Читать книгу "Сапер. Люди времени"

Глава 3

Ответ на мой запрос пришёл через девять дней, и пришёл он не оттуда, откуда я его ждал.

Астахов вызвал меня тринадцатого марта, в четверг, в семь тридцать утра – то есть за полчаса до начала служебного времени, что само по себе означало разговор не для канцелярии.

Он сидел за столом, и перед ним лежал один лист.

Не папка. Лист.

– Ковалёв, садитесь.

Я сел.

– Вы у меня в феврале спрашивали, куда его повезут, когда кончатся объекты, – начал он. – Я вам тогда ответил: туда, где решают не сапёры.

– Помню такой разговор.

Он подвинул лист ко мне ребром ладони, но не отпустил.

– Так вот, туда уже не надо везти. Оно само приехало.

Я прочёл.

Бумага была короткая, в шесть строк, с угловым штампом, которого я не знал, и с номером, у которого не было ни дроби, ни буквенного индекса.

«Младшему лейтенанту Ковалёву П. А. явиться 13 марта с. г. к 11.00 по адресу: г. Минск, ул. Урицкого, д. 4, комн. 22. При себе иметь удостоверение личности. Материалы, находящиеся в работе, не брать».

Подписи не было. Вместо подписи стояла фамилия, отпечатанная на машинке.

Крутов.

Я поглядел на эту фамилию, наверное, секунд двадцать.

– Товарищ полковник, вы знаете, кто это?

– Я знаю, что это не моё ведомство, – ответил он. – И знаю, что ваш запрос ушёл десятого утром в трофейное управление, а тринадцатого числа ко мне на стол легло вот это.

Он забрал лист.

– Ковалёв, я вам задам один вопрос и хочу простого ответа. Вы этого человека знаете?

Тут надо было решать быстро.

Я мог соврать. Я мог сказать, что фамилия мне незнакома, и Астахов бы поверил, потому что моя личная война с Крутовым была не по его ведомству и не в его бумагах.

Но он только что за меня расписался в Москве.

– Знаю, товарищ полковник, – признал я. – Он вёл по мне проверку в сорок пятом и сорок шестом году. Двадцать один месяц.

Астахов положил лист в стол и запер ящик.

– По какому поводу проверка?

– По поводу того, откуда я знаю то, что знаю.

Он поглядел на меня очень внимательно.

И не спросил, чем проверка кончилась, и не спросил, что именно я знаю, и этого я ему не забыл ни тогда, ни потом.

– В одиннадцать, – распорядился он. – И вот что, Ковалёв. Возвращайтесь сюда после. Хоть в двенадцать, хоть в девять вечера. Я буду на месте.

***

Дом четыре по Урицкого был трёхэтажный, довоенный, с новой штукатуркой на втором этаже и старыми выбоинами на первом.

Ни вывески, ни часового снаружи.

Часовой был внутри, за дверью, и он мой пропуск читал так долго, что я успел сосчитать все плитки на полу вестибюля.

Комната двадцать два оказалась на втором этаже, в конце коридора.

И когда я туда вошёл, я в первую секунду решил, что ошибся дверью.

Потому что за столом сидел человек, которого я не узнал.

Крутов сорок пятого года был сухой, поджарый, с прямой спиной и с тем особенным спокойствием, которое бывает у людей, никуда не торопящихся, потому что все всё равно придут к ним сами.

Этот был толще килограммов на десять, с одутловатым лицом и с мешками под глазами.

И китель на нём был не тот. В сорок шестом он носил майорский. Сейчас на погонах было по одной звезде больше.

– Пётр Андреевич, – окликнул он. – Проходите, садитесь.

Я сел.

Он ничего не стал доставать из стола. Он просто сложил руки и поглядел на меня, и с полминуты мы молчали.

– Год и три месяца, – подытожил он наконец.

– Год и два, товарищ подполковник. Последний раз был в январе сорок шестого.

– В январе, – согласился он. – Двадцать шестого числа, в шестнадцать сорок. Я вам тогда отдал сто восемь листов.

Он поглядел на меня.

– И один оставил себе.

Вот так, с третьей фразы, он выложил на стол то, ради чего, наверное, и вызвал.

– Я помню, товарищ подполковник.

– Я знал, что помните, – не стал спорить он. – Вы такие вещи не забываете, я вас за двадцать один месяц изучил лучше, чем кого бы-то ни было еще.

Он открыл ящик, вынул тонкую папку и положил перед собой.

Не открыл.

– Пётр Андреевич, я вас вызвал не по этому поводу, – начал он. – Но раз вы уже сидите и глядите на папку, давайте с неё и начнём, чтобы вы потом слушали меня, а не её.

Он развязал тесёмки.

Внутри лежал один лист.

Я его узнал сразу, потому что я его сам писал: опись, сделанная моей рукой, на тетрадной бумаге в клетку, с датами в левом столбце и пометками в правом.

Сто девятый лист.

Тот самый, который не попал в пачку, которую он мне вернул.

– Вы его читали? – уточнил я.

– Я его читал сто раз, – подтвердил Крутов. – И знаете, что я вам скажу, Пётр Андреевич? Я его до сих пор не понял.

Он повернул лист ко мне.

– Вот тут у вас в правом столбце против семнадцати позиций стоит пометка. Одна и та же. Вы её ставили карандашом, а потом обводили чернилами.

Я поглядел.

Пометка была: «не наше».

– Объясните мне, что это значит.

Я подумал, как это объяснить человеку, которому нельзя объяснять.

– Это значит, что по семнадцати объектам почерк был чужой, – начал я. – Не тот, что по остальным.

– Чужой – это в каком смысле? – не понял он.

– Хуже, – я показал пальцем. – Грубее гнездо. Скоба бита вкось. Подрыв рассчитан с запасом, которого не нужно.

Крутов кивнул.

– То есть у вашего немца был ученик.

– У немца, которого тогда не было в природе, – поправил я. – Я тогда его фамилии не знал.

– А теперь знаете.

– Теперь знаю.

Он забрал лист и убрал в папку, и папку отодвинул на угол стола – так, чтобы она была видна.

– Пётр Андреевич, я вам эту бумагу не отдам, и вы даже не начинайте, – предупредил он. – Но я вам скажу, почему.

Он встал и подошёл к окну.

– Я её не отдаю не потому, что держу вас на крючке. Я её не отдаю потому, что она единственный документ, где кто-то отделил одну руку от другой. У меня в ведомстве такого документа нет, и у военных нет, и в трофейном управлении нет.

Он повернулся.

– Она у меня одна.

– Товарищ подполковник, а почему это стало вам нужно?

Крутов вернулся к столу и сел.

И вот тут он вынул вторую папку, и эта была толстая.

– Потому что десятого марта в трофейное управление пришёл запрос за подписью полковника Астахова, – выговорил он. – И этот запрос попросил документы, поступившие из Бреслау в марте – мае сорок четвёртого года.

Он положил ладонь на папку.

– Запросов в трофейное управление приходит по сорок штук в месяц. Этот подняли наверх за четыре часа.

– Могу я поинтересоваться почему?

– Потому что по документам из Бреслау за этот период стоит ограничение, – он поглядел на меня. – И ограничение поставил не я и не в сорок четвёртом.

Крутов развязал вторую папку.

Но открывать её не стал. Он положил на неё обе руки, как кладут на закрытую крышку.

– Пётр Андреевич, я вам сейчас скажу то, чего вам по должности знать не положено, – начал он. – И скажу по одной причине: если я вам этого не скажу, вы сами докопаетесь, потому что вы уже копаете. А человек, который копает вслепую, поднимает наверх всё подряд, включая то, что поднимать нельзя.

Он помолчал.

– Немецкий отдел заграждений, в котором служил ваш Хальм, был инженерный. Штатные сапёры, штатная документация, нормативы, отчётность. Всё как у нас.

– Это я понял за две недели.

– А вот в декабре сорок третьего появилась контора, которая занималась тем же самым, но не была инженерной, – он постучал пальцем по папке. – Она сидела в Бреслау и подчинялась не по линии сапёров.

– По какой линии?

Крутов поглядел на меня.

– По полицейской.

Я сидел и смотрел на закрытую папку.

– Товарищ подполковник, я не понимаю, зачем полиции минировать мосты.

– А они не мосты минировали.

Он сложил руки.

– Пётр Андреевич, вы за три года работы поняли одну вещь, которую понимают не все: мина стоит не против того, кто на неё наступит. Она стоит против того, кто придёт после.

– Это я понял на второй неделе.

– Ну вот, – согласился он. – А теперь вообразите себе контору, у которой задача не задержать колонну и не сорвать переправу. У которой задача – чтобы на территории, с которой они ушли, ещё пять лет было нельзя жить.

Он поглядел на меня.

– Не воевать. Жить.

Я молчал.

– Школа, больница, водопровод, элеватор, мельница, – перечислил Крутов. – Чтобы человек, который вернулся в свою деревню, полез чинить мельницу и не починил её ни в сорок четвёртом, ни в сорок восьмом, ни в пятьдесят третьем.

Он развязал наконец тесёмки.

– У меня в этой папке сто шестьдесят четыре случая за два года. И ни один из них не подходит под сапёрный норматив.

Он стал выкладывать листы – не все, а через один, как сдают карты.

– Шестое августа сорок пятого, Полоцкий район, колодец. Четверо. Двадцатое мая сорок шестого, Могилёв, подвал детского сада, при разборе завала. Один взрослый, двое детей. Одиннадцатое сентября сорок шестого, Брянская область, мельница.

Он остановился на четвёртом листе.

– А вот это, Пётр Андреевич, вам будет интересно.

Я взял лист.

И прочёл первую строку дважды, потому что с первого раза не поверил.

«Гнилицы, Орловской обл. 14 марта 1946 г. Погиб Соломин Виктор Степанович, 1932 г. р.»

Я знал этот случай.

Я знал его так, как знаешь собственный шрам: Витька Соломин, четырнадцати лет, нашёл на огороде и стал показывать приятелям.

Мне про это написали в апреле сорок шестого, и я тогда неделю не мог работать.

– Вы знаете этот случай, – подытожил Крутов, следя за моим лицом.

– Я его знаю наизусть.

– А вот чего вы не знаете, – он перевернул лист и показал оборот. – Заключение сапёрной экспертизы от двадцать второго марта. Читайте четвёртый абзац.

Я прочитал.

И почувствовал, как у меня холодеет затылок.

«Взрывное устройство изготовлено кустарно, корпус – жестяная банка из-под консервов, снаряжение – тротиловая шашка 200 г, взрыватель нажимного действия самодельный. Установлено на глубине 4–6 см в обработанном грунте (огород). Признаков штатной немецкой постановки не обнаружено».

Не немецкая мина.

Самоделка.

– Товарищ подполковник, – выговорил я, и голос у меня был не мой. – Это поставил не немец.

– Это поставил не немец, – согласился Крутов.

– Тогда кто его поставил?

Он забрал у меня лист и положил в папку.

– А вот на этот вопрос я вам отвечать не буду, потому что ответа нет, – признал он. – У меня на сто шестьдесят четыре случая двадцать два, где экспертиза дала то же самое. Кустарь. Одна и та же школа, одна и та же рука, одна и та же банка.

– Товарищ подполковник, а по каким признакам вы их свели в одну руку? – уточнил я. – Банка из-под консервов – это не признак. Банок по всей стране миллион.

Крутов вынул из папки ещё один лист и подвинул ко мне.

– Вот вам признаки, читайте с четвёртого пункта.

Я прочёл.

И на четвёртом пункте понял, что человек, писавший экспертизу, был толковый.

«4. Нажимная планка во всех случаях выполнена из кровельного железа, ширина 30–32 мм, кромки загнуты внутрь на 3 мм.

5. Контактная пара – два гвоздя строительных, 100 мм, забиты в деревянное основание на расстоянии 11–12 мм.

6. Основание – обрезок доски, торцы опилены, фаска снята с трёх сторон».

Фаска.

Я положил лист на стол и сидел, наверное, полминуты.

Потому что ровно два дня назад я держал в руках сосновую доску с фаской, вынутую из ниши в гомельской водокачке, и человек, снявший ту фаску, сидел сейчас в комнате три на четыре и раскладывал объект девяносто первый.

– Товарищ подполковник, у вас тут написано «фаска снята с трёх сторон».

– Написано, – согласился Крутов. – И что это вам говорит?

– Это говорит, что его этому учили, – я подвинул лист обратно. – Фаску на подкладной доске снимают, чтобы она не кололась и не давала занозы под нажимную планку. Это не самоделка. Это самоделка человека, которого учили по нормативу.

Крутов откинулся на спинку.

И мы с ним минуты две глядели друг на друга, и у обоих в голове было одно и то же.

– Вы понимаете, что вы сейчас выговорили? – уточнил он.

– Понимаю, – подтвердил я. – Я выговорил, что он учился у того, кто сидит у меня в лагере.

Он завязал тесёмки.

– И все двадцать два – на территории, которую немцы оставили в сорок третьем и сорок четвёртом. И все – после сорок пятого года.

Я сидел и считал.

Витьке Соломину было четырнадцать. Он погиб в марте сорок шестого, через два года после того, как немцы ушли из Гнилиц.

Кто-то поставил самодельную мину на огороде через два года после ухода немцев.

– Товарищ подполковник, ученик, – выговорил я.

Крутов поглядел на меня.

– Вот, – подтвердил он. – Теперь вы понимаете, зачем мне сто девятый лист.

Мы просидели в комнате двадцать два до половины третьего.

Он принёс чаю – сам, из коридора, в двух стаканах с подстаканниками, и это было настолько не похоже на Крутова сорок пятого года, что я даже не сразу взял стакан.

– Пётр Андреевич, теперь условия, – начал он. – Слушайте внимательно, я повторять не стану.

Я молча кивнул.

– Первое. Вы продолжаете работать с Хальмом по линии Астахова, как работали. Объекты, описания, выездные проверки – это всё ваше и его, я туда не лезу.

Он отставил стакан.

– Второе. Всё, что Хальм говорит про Бреслау, про полицейскую линию и про своего ученика, идёт ко мне. Напрямую. Не через Астахова.

– Товарищ подполковник, а почему не через Астахова?

– Потому что Астахов честный человек и подошьёт это в дело, – он поглядел на меня поверх стакана. – А дело читают двенадцать человек.

Я подумал.

– А третье условие какое?

– Третье вам понравится меньше, – предупредил он. – Вы не спрашиваете Хальма про ученика прямо.

– Почему мне нельзя спрашивать прямо?

– Потому что он вам соврёт, – Крутов поставил стакан. – Пётр Андреевич, ваш немец два месяца сидел и раскладывал по памяти сто семнадцать объектов. Человек с такой головой понимает, что ученик – это его единственный товар, который ещё не продан.

Он поглядел на меня.

– Он его отдаст последним. И отдаст тогда, когда кончится всё остальное.

Я поставил стакан.

– Товарищ подполковник, а теперь мои условия.

Крутов поднял брови – и я в первый раз за два года увидел на его лице что-то похожее на удовольствие.

– У вас есть условия? – не поверил он.

– У меня оно одно.

– Тогда называйте.

– Панкратов, – начал я. – Старшина Панкратов, Николай Фёдорович, двадцать восьмой отдельный сапёрный батальон. Демобилизован в сорок пятом по ранению. Живёт в Вязьме, работает сторожем при артели.

Крутов молчал.

– Я подавал четыре рапорта на разрешение выезда, и все четыре завернули, – договорил я. – Основание одно: нахожусь под проверкой.

– Вы больше не под проверкой, – поправил он. – Проверка закрыта двадцать шестого января сорок шестого года.

– А рапорта всё равно заворачивают.

Он взял перо и придвинул к себе бланк.

– Заворачивают, потому что в личном деле подшита выписка, а выписку никто не читает, читают штамп, – он стал писать. – Когда вы хотите ехать?

– В апреле, если управление отпустит.

– Управление отпустит, – не отпуская пера, подтвердил он. – Что вам от него нужно?

Тут я мог соврать и сказать, что хочу навестить старика.

Но врал я Крутову двадцать один месяц и знал, чем это кончается.

– Он последний, кто был на хуторе, – признал я. – Северцев погиб. Панкратов живой. И я хочу спросить у него одну вещь, которую не спросил в сорок третьем.

– Какую вещь?

– Это моё дело, товарищ подполковник.

Крутов дописал строку, поставил дату и отложил перо.

– Хорошо, – согласился он. – Пусть будет ваше.

Он подул на бумагу.

И уже у двери, когда я взялся за ручку, окликнул меня так, как окликают, когда весь разговор был ради этого.

– Пётр Андреевич.

Я обернулся.

Крутов сидел за столом, и обе папки лежали перед ним – тонкая и толстая.

– Последний вопрос, и отвечайте сразу, не думая, – попросил он. – Хальм вам называл фамилию?

Я стоял и держался за дверную ручку.

Он ведь мне её действительно не назвал.

Он выговорил ровно так: «Я знаю фамилию одного человека оттуда. Но я вам её не назову, пока не решу, что вы с ней сделаете».

То есть формально ответ был – нет.

– Не называл, – отозвался я.

Крутов поглядел на меня.

И медленно кивнул, и я понял по этому кивку, что он не поверил ни одному слову и что это его совершенно устраивает.

– Идите, – распорядился он. – Машина внизу, вас отвезут.

***

К Астахову я попал в четвёртом часу.

Он выслушал первую половину – про Бреслау, про полицейскую линию, про сто шестьдесят четыре случая, – и по мере того как я говорил, лицо у него делалось всё более неподвижным.

А когда я дошёл до самоделки на огороде в Гнилицах, он встал и прошёлся по кабинету.

– Ковалёв, вы понимаете, что вы сейчас мне принесли?

– Понимаю, товарищ полковник.

– Ни черта вы не понимаете, – он остановился у карты. – Я тут второй год воюю за то, чтобы у меня разминирование считалось инженерной задачей. Чтобы мне давали людей, технику и сроки. А вы мне принесли, что часть моей работы – это не разминирование вовсе.

Он поглядел на карту.

Белоруссия, Смоленщина, Брянщина. Восемнадцать флажков – выездные группы на март.

– Что вы от меня хотите?

– Две вещи, товарищ полковник, – начал я. – Первая: выезд в Вязьму в апреле. Разрешение подписано.

– Кем подписано?

– Подписано им самим.

Астахов хмыкнул.

– А вторая?

Вот вторую я обдумывал всю дорогу от Урицкого.

– Вторая такая, – выговорил я. – Мне нужно, чтобы все заключения экспертиз по подрывам на гражданских объектах за сорок пятый – сорок седьмой год шли ко мне. Не в дело, а лично.

– А это вам зачем?

– Затем, что я хочу знать, где ещё была эта банка из-под консервов.

Астахов вернулся к столу.

И сел, и долго глядел на свои руки.

– Ковалёв, я вам сейчас скажу неприятное, – начал он. – Вы полтора месяца работаете с Хальмом и делаете три с половиной объекта в день. Это лучший результат в управлении. Если вы полезете ещё и в это, вы не потянете оба дела.

– Я потяну оба, товарищ полковник.

– Не потянете, – не принял он возражения. – И знаете почему? Потому что первое дело вам даётся легко, а второе будет вас есть.

Он придвинул бланк.

– Но я подпишу, потому что я двадцать лет в армии и научился отличать человека, который просит работу, от человека, который просит должность.

Он подписал.

– Держите. И вот что, Ковалёв.

– Слушаю, товарищ полковник.

– Про вашу опись, которую он вам не отдал, – Астахов положил перо. – Я не спрашиваю, что там. Я спрашиваю другое: она вам нужна?

Я подумал.

И понял, что за год с лишним впервые честно отвечаю на этот вопрос.

– Нет, – признал я. – Раньше нужна была. А теперь пусть у него лежит.

– Почему теперь не нужна?

– Потому что раньше я боялся, что по ней меня посадят, – я взял бланк. – А теперь по ней ищут человека, который ставит банки на огородах.

***

Вечером я разложил на своём столе в общежитии карту Белоруссии и Смоленщины и стал выписывать то, что запомнил из папки Крутова.

Записывать оттуда он мне не дал ни строчки – и правильно сделал.

Но у меня за три года выработалась привычка, которой я обязан тетради: если нельзя записать, надо запомнить не текст, а порядок. Дата, район, объект, сколько человек. Двадцать два пункта.

Я выписал девятнадцать.

Три вспомнить не смог и оставил пустые строки, чтобы не подгонять.

Потом взял карандаш и стал ставить точки.

Дорохов вернулся в одиннадцатом часу, увидел карту и остановился в дверях, не снимая шинели.

– Ковалёв, это что у тебя?

– Это работа.

– Это не работа, – не согласился он. – Работа у тебя в папке лежит. А это ты для себя делаешь.

Он подошёл и поглядел на точки.

– Что ты тут отмечаешь?

– Подрывы на гражданских объектах после сорок пятого года, – я не стал поднимать головы. – Колодцы, мельницы, огороды, подвалы.

Дорохов постоял.

– И что, они как-то ложатся?

Я поглядел на карту.

Они ложились.

Не кучей и не разбросом, а полосой: от Полоцка на юго-восток, через Могилёвскую, в Брянскую, с загибом на Орловскую. Полоса шириной километров в сто пятьдесят.

– Ложатся, – подтвердил я. – И знаешь, на что похоже?

– На что?

– На маршрут, – я поставил последнюю точку. – Человек не сидит на месте. Он идёт.

Дорохов наконец снял шинель.

– Ковалёв, а ты сколько ночей уже не спишь?

– Третью ночь пошла.

– Оно того стоит?

Я поглядел на девятнадцать точек, из которых одна была Гнилицы, и в Гнилицах был огород, и на огороде четырнадцатилетний Витька Соломин показывал приятелям жестяную банку.

– Стоит каждой из них, – подытожил я.

***

В лагерь я приехал на следующее утро, в девять двадцать, как всегда.

Хальм уже работал.

Он поднял голову, отодвинул чернильницу к краю стола – этот жест у него был вместо «здравствуйте» – и придвинул ко мне лист.

– Товарищ младший лейтенант, объект девяносто один. Я имею затруднение с ориентиром.

Я сел напротив и положил перед собой тетрадь.

И три часа мы работали как обычно: он вспоминал дорогу от машины, я задавал вопросы про крепление, и к обеду мы закрыли девяносто первый и девяносто второй.

А про Бреслау я не спросил ни разу.

Он это заметил.

Я увидел, как он это заметил: на втором часу он два раза поднял на меня глаза не по делу, а на третьем – переспросил вопрос, который слышал прекрасно.

И перед самым обедом положил карандаш вдоль края листа.

– Товарищ младший лейтенант, я имею наблюдение.

– Говорите ваше наблюдение.

– Вчера вы не приехали, – выговорил он. – Сегодня вы приехали и не задали мне ни одного вопроса про инструкцию из Бреслау.

Он поглядел на меня поверх очков.

– Это значит, что вчера вам про неё рассказали.

Я молчал.

Хальм снял очки и стал протирать их рукавом – медленно, тщательно, как делал всегда, когда собирался выговорить то, что обдумывал долго.

– Тогда я вам скажу одну вещь и больше не буду её повторять, – начал он. – Человек, фамилию которого я знаю, не был немцем.

Он надел очки.

– Он и сейчас не немец.

Я положил карандаш.

– Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

– Понимаю совершенно точно, – подтвердил Хальм. – Я вам отдал половину.

Он сложил руки на столе.

– Фамилию я не назвал. Я назвал признак. По признаку вы его не найдёте, потому что таких людей у вас много. Но вы теперь знаете, что искать не в лагерях.

– Зачем вы отдали половину?

Он подумал.

И ответил не сразу, а очень обстоятельно, как отвечал на вопросы по объектам.

– Потому что вы вчера не приехали, а сегодня приехали и не спросили, – начал он. – Человек, которому дали приказ спрашивать, спрашивает в первый час. Вы не спросили за три часа.

Он поглядел на меня поверх очков.

– Это значит, что вам не приказали. Это значит, что вы решили сами.

– И что из этого следует?

– Из этого следует, что я имею дело с вами, а не с вашим ведомством, – выговорил он. – А с вами я имею дело второй месяц и знаю, чего вы стоите.

Он придвинул к себе чистый лист.

– Товарищ младший лейтенант, теперь я имею просьбу, и она не по объектам.

– Говорите вашу просьбу.

– Когда вы его найдёте, – Хальм положил ладонь на лист. – Я хочу быть в той комнате.

Я поглядел на него.

– Зачем вам это?

Он снял очки и положил их на стол, и глаза у него были светлые, серые, с покрасневшими от письма веками.

– Затем, что я его учил, – признал он. – И я его учил хорошо. Я имею в этом свою часть, и я хочу поглядеть, что из неё вышло.

Он надел очки.

– И ещё затем, что он ставит их сейчас. Не в сорок четвёртом. Сейчас.

Он придвинул ко мне чертёж объекта девяносто три.

– А это уже не война. Это что-то другое, и у меня нет для этого слова ни на одном языке.

***

Я вышел из лагеря в четвёртом часу и до самой станции шёл пешком, хотя за мной присылали машину.

Четыре километра по раскисшей мартовской дороге, мимо торфяных карт, залитых чёрной талой водой, мимо жердей с трафаретными номерами.

И всю дорогу я думал не про ученика, не про банку из-под консервов и не про полосу от Полоцка на юго-восток.

Я думал про то, что человек, у которого я второй месяц беру показания, только что попросился со мной в одну комнату – и я поймал себя на том, что не сказал ему «нет».

Я вообще ничего ему не ответил.

Я перевёл разговор на объект девяносто три, и мы его закрыли за сорок минут, и это было самое честное, что я мог сделать.

Потому что ответить мне было нечего.

Он был мне нужен. Не как источник и не как пленный, а как единственный человек на земле, который держал в руках ту же доску с той же фаской и понимал, что она означает.

Вот это и есть самое поганое.

Ты можешь всю войну идти по следу одного человека, а потом сесть с ним за один стол – и ровно через два месяца обнаружить, что вы теперь вдвоём идёте по следу третьего.