Читать книгу "Сапер. Люди времени"

Глава 5

Крутову я доложил семнадцатого апреля, в четверг, и доложил не в комнате двадцать два, а в скверике на площади Свободы, на лавке, потому что он сам так назначил.

Сидели мы там сорок минут.

Он слушал, глядя перед собой, и за все сорок минут задал четыре вопроса.

– Мозоль поперёк ладони под пальцами, – повторил он, когда я кончил. – Панкратов уверен?

– Панкратов двадцать лет до войны работал в кузнице, – подтвердил я. – Он в мозолях разбирается лучше, чем я в минах.

– Хорошо. Второе: он сказал «лет сорока, может, чуть больше».

– Так и сказал, слово в слово.

Крутов достал папиросы и закурил, и я в первый раз за два года увидел, как он курит.

– Пётр Андреевич, вы понимаете, что это значит по возрасту?

Я считал это ещё в поезде.

– Понимаю, товарищ подполковник. Если ему в сорок шестом было сорок, то в сорок первом было тридцать пять.

– И что из этого?

– Из этого то, что он не мальчик, – я поглядел на голые липы. – Мальчика можно завербовать, обучить и бросить. Тридцатипятилетний мужик с мозолями от кувалды – это специалист, которого выбрали за то, что он уже что-то умеет.

Крутов стряхнул пепел.

– Что у вас дальше? – потребовал он.

– Дальше вот что, – продолжил я. – Он ездит открыто, с документами, и расспрашивает демобилизованных. Значит, документы у него настоящие или очень хорошие.

– Или он ездит по своей линии, – не принял он возражения. – Пётр Андреевич, вы думаете как сапёр: раз ходит с бумагой, значит, кто-то бумагу дал. А бывает проще. Бывает, человек ездит по снабженческой надобности и между делом спрашивает.

Он бросил папиросу и растёр каблуком.

– Артельный агент. Заготовитель. Такие в сорок шестом по всей Смоленщине ездили стадами, и у всех документы, и у всех пиджак.

Я об этом не подумал.

– Товарищ подполковник, а мозоль?

– А мозоль от того, что человек до войны работал руками и после войны работает руками, – он встал. – Пётр Андреевич, я с вами не спорить пришёл. Я вам показываю, что версий тут три, а не одна, и что хвататься за первую – это дурная привычка.

Он поглядел на меня сверху.

– Вязьма, июль сорок шестого. Я проверю все командировочные по Вяземскому району за тот месяц. Их там будет штук четыреста.

– И вы их все поднимете? – не поверил я.

– Я их подниму, – подтвердил он. – Не за неделю. За месяц или за два.

Он застегнул шинель.

– А вы работайте своё. И вот что, Пётр Андреевич.

– Слушаю вас.

– Про надписи, – он поглядел на меня. – Вы четыре года их таскаете в голове и никому не отдали, включая меня. Я вас за это, честно говоря, уважаю.

Он помолчал.

– Но теперь придётся отдать. Потому что человек с мозолью ищет именно их, а я не знаю, что в них.

***

В лагерь я приехал восемнадцатого, в пятницу, в девять двадцать.

Хальм работал.

Он поднял голову, отодвинул чернильницу к краю – вместо «здравствуйте» – и придвинул ко мне лист.

– Товарищ младший лейтенант, объект девяносто восемь. Я имею затруднение.

Я сел.

И вместо тетради положил на стол свёрток в тряпице.

Хальм поглядел на свёрток.

– Это не объект.

– Это не объект, – согласился я. – Вы разверните.

Он развернул.

И очень долго глядел на очки капитана Северцева, лежащие на его канцелярском столе между стопкой исписанных листов и стопкой чистых.

Потом снял свои.

И положил рядом.

Две пары железных очков, и у обеих дужка примотана ниткой, только у Северцева нитка чёрная, а у него – серая, суровая, из тех, какими в лагере подшивают.

– Чьи это? – уточнил он.

– Капитана Северцева. Инженерный отдел пятьдесят седьмой армии.

Хальм не двинулся.

– Того самого, который приехал на хутор в июне сорок третьего года?

– Того самого, Хальм.

– Он погиб.

– Он погиб восемнадцатого июля сорок четвёртого года, под Ковелем, – я поглядел на него. – Железнодорожная ветка, водокачка при ней и будка. Он снял первый заряд, вышел доложить, потом вернулся посмотреть, чисто ли.

Я замолчал.

Хальм сидел совершенно неподвижно, и руки у него лежали на столе ладонями вниз.

– Говорите дальше, – потребовал он.

– Дальше он сделал два шага.

В комнате стало тихо.

Я слышал печку, машинку за стеной и ещё, кажется, собственное сердце.

Хальм медленно поднял руку и взял свои очки со стола, но надевать не стал.

– Ковель, – выговорил он. – Железнодорожная ветка на север от станции. Водокачка и при ней будка обходчика из силикатного кирпича.

Он поглядел на меня.

– Объект девяносто шесть в моём списке. Я поставил его двадцать второго октября сорок третьего года.

– Вы его помните точно? – уточнил я.

– Я его помню полностью, – подтвердил он. – Я его вам описывал одиннадцатого марта, и вы его записали, и вы тогда не знали, что это он.

Он положил очки.

– Первый заряд в приямке под насосом. Двенадцать килограммов, механизм на двенадцать месяцев. Второй заряд под порогом, между будкой и путями, на нажимном датчике. Тридцать килограммов.

Он поглядел на меня.

– Под порогом. Потому что человек, снявший первый, выходит из будки и останавливается за порогом, чтобы позвать остальных.

Я сидел и молчал.

Потому что я это уже знал.

Я записал это одиннадцатого марта под его диктовку, я выправил это набело в тот же вечер в общежитии на Советской, и я отправил это в Волынское управление вместе с восемнадцатью другими описаниями.

И всё это время я не знал, что переписываю своей рукой то, что убило Северцева.

– Товарищ младший лейтенант.

– Слушаю вас.

– Вы мне это принесли, чтобы я понял, – начал Хальм. – Я понял. Но вы мне не сказали главного, а я не имею права спрашивать.

Он надел очки.

– Вы теперь ко мне будете относиться иначе?

Я поглядел на две пары очков на столе.

И ответил честно, потому что врать ему смысла не было – он это видел насквозь, как видел трещину в стяжке.

– Хальм, я вам скажу так, – начал я. – Я к вам с первого дня отношусь одинаково. Я не могу вас ненавидеть в рабочее время, потому что в рабочее время вы мне даёте объекты и спасаете этим людей.

Я подвинул к себе тетрадь.

– А ненавижу я вас с восьми вечера до полуночи, у себя в общежитии, когда переписываю набело. И это, гауптман, происходит каждый день, и я к этому привык.

Хальм выслушал, не шевелясь.

– Это правильный порядок, – подытожил он наконец. – Я имею такой же.

– У вас тоже есть часы, в которые вы себя ненавидите? – не понял я.

– Нет, – не согласился он. – У меня есть часы, в которые я считаю.

Он отодвинул свои очки на край стола.

– С одиннадцати до двенадцати ночи. В бараке гасят в двадцать три. Я лежу и считаю: сколько объектов я отдал и сколько осталось.

Он поглядел на меня.

– Двадцать второго октября сорок третьего года я поставил объект девяносто шесть. Восемнадцатого июля сорок четвёртого года на нём погиб человек, которого вы знали. Одиннадцатого марта сорок седьмого года я его отдал вам.

Он сложил руки.

– Между постановкой и отдачей – три года и пять месяцев. Между постановкой и его смертью – восемь месяцев. Я не успел на два года и девять месяцев.

Он помолчал.

– Вот это я и считаю каждую ночь. Не вину. Разницу во времени.

Очки Северцева я забрал и положил обратно в карман.

А потом достал книжку, открыл на чистой странице и спросил то, ради чего, собственно, ехал.

– Хальм, теперь про надписи, – начал я.

Он поднял голову.

– Про какие надписи?

– Про те, которые вы писали углём. На стенах, у входа, на балках. Я их читал четыре раза, и последний раз – на хуторе в июне сорок третьего.

Хальм долго молчал.

И вот тут он в первый раз за два месяца сделал то, чего не делал никогда: он встал из-за стола и прошёлся по комнате.

Три шага к двери, три обратно.

– Товарищ младший лейтенант, вы их запомнили? – уточнил он.

– Я их запомнил дословно, все до одной.

– Все четыре?

– Все четыре, – подтвердил я. – И я их четыре года никому не показывал.

Он остановился.

– Прочтите мне ту, что на хуторе.

Я закрыл книжку.

И прочёл наизусть – по-немецки, как было написано углём на кирпичной кладке над входом в погреб, крупными печатными буквами, в две строки.

Он выслушал.

И сел обратно за стол, и снял очки, и стал протирать их рукавом, и делал это минуты полторы.

– У вас хорошее произношение, – заметил он наконец. – Где вы учили язык?

– Хальм, я задал вопрос.

– Я помню ваш вопрос, – не принял он возражения. – Я собираюсь на него ответить, и я собираюсь ответить полностью, но мне нужно начать с другого места.

Он надел очки.

– Вы знаете, что такое служебная маркировка?

– Знаю, мы её тоже ставили.

– Тогда вы знаете, что она ставится по инструкции, – он придвинул чистый лист и стал чертить. – Номер части, дата, вес, вид заряда. Ставится в укрытом месте, чтобы свои могли снять при возвращении.

Он нарисовал квадрат и вписал в него цифры.

– Вот это половина того, что я писал. Это обязательная часть, и она была на всех ста семнадцати объектах.

– А что было во второй половине? – уточнил я.

Хальм положил карандаш.

– А вторая половина не была предусмотрена никакой инструкцией, – признал он. – И за неё меня могли отдать под суд, если бы кто-нибудь заметил.

Он поглядел на меня.

– Её никто не заметил за три года. Заметили вы.

Я сидел и молчал.

– Товарищ младший лейтенант, я вам объясню, а вы решите, верить или нет, – начал он. – В сорок втором году я поставил свой двенадцатый объект. Мост через приток, небольшой, деревянный.

Он стал чертить дальше.

– И когда я его закончил, я сел на насыпи и сообразил одну вещь, которую до того не сообразил ни разу.

– Какую именно вещь? – не понял я.

– Что этот мост будет стоять дольше, чем война.

Он поглядел на чертёж.

– Я поставил механизм на восемнадцать месяцев. Восемнадцать месяцев – это много. За восемнадцать месяцев сменится всё: фронт, армия, страна. А заряд останется.

Он положил карандаш вдоль края листа.

– И я подумал: кто будет его снимать?

Он поглядел на меня.

– И ответил себе: сапёр. Не солдат, не офицер, не начальник. Сапёр, которого сейчас, может быть, ещё не призвали. Может быть, ему сейчас пятнадцать лет и он ходит в школу.

Хальм сложил руки.

– Вот этому человеку я и стал писать.

Я сидел за канцелярским столом в комнате три на четыре и глядел на него.

– Хальм, вы хотите сказать, что вы писали тому, кто будет снимать?

– Я хочу сказать именно это, – подтвердил он. – Я писал не своим и не вашим. Я писал специалисту, который придёт после и который один поймёт, что там сделано.

Он поглядел в окно.

– Мы с ним никогда не встретимся. Между нами будет пять лет, или десять, или тридцать. Но он придёт, и он будет стоять там же, где стоял я, и он будет думать то же самое, что думал я.

Он повернулся ко мне.

– Мы с ним не враги. Мы с ним коллеги, разделённые временем.

Я записал это слово в книжку.

Разделённые временем.

– У этого есть название? – уточнил я.

Хальм подумал.

– Названия не было, – выговорил он. – Я его придумал для себя и никому не говорил.

Он взял карандаш и написал на чистом листе одно слово.

И повернул лист ко мне.

«Zeitmänner».

– Люди времени.

– Люди времени, – подтвердил он. – Это плохое слово, оно составлено неправильно, но другого у меня нет.

Он забрал лист обратно.

– Вы один из них. И тот, кто найдёт мой сто семнадцатый объект в тысяча девятьсот семидесятом году, тоже будет одним из них.

Я сидел и слушал это.

И у меня в голове стояло то, чего я не мог ему сказать: что я снимал немецкие заряды в двухтысячных годах, что через шестьдесят лет их всё ещё будут находить, и что он сейчас, в лагере номер сто шестьдесят восемь, угадал это точнее, чем всё наше управление вместе с Москвой.

– Хальм, а что вы им писали? – поинтересовался я.

Он ответил не сразу.

– Разное, – признал он. – На первых объектах – предупреждение. Я писал: здесь второй заряд, ищи ниже. Потом я перестал так писать.

– А почему перестали? – не понял я.

– Потому что это была измена, – он выговорил это спокойно. – Прямое предупреждение противнику. Если бы это прочли мои, меня бы повесили в тот же день.

Он поглядел на меня.

– И я стал писать иначе. Я стал писать так, чтобы понял только тот, кто уже стоит внутри объекта и уже видит, как он устроен.

– То есть загадками? – переспросил я.

– Не загадками, – поправил он. – Профессиональными указаниями. Человеку со стороны это ничего не говорит. Сапёру говорит всё.

Я открыл книжку.

И прочёл вторую надпись – ту, что была на балке в сарае под Кромами, в августе сорок третьего.

Хальм выслушал и покивал.

– Вы её тогда поняли?

– Я понял, что это счёт, – признал я. – Только я не понял чего.

– Это счёт шагов от левого столба, – он взял карандаш. – Я писал цифру, а рядом ставил знак, который у нас означал глубину заложения. Тот, кто внутри, поймёт, что это привязка.

Он поглядел на меня поверх очков.

– А тот, кто снаружи, прочтёт число и решит, что это дата.

– Хальм, а третью я вам прочту сам, и вы мне скажете, прав я или нет.

Он отодвинул бумаги.

– Читайте, я слушаю.

Третья надпись была на кирпичной перемычке в подвале маслозавода под Севском, в октябре сорок третьего, и я тогда провозился с ней полночи, а понял только через год.

Я прочёл.

Хальм выслушал и поглядел на меня с чем-то, чего я на его лице раньше не видел.

– И что вы поняли?

– Я понял через год, – признал я. – Там стоит слово, которое означает не «низ», а «под уровнем воды». Это строительный термин, его в сапёрном деле не употребляют.

– И что было дальше? – не отпустил он.

– А дальше я сообразил, что на маслозаводе был бассейн отстойника, и его залило в сорок первом, – я поглядел на него. – И что второй заряд стоял не под полом, а под водой, в бетонной опоре, и что искать его надо было после откачки.

Хальм положил обе ладони на стол.

– Вы его нашли?

– Не я. Я написал в управление, и его нашли в мае сорок четвёртого, когда откачали.

Он молчал секунд пять.

– Товарищ младший лейтенант, я вам сейчас скажу профессиональную вещь, и вы не обижайтесь, – начал он. – Я эту надпись писал три вечера. Я подбирал слово так, чтобы его понял строитель и не понял солдат.

Он поглядел на меня.

– Её прочли за одну ночь, и прочёл её человек, которому по бумаге было двадцать лет.

Он снял очки.

– Я до сегодняшнего дня полагал, что я один такой. Это было неприятно понять.

– А четвёртую я не понял вовсе, – признал я.

– Какую четвёртую?

Я прочёл четвёртую.

Она была короткая, в одну строку, и я нашёл её в декабре сорок третьего на цоколе водонапорной башни в Клинцах, и она отличалась от всех остальных тем, что была написана не углём, а прочерчена гвоздём по штукатурке.

Хальм слушал.

И по мере того как я читал, у него менялось лицо.

Когда я кончил, он снял очки, положил их на стол и поглядел на меня так, будто увидел в первый раз.

– Товарищ младший лейтенант, повторите ещё раз, медленно.

Я повторил.

– Вы уверены, что именно эти слова?

– Я её срисовал в тетрадь в тот же день, – подтвердил я. – Знак в знак, с наклоном букв.

Хальм встал.

И опять прошёлся по комнате – три шага к двери, три обратно, и на обратном пути остановился у печки и постоял к ней спиной.

– Это писал не я, – выговорил он.

Я медленно положил перо на стол.

– Как это не вы?

– Так это, что я в Клинцах не работал ни одного дня, – он повернулся. – Клинцы – это Брянская область, юг. Мой участок в декабре сорок третьего был западнее на двести километров.

Он подошёл к столу.

– И я никогда не писал гвоздём. Я писал углём, потому что уголь можно стереть рукавом, если войдёт начальник.

Он сел.

– Товарищ младший лейтенант, кто-то писал такие же надписи на моём участке и рядом с ним.

Я сидел и считал.

Декабрь сорок третьего года.

Февраль сорок четвёртого года – Хальм понял, кого ему прислали.

Между этими двумя датами было два месяца.

– Хальм, а ученик появился когда?

– В конце января сорок четвёртого, – отозвался он. – Приказ пришёл двадцать шестого.

– А до января он где был?

Хальм поглядел на меня.

И я увидел, как он это соображает – быстро, в три хода, как соображал всё.

– До января он был там же, – выговорил он. – Просто не у меня.

Он придвинул к себе чистый лист.

– Товарищ младший лейтенант, я имею вопрос, и он неприятный. Вашу четвёртую надпись вы читали в декабре. Мою третью вы читали в октябре.

– Так оно и было.

– Между ними два месяца, – он стал чертить. – За два месяца человек научился писать так же, как пишу я.

Он поднял голову.

– Это значит, что он читал мои раньше, чем я его увидел.

***

Мы работали в тот день до пяти.

Он отдал мне девяносто восьмой и девяносто девятый, и оба легли ровно, без затруднений, и я понял, что он выкладывается, потому что ему нужно было чем-то заполнить то, что случилось утром.

А в половине пятого он отложил карандаш.

И выговорил то, ради чего, наверное, и был весь этот день.

– Товарищ младший лейтенант, я должен вам сообщить одну вещь, – начал он. – Я думал про неё два месяца и решил только сегодня, когда вы положили на стол очки.

Я закрыл тетрадь.

– Сообщайте, я записываю.

– На одном объекте я написал то, чего писать не имел права даже по своим меркам, – признал он. – Не указание. Не предупреждение. Другое.

– Что именно вы там написали? – не понял я.

Хальм снял очки.

– Я написал там фамилию человека.

Я положил перо.

– Чью именно фамилию? – переспросил я.

– Того, про кого вы меня не спрашиваете уже месяц, – выговорил он. – Я заметил, что вы не спрашиваете. Я понял, почему вы не спрашиваете. И я решил, что раз вы не спрашиваете, то я скажу сам.

Он поглядел на меня.

– Я написал фамилию своего ученика.

В комнате стало очень тихо.

– Зачем вы её написали? – не понял я.

– Затем, что в феврале сорок четвёртого года я понял, кого мне прислали, – выговорил он. – И понял, что доложить я не могу, потому что его прислали из Бреслау и приказ подписал не мой начальник.

Он положил очки на стол.

– И тогда я сделал единственное, что мог сделать инженер. Я оставил запись.

Он поглядел на меня.

– На стене. Углём. В расчёте на то, что через десять лет кто-нибудь спустится туда с фонарём и прочтёт.

Я сидел и глядел на него.

– Хальм, а где этот объект? – уточнил я.

Он молчал секунд десять.

– Вот это и есть моя главная беда, товарищ младший лейтенант, – признал он. – Он в тех сорока одном, которые я помню приблизительно.

Он надел очки.

– Я помню стену. Я помню, чем писал. Я помню, что писал.

Он поглядел мне в глаза.

– Я не помню, где эта стена.

Мы просидели над этим до половины седьмого, и сержант за дверью два раза напоминал про режим, и оба раза я отправлял его к начальнику лагеря.

Потому что задача была ровно та, которую я умею решать.

– Хальм, будем сужать, – начал я. – Вопрос первый: вы его написали до февраля сорок четвёртого или после?

Он подумал.

– После. В феврале или в марте.

– Почему не раньше? – не понял я.

– Потому что раньше я не знал, кто он, – уточнил он. – Я это понял в феврале.

Я записал.

– Тогда второй вопрос. С февраля по апрель сорок четвёртого вы работали где?

Хальм закрыл глаза.

И сидел так секунд двадцать, и я не мешал, потому что за два месяца выучил: когда он закрывает глаза, он идёт по дороге от того места, где стояла машина.

– Три участка, – выговорил он наконец. – Первый – юго-западнее Минска, вдоль шоссе. Второй – Барановичи и к югу. Третий – Пинское направление, но там я был неделю и поставил мало.

– Сколько объектов на все три участка? – уточнил я.

– Двадцать два.

Я записал и подчеркнул.

– Из этих двадцати двух сколько в сорока одном приблизительном?

Хальм открыл глаза.

И вот тут я увидел, как он понимает, что я делаю.

– Из них четырнадцать.

– Уже лучше, – я подвинул к себе чистый лист. – Теперь третий вопрос, и он главный. На чём вы писали?

– Я не понял вашего вопроса, – признал он.

– На какой поверхности, – пояснил я. – Вы говорите: я помню стену. Какая стена? Кирпич, бетон, штукатурка, бревно?

Хальм замер.

И я по лицу увидел, что попал.

– Бетон, – выговорил он. – Гладкий бетон, серый, с раковинами. Я помню, что уголь шёл плохо и я дважды его обламывал.

Я записал.

– Отлично. Из четырнадцати сколько с бетонными стенами?

Он стал перебирать в памяти, шевеля губами, и я видел, как он проходит их одну за другой.

– Шесть, – подытожил он. – Может быть, семь. Один я не помню по материалу.

Четырнадцать стало семью.

– Хальм, четвёртый вопрос. Надпись была высоко или низко?

– Она была на уровне глаз, – отозвался он.

– Ваших глаз или глаз человека, который войдёт?

Он поглядел на меня.

И снял очки.

– Товарищ младший лейтенант, это очень хороший вопрос, – признал он. – Я писал стоя на коленях.

– Почему на коленях? – не понял я.

– Потому что там было низко, – он показал ладонью над столом. – Я не мог встать в полный рост.

Я отложил перо.

– Тогда это не подвал.

– Почему это не подвал? – не понял он.

– Потому что в подвале не бывает бетонных стен с раковинами и потолка в метр двадцать, – я пододвинул к нему лист. – А вот в чём бывает?

Хальм поглядел на лист.

И выговорил то, что я уже знал.

– В доте, – отозвался он. – Или в бетонной трубе под насыпью.

Он надел очки.

– Это дот. Я вспомнил. Это был наш дот, оставшийся от сорок первого года, и мы его использовали как готовое укрытие.

Из семи стало два.

Я записал оба, поставил дату и расписался, и Хальм поглядел на эту подпись с таким выражением, какого я у него ещё не видел.

– Товарищ младший лейтенант, мы за час сделали то, чего я не мог сделать два месяца.

– Вы это могли, – не согласился я. – Вы просто спрашивали себя «где», а спрашивать надо было «на чём».

Он покивал.

– Это у вас метод.

– Это метод, – подтвердил я. – Он не мой, я его тоже у кого-то взял.

***

В общежитие я вернулся в десятом часу.

Дорохов уже спал, и я не стал зажигать лампу – сел к окну, к свету с улицы, и достал тетрадь.

Ту самую, в клеёнчатом переплёте, с загнутым углом.

Я открыл её на странице, где были срисованы четыре надписи, и долго глядел на четвёртую, прочерченную гвоздём по штукатурке цоколя водонапорной башни в Клинцах, в декабре сорок третьего года.

Тогда я решил, что это Хальм.

Четыре года я считал, что это Хальм, и по этой надписи я в сорок четвёртом вычислил три объекта, и все три оказались верны.

А сегодня выяснилось, что писал её человек, который сейчас ездит по Смоленщине в пиджаке и сапогах и спрашивает у старых сапёров, что было написано на стенах.

Я перевернул страницу и стал писать письмо Панкратову.

Написал, что доехал, что на работе всё по-прежнему, что очки лежат у меня в кармане и что я его просьбу помню.

А про то, что человека, поставившего водокачку под Ковелем, я нашёл ещё в феврале, писать не стал.

Потому что я обещал поглядеть ему в глаза и написать, что поглядел.

А я глядел ему в глаза восьмой час подряд, шесть дней в неделю, второй месяц – и ничего от этого не менялось ни у меня, ни у него, ни у капитана Северцева, которого собирали двое суток и собрали не всего.

Я дописал письмо, заклеил и положил на подоконник, чтобы утром бросить в ящик на вокзале.

А потом сел и составил на отдельном листе то, что должно было уйти Крутову.

Получилось шесть пунктов.

Первый: в декабре сорок третьего года на юге Брянской области работал человек, писавший надписи по методу Хальма, но гвоздём и по штукатурке.

Второй: этот человек к Хальму в тот момент отношения не имел и попал к нему только в конце января сорок четвёртого, по приказу из Бреслау.

Третий: следовательно, он читал надписи Хальма до того, как с ним познакомился, – то есть кто-то давал ему доступ к чужим объектам.

Четвёртый: в феврале или марте сорок четвёртого Хальм оставил на стене дота его фамилию.

Пятый: объектов, подходящих под описание, два, оба в районе Барановичей.

Шестой я писал дольше всех пяти вместе.

«Считаю необходимым выезд группы на оба объекта с моим участием. Предполагаю, что объект, на котором сделана запись, не разминирован, поскольку в списках управления за 1944–1946 гг. не значится».

Я перечитал шестой пункт и приписал ещё одну строку, уже совсем от себя.

«Запись выполнена углём на бетоне. Пролежала три года. Читать её надо сейчас».

Сложил лист вчетверо и убрал в нагрудный карман, к очкам.

За окном по Советской прошла полуторка, и фары на секунду выхватили стену дома напротив – ободранную, с остатками довоенной вывески.

На этой стене тоже что-то было написано мелом в сорок четвёртом, и надпись почти сошла, и разобрать можно было одно слово: «проверено».

Я поглядел на него и лёг спать.