Читать книгу "Сапер. Люди времени"

Денис Громов
Сапер. Люди времени

Пролог

Гауптман Эрих Хальм узнал, что его опознали, за одиннадцать дней до того, как за ним пришли.

Он это понял по хлебу, и понял в тот же день, когда его выдали.

В лагере номер сто шестьдесят восемь под Минском содержалось около четырёх тысяч человек, и хлеб выдавали по норме, зависящей от выработки. Хальм работал на кирпичном заводе, вырабатывал восемьдесят процентов и получал соответственно.

А четырнадцатого октября сорок шестого года ему выдали норму первой категории.

Он не стал спрашивать почему.

Он взял хлеб, съел его – не сразу, а как ел всегда: отламывая по куску и подолгу пережёвывая, потому что так дольше держит, – и весь день просидел на своих нарах, соображая.

Норму первой категории в этом лагере получали двадцать два человека: врачи, переводчики и трое инженеров, работавших при управлении лагеря на восстановлении котельной.

Хальм не был ни врачом, ни переводчиком.

А инженером его тут никто не считал, потому что в учётной карточке у него стояло: «унтер-офицер сапёрных частей».

Он записался так в апреле сорок пятого, на пятый день плена, когда понял, что офицеров и специалистов отделяют и увозят отдельно.

Он тогда посчитал.

Расчёт был простой и оказался верным: офицера будут допрашивать, а унтер-офицера – кормить и посылать на работы. Первое кончается непредсказуемо. Второе – предсказуемо и, при известной осторожности, не смертельно.

Восемнадцать месяцев расчёт держался.

Хальм таскал кирпич, чинил печи для обжига, дважды переболел и не умер, выучил около тысячи русских слов и научился их произносить так, чтобы его понимали с первого раза.

А теперь ему дали первую категорию.

Значит, кто-то в управлении лагеря знал, что он инженер.

Значит, кто-то сказал.

За ним пришли двадцать пятого октября, утром, до развода.

Пришли двое: русский лейтенант и переводчик из своих же пленных, немец из Гамбурга по фамилии Ленц, работавший при канцелярии.

– Хальм Эрих? – уточнил лейтенант.

– Так точно, это я.

– Собирайтесь с вещами.

Вещей у него было немного: котелок, ложка, обмотанная тряпкой книжка без обложки – русско-немецкий словарь, выменянный в сорок пятом за три пайки хлеба, по которому он выучил всё, что знал, и деревянный гребень, вырезанный им самим из доски от ящика.

Он собрался за минуту.

Соседи по нарам глядели молча.

За восемнадцать месяцев в этом бараке Хальм не сошёлся ни с кем, и не потому, что был высокомерен, а потому, что не видел смысла: в лагере люди сходились по землячествам, а он был из Вюрцбурга и земляков тут не имел.

Один только старик из Бреслау, спавший через двоих, приподнялся на локте.

– Эрих. Тебе что-нибудь оставить?

– Ничего не надо.

– Хлеб?

Хальм подумал.

Хлеб он получал первой категории уже одиннадцать дней и за эти дни впервые за полтора года перестал думать о еде постоянно.

– Хлеб раздайте, – ответил он.

Ленц, шедший рядом, покосился на него в коридоре – быстро, искоса, как глядят на человека, которого через час, возможно, уже не будет.

– Хальм, ты знаешь, за что тебя?

– Знаю, за что.

– И что теперь с тобой будет?

Хальм подумал.

– Теперь будет работа, – спокойно ответил он.

***

Первый допрос был двадцать шестого.

Допрашивал майор – немолодой, усталый, с пожелтевшими от табака пальцами, – и допрашивал через Ленца, потому что не верил, что пленный говорит по-русски.

– Фамилия, имя, звание, часть, – потребовал он.

– Хальм Эрих. Гауптман. Отдельная инженерная команда при штабе группы армий.

Майор поднял голову.

– В карточке у вас унтер-офицер, – поднял голову майор.

– В карточке ошибка, – не стал скрывать Хальм. – Я её сделал сам, в апреле сорок пятого.

Ленц перевёл и поглядел на него с ужасом.

Майор отложил карандаш.

– Вы понимаете, что вы сейчас признались в даче ложных сведений?

– Понимаю.

– И зачем признались?

Хальм подумал, как это сказать по-русски, и решил сказать проще, чем думал.

– Потому что теперь ложь мне не нужна, – ответил он. – Теперь нужна правда. Она полезнее.

Допрашивали его шесть раз за три недели.

Он отвечал охотно, подробно и без пауз. Про организацию работ, про подчинение, про то, как отбирали исполнителей и чему их учили.

Он не назвал ни одной фамилии сослуживцев, и это заметили.

– Хальм, вы фамилий не помните?

– Помню все.

– А почему не называете?

– Потому что вы не спрашиваете, – ответил он. – Вы спрашиваете про порядок работ. Я отвечаю про порядок работ.

Майор побарабанил по столу.

– Хорошо, спрашиваю, – уступил майор. – Кто работал с вами?

И вот тут Хальм в первый раз за шесть допросов помолчал дольше секунды.

– Со мной работали одиннадцать человек, – выговорил он наконец. – За два года. Девять из них были солдаты, которых мне давали на неделю или две. Я их фамилий не запоминал, потому что они менялись.

– А что за двое?

– Двое были мои.

Он поглядел на майора.

– Один погиб в феврале сорок пятого при разгрузке. Его фамилия Кёниг, ефрейтор, из Дрездена.

– А второй где?

– Второй жив, – обронил Хальм. – И я его фамилию не назову.

Ленц перевёл и добавил от себя что-то по-немецки, быстро и тихо.

Хальм поглядел на него.

– Не надо этого, – велел он по-русски. – Переводи, что я говорю. Больше ничего.

Майор откинулся на стуле.

– Хальм, вы понимаете своё положение?

– Понимаю его хорошо.

– И всё-таки не назовёте?

– Не назову, – подтвердил он.

Он положил руки на колени.

– Господин майор, я объясню, а вы решите, – предложил он. – Этот человек не ставил. Он только помогал: копал, носил, крепил. Он был у меня три месяца, и ему тогда было девятнадцать лет.

– Это не имеет значения.

– Для меня имеет, – не уступил Хальм.

Майор долго на него глядел.

– А остальное вы говорите охотно, – заметил майор.

– Остальное – моё, – отозвался Хальм.

***

Третий допрос был четвёртым по счёту в ноябре, и на нём Хальм задал свой единственный вопрос.

Задал он его в конце, когда протокол уже подписали.

Он поднялся, оправил бушлат и обронил:

– Господин майор, разрешите вопрос, – окликнул он.

Майор удивился.

– Спрашивайте, если коротко.

Хальм подбирал слова секунд пять.

– В марте сорок третьего года я оставил надпись, – выговорил он. – На объекте. Углём, на кирпиче.

– Знаю, – ответил майор. – Есть в деле.

– Её прочли тогда.

– Прочли, было такое.

Хальм поглядел на него.

– Господин майор, я хочу знать, – выговорил он. – Тот человек, который её прочёл. Он жив?

В комнате стало тихо.

Ленц перевёл вопрос дважды, потому что майор попросил повторить.

– Хальм, а зачем вам это знать?

Он подумал.

И ответил то, что думал на самом деле, потому что за восемнадцать месяцев отвык врать по мелочам.

– Затем, что я его знаю лучше, чем кого-нибудь другого, – ответил он. – И ни разу не видел.

Майор поглядел на него.

– Вы его как называете? – уточнил майор.

Хальм помолчал.

– Der Maulwurf, – выговорил он наконец. – По-русски крот.

***

После допроса его вернули не в барак, а в отдельное помещение при канцелярии: комната три на четыре, нары, стол и печка, которую топили.

И дали бумагу.

Двадцать листов и карандаш, с обязательством сдавать всё исписанное.

Хальм сел за стол вечером двадцать первого ноября и просидел до отбоя, не написав ни строчки.

Он не знал, с чего начать.

За два года он поставил, по своему счёту, около четырёхсот зарядов на ста семнадцати объектах в шести областях.

Из них он помнил точно – с привязкой, с расстоянием и с описанием – примерно шестьдесят объектов.

Ещё сорок помнил приблизительно: область, район, характер объекта, но не место.

А семнадцать не помнил вовсе.

Вот эти семнадцать его и держали.

Он сидел за столом в тёплой комнате при канцелярии лагеря номер сто шестьдесят восемь, и перед ним лежало двадцать листов чистой бумаги, и он в первый раз за войну испугался по-настоящему.

Не расстрела и не лагеря.

Он испугался того, что семнадцать объектов, которые он поставил своими руками, лежат в земле, и он единственный человек на свете, который мог бы сказать где, – и не может.

Хальм взял карандаш и написал вверху первого листа одну строчку.

По-русски, печатными буквами, потому что так его точно поймут.

«СПИСОК ОБЪЕКТОВ. НАЧИНАЮ С ТЕХ, КОТОРЫЕ ПОМНЮ ТОЧНО».

И стал вспоминать.

Вспоминал он не так, как вспоминают обычно.

Он не пытался перебирать объекты по порядку – этого порядка не существовало, потому что за два года его перебрасывали с участка на участок без всякой системы.

Он вспоминал по дорогам.

Всякий объект был привязан к дороге, по которой он к нему приехал, и всякая дорога начиналась от места, где стояла машина.

Штайнер, его водитель с сорок первого года, возил его на одном и том же «кюбельвагене» и всегда останавливался одинаково: не у самого объекта, а метрах в двухстах, за укрытием.

Значит, надо вспомнить, где стояла машина.

Хальм закрыл глаза и стал вспоминать не мосты и не погреба, а обочины.

К третьему вечеру у него было двадцать объектов.

К седьмому – сорок один.

На девятый вечер к нему пришли.

Пришёл тот же майор, сел на табурет и минут пять читал написанное, не говоря ни слова.

– Хальм, вы это сами придумали? – не поверил он.

– Что именно, господин майор?

– Вот это, – майор постучал по листу. – Вы пишете тут: «привязка от места стоянки автомобиля». Я такого способа не встречал.

– Я тоже не встречал, – подтвердил Хальм. – Я его придумал в этой комнате.

Майор поглядел на него.

– Зачем?

– Затем, что иначе не вспомнить, – пояснил он.

Он показал на свои листы.

– Господин майор, у меня сто семнадцать объектов. Если я буду вспоминать по датам, я перепутаю. Если по областям – тоже. Я в этих областях бывал по два и по три раза.

– А по дорогам не перепутаете?

– Не перепутаю, – подтвердил Хальм. – Дорога одна. По ней я ехал один раз в одну сторону.

Майор дочитал последний лист и сложил стопку.

– Хальм, я должен вам сказать одну вещь.

– Слушаю, господин майор.

– Ваши сведения будут проверять, – предупредил он.

– Разумеется.

– И если хоть один объект не подтвердится…

Хальм не дал ему договорить – единственный раз за всё время.

– Господин майор, все объекты подтвердятся, – произнес он. – Кроме тех, которые уже вскрыты, и тех, которых я не помню.

Он поглядел на майора.

– Я не буду выдумывать. Мне это невыгодно.

Майор поднялся.

– Пишите дальше, – велел он.

Он дошёл до двери и обернулся.

– Хальм, а сколько всего вы помните?

Хальм подумал.

– Точно – около шестидесяти. Приблизительно – ещё сорок.

– А остальные?

И вот тут, прежде чем ответить, он задумался.

– А остальные семнадцать я не помню, – честно ответил Хальм. – И это, господин майор, единственное, что меня в моём положении беспокоит.

Третья книга будет заключительной. Если вам нравится, то еще разок попрошу и больше не буду. Подпишитесь, если не трудно. Это пара секунд. Еще пара, отписаться, если мои книги перестанут вам нравится.

Пролог

Вызов пришёл девятнадцатого января сорок седьмого года.

Не письмом и не по телефону – телефона в районном совете Осоавиахима не было вовсе, а бумагой через областной совет, с курьером.

Я её прочитал стоя.

«Тов. Ковалёву П. Н., инструктору Орловского районного совета.

Предлагается прибыть к 1 февраля с. г. в распоряжение инженерного управления для участия в работе группы по сбору сведений от военнопленных инженерных специальностей.

Срок командировки – до особого распоряжения.

Основание: запрос инженерного управления от 14.11.46 г.»

«До особого распоряжения» – эти три слова означали, что я не вернусь.

Я это понял сразу, потому что за три года выучил язык казённых бумаг лучше, чем хотел бы.

Ткаченко прочитал через моё плечо.

– Товарищ младший лейтенант, а как же группа?

– Примешь ты, больше некому.

– Это я-то приму? – он даже отступил.

– Ты и примешь, – подтвердил я. – Шестьдесят четыре человека, три поля и журнал. Ты это уже год ведёшь, только под моей фамилией.

Он молчал.

– Ткаченко, я тебе честно скажу, – произнес я. – Тебя не утвердят инструктором. Ты не офицер и без образования.

– Знаю я это.

– Значит, будешь работать без должности, покамест я не выбью.

Он подумал.

– А выбьете, товарищ младший лейтенант?

– Не знаю, – не стал я обманывать. – Постараюсь.

Он поглядел на мою бумагу.

– Товарищ младший лейтенант, а вы куда едете-то?

Вот на этот вопрос я не мог ответить.

Не потому, что не знал – я как раз знал, а потому, что сказать это вслух означало объяснить всё остальное: про хутор, про надпись углём, про три с половиной года и про две тетради, из которых одна была озаглавлена его именем.

– Работать с пленными, – отозвался я. – Собирать, где они чего поставили.

– Это надолго вас?

– До особого распоряжения.

Ткаченко кивнул.

– Ага, – подытожил он. – Значит, насовсем.

***

Собирался я два дня.

Вещей за год в Орле у меня набралось немного: смена белья, бритва, три тетради, книжечка Верещака в клеёнке, журнал Ткаченко с тысячей восемьюстами сорока семью, справочник для поступающих, который дал мне Гольцман, и латунный напёрсток Гладышева.

И сто восемь листов моего дела, которые я так и не сжёг.

Вот с ними я провозился дольше всего.

Я их перечитал – весь вечер, лист за листом, – и прочитал про себя вещи, которых не знал.

Донесение сержанта Гурьева от двадцатого июля сорок третьего года: «…по существу заданных вопросов сообщаю, что кр-ц Ковалёв в работе аккуратен, спешки не допускает, чем вызывает недовольство отдельных бойцов…»

Объяснительная старшины Панкратова от девятого августа: «…откуда он это знает, мне неизвестно и я не спрашивал. Считаю, что человек, который умеет работать, имеет право не объяснять…»

Рапорт лейтенанта Бабичева от пятнадцатого июля: «…прошу представить к правительственной награде…»

И справка из елецкого горвоенкомата с приложенной характеристикой из школы.

«Мальчик тихий, старательный, но к учению малоспособен. Особенно слаб по арифметике».

Я сидел над этой строчкой дольше, чем над всеми остальными.

Потому что мальчик, которому она была написана, погиб четырнадцатого июня сорок третьего года под Понырями, во время получасового обстрела, и никто в мире, кроме меня, про это не знал.

А я три с половиной года жил его жизнью, писал письма его матери и сестре, получил за него медаль и звание, и на всех бумагах стояла его фамилия.

И вот теперь я держал в руках всё, что от него осталось: восемь строчек из школы и справку военкомата.

Я не сжёг их и в этот раз.

Я сложил эти сто восемь листов в клеёнку, перевязал шпагатом и убрал на самое дно вещмешка, под всё остальное.

***

Двадцать шестого я поехал прощаться с группой.

Не со всеми – шестьдесят четыре человека собрать было невозможно, – а с теми, кто работал постоянно: с Поляковой, Ерёменко, Никитой Фомичом и двумя подростками.

Собрались в том же холодном бараке, где я в январе сорок шестого провёл первое занятие и где через сорок минут спали трое.

Я объяснил, куда еду и почему.

Не всё – про Хальма я не сказал ни слова, но про то, что буду работать с пленными и собирать сведения об объектах.

Полякова выслушала и подняла руку, как на уроке.

– Пётр Никифорович, а можно вопрос неудобный?

– Спрашивайте, чего уж.

– Вы с ними разговаривать будете?

– Буду разговаривать.

– С теми самыми, кто это ставил?

Я поглядел на неё.

– С теми самыми.

В бараке стало тихо.

– И как же вы будете? – не выдержал Ерёменко.

– Не знаю, – ответил я честно. – Я про это третий день думаю и ответа не нашёл.

Никита Фомич завозился и застучал палками.

– А чего тут думать-то, – произнес он.

Все обернулись.

– Никита Фомич, а вы бы смогли? – не выдержала Полякова.

Он поглядел на меня.

– Я, сынок, шестьдесят второй год живу, – ответил он. – У меня в деревне Митрохина без ноги и мальчонка Пелагеин в земле.

Он помолчал.

– А ты меня спрашиваешь, смог бы я с ним разговаривать.

– Спрашиваю, Никита Фомич.

– Смог бы, – он тяжело вздохнул. – Ежели он мне скажет, где остальное лежит.

Он постучал палкой в пол.

– Я, сынок, с ним про мальчонку разговаривать не стал бы. Мне мальчонку не вернуть. А вот про то, где у него ещё чего припрятано, я с ним хоть год просижу.

Он поглядел на меня.

– И ты так делай. Не про то говори, чего было. А про то, чего лежит.

Я потом эту его фразу вспоминал каждый раз перед тем, как войти в ту комнату.

Все два года.

***

Выехал я двадцать восьмого января.

В Минск прибыл первого февраля, к вечеру, и в управлении меня принял человек, которого я не ждал совершенно.

Астахов.

Он к тому времени был уже полковником и год как служил тут, чего мне не писал ни разу.

– Ковалёв, садитесь.

– Здравия желаю, товарищ полковник.

– Тетради при вас?

Я поглядел на него.

– При мне, все три.

– Ну и хорошо, – кивнул он. – Они вам понадобятся.

Он придвинул ко мне папку.

– Читайте, – придвинул он папку. – Это он написал за ноябрь и декабрь.

Я развязал тесёмки.

Внутри лежало сто сорок с чем-то листов, исписанных мелким ровным почерком.

По-русски.

Печатными буквами, без единой помарки, с нумерацией и с чертежами на полях – аккуратными, выполненными от руки, с проставленными размерами.

Я перевернул первый лист.

«ОБЪЕКТ 1. Мост через реку [название по-немецки, транскрипция], Орловская область, район не помню точно. Сентябрь 1943.

Три заряда в опорах. Взрыватели химические, срок шесть месяцев. Заряды сняты мною лично в октябре 1943 по приказу.

Причина снятия: изменение планов командования.

Объект считаю безопасным».

Я поднял голову.

– Товарищ полковник, это тот самый мост, – выговорил я.

– Какой такой мост?

– Который я смотрел в феврале сорок шестого, – ответил я. – Под Орлом. Там были три гнезда, пустые, и третье вырублено грубее.

Астахов кивнул.

– Читайте дальше, – велел он.

Прежде чем читать, я задал Астахову вопрос, который держал в голове от самого Орла.

– Товарищ полковник, а как его взяли?

– В апреле сорок пятого, в Восточной Пруссии, – ответил он. – Обыкновенно: колонна отходила, попала под удар, он оказался в числе тех, кого собрали на дороге.

– И восемнадцать месяцев не выявляли?

– Не выявляли, – подтвердил Астахов. – Он записался унтер-офицером и работал на кирпичном.

Я поглядел на него.

– Товарищ полковник, а если бы его не опознали?

– Тогда бы он через год-два уехал домой по репатриации, – ответил Астахов. – И сто семнадцать объектов остались бы в земле навсегда.

Он придвинул мне папку.

– Вот вам и цена одного опознания.

– А кто опознал?

– Другой пленный, – он поглядел в бумаги. – Обер-фельдфебель из той же группы армий. Он Хальма видел дважды в сорок третьем и запомнил, потому что тот приезжал и всех строил.

Астахов усмехнулся.

– Обычная история. Человека выдало не то, что он делал, а то, что его не любили.

Я прочитал сто сорок листов за четыре часа.

К концу у меня дрожали руки.

Не от волнения – от того, что я держал в руках ответ на всё, что собирал три с половиной года: точные привязки, размеры, сроки, схемы креплений, объяснения, зачем каждый заряд поставлен именно там.

И на восемьдесят первом листе я нашёл хутор.

«ОБЪЕКТ 44. Хутор без названия, Орловская область, дорога через населённый пункт. Март 1943.

Погреб кирпичный под полотном дороги, длина 15 шагов. Заряд основной – весь объём погреба. Механизм нажимной, расчёт на осевую нагрузку свыше 2 тонн.

По обочинам 16 зарядов противопехотных, из них 9 на растяжках. Каждый четвёртый поставлен зеркально.

Отдельно: 1 заряд между двумя телами русских сапёров, погибших ранее. Расчёт на группу выноса.

Объект вскрыт русскими в июне 1943. Считаю потерянным».

Я поглядел на эту страницу.

«Считаю потерянным».

Ни слова о том, что он потратил на этот хутор девять дней. Ни слова про семерых погибших. Ни слова про надпись углём на своде.

Просто инженерный отчёт по объекту, который не сработал.

– Товарищ полковник.

– Слушаю.

– Он про надписи не пишет.

– Не пишет ни строчки, – подтвердил Астахов. – Ни про одну. Я специально проверял.

– А почему не пишет?

Он поглядел на меня.

– А вот это, Ковалёв, вы у него сами и спросите.

Он забрал папку.

– Завтра в девять вас отвезут в лагерь, – распорядился он. – Вы будете работать с ним ежедневно, кроме воскресений, по четыре часа.

– В каком качестве, товарищ полковник? – уточнил я.

– Официально – консультант группы, – ответил Астахов. – А по существу – вы единственный человек в управлении, который понимает, о чём он пишет.

Он застегнул папку и поглядел на меня поверх неё.

– И вот вам последнее, Ковалёв, а дальше решайте сами.

– Слушаю вас.

– Он не знает, кто к нему придёт, – обронил Астахов. – Ему сказали только, что будет специалист.

Он помолчал.

– Так что у вас есть выбор. Вы можете назваться консультантом управления и работать с ним три года, и он никогда не узнает.

– А какой второй вариант?

– А второй вы уже выбрали, – ответил он. – Я по вашему лицу вижу.

***

Ночевал я в общежитии управления, в комнате на четверых, и не спал ни минуты.

Лежал, глядел в потолок и в сотый раз прокручивал то, что собирался сказать.

За три с половиной года у меня накопилось к этому человеку столько вопросов, что я их однажды выписал в тетрадь и сбился на сороковом.

Зачем надписи. Почему каждая четвёртая зеркально. Как он выбирал места. Считал ли он людей. Знает ли, сколько погибло. Помнит ли хутор. Помнит ли Орёл.

И один вопрос, который я в тетрадь не записал, потому что стыдился.

Помнит ли он вообще, что у него был противник.

Потому что за три с половиной года я про него думал каждый день, а он про меня, скорее всего, не думал ни разу.

Он оставил три надписи не мне.

Он оставил их в пустоту – так, как человек пишет на стене, зная, что кто-нибудь когда-нибудь прочтёт, и не зная, кто именно и через сколько лет.

И то, что прочёл именно я, было чистой случайностью.

В четвёртом часу я встал и вышел на улицу.

Стояла ясная морозная ночь, над Минском висели звёзды, и город лежал разбитый – не так, как Орёл, а хуже: Минск разрушили почти целиком, и в сорок седьмом году он ещё стоял в руинах, среди которых жили люди.

Я стоял на крыльце и глядел на эти руины.

И думал не про Хальма.

Я думал про то, что где-то под этими развалинами, в подвалах, в котельных, в трубах и в дымоходах, лежит то, чего мы не нашли.

И что человек, который может сказать, где именно, сидит в двадцати километрах отсюда, в комнате при канцелярии лагеря номер сто шестьдесят восемь, и пишет по-русски печатными буквами.

***

Утром за мной пришла машина.

Полуторка с брезентовым верхом, водитель молодой, лет двадцати, и всю дорогу он молчал, а на середине вдруг спросил:

– Товарищ младший лейтенант, а вы к немцам едете?

– К ним самым.

– А правда, что они там сами всё рассказывают?

– Правда, рассказывают.

Он покрутил головой.

– Дык чего им рассказывать-то? Их за это не помилуют.

Я поглядел на него.

– А вы бы на его месте молчали?

Он подумал.

– Дык я не знаю, – ответил он. – Я, товарищ младший лейтенант, войну не застал. Меня в сорок пятом призвали, в мае. Я как раз до эшелона доехал, а тут и кончилось.

Он поглядел на дорогу.

– Мне теперь всё время неловко, – прибавил он. – Все воевали, а я нет.

Мы проехали километра три молча.

– А сколько вам лет? – окликнул я водителя.

– Двадцать мне.

– Значит, в сорок первом было четырнадцать.

– Четырнадцать и было.

– И вы тут были, в оккупации?

Он помолчал.

– Был, а куда деваться.

– Три года?

– Три года и месяц.

Он переключил передачу.

– У меня отца в сорок втором свезли, – произнес он. – И мы с матерью три года.

Я поглядел на этого парня, которому было неловко, что он не воевал.

– Слушайте сюда, – произнес я. – Тот, к кому мы едем, три года ставил мины по деревням. Ставил так, чтоб они срабатывали через полгода, когда наши уйдут вперёд.

Он повернул голову.

– Зачем?

– Затем, чтоб на них подорвались те, кто вернётся домой.

Он молчал.

– Вот вы и были тем, кто вернётся, – договорил я. – И мать ваша. Так что считай, что воевали. Просто вам про это никто не сказал.

Он ничего не ответил.

А на въезде в лагерь, когда мы уже стояли у ворот и ждали, покамест поднимут шлагбаум, он вдруг обронил:

– Товарищ младший лейтенант.

– Что?

– Вы у него спросите одну вещь.

Я поглядел на него.

– Спрашивайте.

– Спросите, – выговорил он, глядя перед собой. – Он про нас думал вообще? Про тех, кто вернётся.

Шлагбаум поднялся, и полуторка тронулась.

Я записал этот вопрос в тетрадь и задал его Хальму через полтора года.

Ответ его я приведу в своё время.

Скажу только, что за все два года работы с ним это был единственный раз, когда он попросил меня повторить вопрос дважды.