и у него слегка тряслись плечи. – Эрик, ты что? – спросил я.
– Ничего, ничего, – сказал Боря. – Он просто поссорился с девушкой. Из-за беляшей. Она нажарила, а он не оценил, понимаешь. И она обиделась. А он теперь вот переживает. Пойди принеси ему водички.
Я снова пошел на кухню. Принес Эрику воды и совсем забыл про эту историю.
Но через несколько дней совершенно случайно раскрыл «Книгу о вкусной и здоровой пище», она лежала у нас на кухне, и я любил ее листать, читать про всякие интересные блюда. В этот раз я наткнулся на еду разных народов и тут же вспомнил про беляши. И у меня в голове сам собой сочинился стих – не стих, считалка – не считалка, в общем – вроде загадки сразу с отгадкой.
Я побежал к папе с мамой, они как раз сидели в комнате – папа что-то писал, а мама в уголке сидела в кресле и читала журнал.
– Вот слушайте! – сказал я. – Стих-загадка с отгадкой!
Все татарки делают это! Что? Беляши!
Все грузинки делают это! Что? Хачапури!
Все венгерки делают это! Что? Гуляш!
Все украинки делают это! Что? Галушки!
Все узбечки делают это! Что? Плов!
Здорово, правда? Да, кстати, а что делают все русские? И все еврейки?
– Щи, – сказала мама. – И фаршированную рыбу.
Она внимательно посмотрела на папу, который вдруг надел очки – он вообще редко их надевал – и низко-низко согнулся над страницей, как будто там что-то было написано очень мелким почерком.
– Да, да, именно, – сказал папа, закашлявшись. – Стих неплохой. Но у тебя как-то пока слабовато с рифмой. Хотя можно зарифмовать «галушки» и «ватрушки».
– А кто делает ватрушки? – спросил я.
– Если ватрушки венгерские, то, разумеется, венгерки, – сказал папа. – Но тогда пропадает гуляш. Нельзя ведь про венгерок два раза. Это будет нечестно. С другой стороны, «гуляш» хорошо рифмуется с «лаваш».
– А что такое лаваш? – спросил я.
– Армянский хлеб, – сказал папа. – Тонкий, как бумага. Вот такие большие листы, как платки из хлеба, тонкие и пористые. Его руками рвут на полоски, заворачивают в него брынзу и едят! И запивают свежим вином.
– Чаем! – сказала мама.
– Да, да, да! – сказал папа. – Конечно, чаем! Или армянской минеральной водой «Джермук». Не пробовал?
– Нет, – сказал я.
– Так что возьми на кухне пустые бутылки и пойди купи пяток бутылок «Джермука». В магазине «Армения», знаешь? Напротив «Елисеевского».
– Знаю, – сказал я.
– А если повезет, возьми там же лаваш. И брынзы полкило. Алёна, дай ему денег и сумку, – сказал он маме.
Мою маму звали Алла, но папа называл ее Алёна.
О мемуарах
не пробуждай воспоминаний
Прочел книгу воспоминаний одного не очень известного, но «вхожего в круги» деятеля.
Я просто изумился, с какой откровенностью он пишет обо всех перипетиях своей работы карьеры. О научно-производственных и административно-партийных интригах, о смертельных подковерных боях, доносах и жалобах, разгромах и ликвидациях и т. д. и т. п. Столь же открыто пишет о своих собственных слабостях и неудачах, провалах и проколах. А как подробно и увлекательно он описывает быт того времени, с сороковых по восьмидесятые!
– Поразительно искренняя книга! – сказал я своему приятелю.
– Ага, конечно, – усмехнулся он. – Я его прекрасно помню. Был нашим соседом по даче. Мы дружили семьями, и не только летом. Вечерами играли в преферанс. Хотя мой отец работал совсем в другой отрасли, они обсуждали все назначения и снятия, важные госзадания и все такое. Однажды папа заступился за него перед Кириленко! Ты помнишь, что такой был Кириленко?
– Помню, – сказал я. – Член Политбюро.
– Член Политбюро, секретарь ЦК по промышленности! – сказал мой приятель. – Папа поехал к Кириленко, заступился за него, и его оставили на прежнем месте. Начальником «Спецстроя-8», ты знаешь, что такое «Спецстрой-8»? Вот то-то же! Хотя уже он явно не тянул… Но это еще не всё! Его новая жена положила глаз на моего брата, у них разница была всего лет пять, она была постарше, естественно. Кажется, ей всё удалось… А братец мой потом завел роман с его дочкой от первого брака. Она жила с ними, и на даче тоже. Боже, какие скандалы там были, я помню его басовитый ор и бабий визг! Стекла тряслись. Но субботними вечерами они всей семьей чинно приходили к нам в гости. Веранда. Стол под абажуром. Чай с вареньем. И ножка, сняв туфельку, шалит под столом, я маленький был, лет двенадцати, вместе с взрослыми не сидел, собирал железную дорогу на полу, и мне снизу всё видно было… И вот так лет десять, пока мой брат от этой жизни не эмигрировал на фиг.
– И что? – я даже растерялся.
– А то, что в этих мемуарах мой папа упоминается один раз, как сосед. Только как сосед! Понимаешь ли, дерево упало на провода, замыкание, мог случиться пожар, но добрый сосед вызвал электриков. И он его гнусно назвал «сослуживцем одного родственника». Ни слова благодарности, хотя папа ездил к Кириленко и фактически его спас. Его бы с позором выперли на пенсию! Не говоря уже о многолетней дружбе домами. Ах, как искренне!
Понятно.
Значит, и в своих рассказах о работе и карьере, о встречах с разными замечательными людьми он тоже подвирает?
Хотя вот он пишет о своем несчастном первом браке, о ранней смерти жены, о том, что виноват перед ней, не заботился о ее здоровье, всё работа и только работа, и проморгал ее болезнь, которую, если бы вовремя спохватиться, можно было бы вылечить. И это еще не всё. О своих изменах тоже пишет, кается: жена в больнице, а он в ресторане с девушкой, а дочь-второклассница дома одна. И всё вроде бы очень искренне и открыто, сердце вроде бы нараспашку…
И вот это проклятое «вроде бы».
Но, наверное, во всех мемуарах – так.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?