Читать книгу "Сапер. Люди времени"

Глава 2

Астахов вызвал меня двадцать шестого февраля, в среду, и начал не с приветствия.

– Ковалёв, у вас двадцать один объект. Мне их надо проверить.

– Проверяйте, товарищ полковник, кто же вам мешает.

– Я не про бумагу, – ответил он. – Бумага хорошая, я её читал. Я про то, что бумага лежит в папке, а объект лежит в земле, и между ними может быть километр.

Он подвинул ко мне карту.

– Управление мне не верит. Мне звонили из Москвы и спросили, на каком основании я принимаю показания военнопленного как оперативные данные. Я ответил: на основании того, что их проверяет специалист.

– И что вам ответили в Москве?

– В Москве попросили фамилию специалиста, – он поглядел на меня поверх очков. – Я её назвал. Теперь езжайте и оправдывайте.

Я поглядел на карту.

Гомельская область, узловая станция, водокачка при ней. Объект восемьдесят три – тот самый, с которого Хальм начал в первый день.

– Товарищ полковник, у меня один вопрос, – произнес я.

– Спрашивайте, пока я добрый.

– Почему именно восемьдесят третий? – уточнил я. – У меня есть объекты проще и ближе.

Астахов снял очки и стал их протирать, и я уже знал, что это значит: он собирается выговорить то, что ему самому не нравится.

– Потому что восемьдесят третий – единственный, где он назвал место второго заряда не по памяти, а по своему правилу, – он отложил платок. – Если правило верное, у нас в руках метод. Если правило – выдумка сидящего человека, который хочет быть полезным, то у нас в руках двадцать один лист туалетной бумаги и я в Москве под трибуналом.

Он надел очки.

– Вот поэтому восемьдесят третий.

***

Выезжали двадцать восьмого, с товарным, в четыре пятнадцать утра.

Выездная группа была из Гомельского отряда: капитан Дрозд, сорока лет, с фанерным чемоданчиком и лицом человека, которому за полтора года мирного времени надоели все на свете; сержант Никифоров, здоровенный, молчаливый, двадцати шести лет, с руками, на которых не хватало половины левого мизинца; и лейтенант Сазонов.

Про Сазонова надо отдельно.

Двадцать два года. Выпуск сорок шестого года, училище в Костроме. Чистая шинель, чистые сапоги, планшет с целлулоидом, в планшете – карандаши трёх цветов.

На войне он не был ни дня.

И это было видно не по шинели, а по тому, как он садился в вагон: первым, бодро, забросив ногу.

Человек, который три года проходил на минах, в любой вагон садится последним и с той стороны, откуда видно, что делается снаружи.

– Товарищ младший лейтенант, а вы из управления? – окликнул он меня, едва мы тронулись.

– Из управления, инженерный отдел.

– А правда, что у вас там немец сидит? – поинтересовался он.

Дрозд поднял голову от чемоданчика.

– Сазонов, заткнись, – распорядился он. – Это раз. И два: чему тебя в Костроме учили про разговоры в вагоне?

Сазонов покраснел и замолчал.

Через час он не выдержал и придвинулся ко мне ближе.

– Товарищ младший лейтенант, а можно я хоть описание почитаю?

Я дал ему лист.

Он читал его сорок минут, шевеля губами, и два раза что-то отчёркивал ногтем.

– Здорово написано, – подытожил он наконец. – Как в учебнике.

– Вот это ты зря, – не согласился я.

– Почему зря? – не понял он.

– Потому что учебник пишут, чтобы человек понял. А это писал человек, который хотел, чтобы ты не понял.

Сазонов поглядел на меня, и я увидел, что он не понимает вообще.

– Так он же сам всё рассказал, – не понял Сазонов.

– Он рассказал то, что помнит, – я забрал лист. – А помнит он как ставил. Сазонов, ты сообрази: человек четыре года ставил так, чтобы никто не нашёл. Ты думаешь, за два месяца в лагере у него голова перевернулась?

Дрозд хмыкнул со своей полки.

***

Станция стояла в четырёх километрах от посёлка, и от неё осталось немного: один путь из четырёх, будка стрелочника, пакгауз без крыши и водокачка.

Водокачка стояла целая.

Кирпичная, восьмигранная, метров двенадцати высотой, с железной лестницей снаружи и баком наверху. Немцы её не взорвали при отходе, и это само по себе должно было насторожить кого угодно.

Не взорвали – значит, собирались вернуться. Или собирались, чтобы взорвалась потом.

Начальник станции, пожилой, в форменной фуражке поверх ватника, встретил нас у путей.

– Это вы по водокачке?

– По водокачке, – подтвердил Дрозд. – Она у вас работает?

– С сорок пятого работает, – доложил он. – Мы её в мае запустили, насос поставили новый.

– Кто проверял её в сорок четвёртом? – уточнил Дрозд.

Начальник станции снял фуражку.

– Проверяли, как не проверять. Осенью сорок четвёртого приходили, всю облазили. И расписались в книге.

– Книгу вы нам покажете? – попросил Дрозд.

– Покажу, она в конторе лежит.

Книга нашлась, и в ней действительно стояла запись: двадцать второе октября сорок четвёртого, проверено, взрывоопасных предметов не обнаружено, подпись неразборчивая.

Дрозд прочёл и передал мне.

– Ковалёв, вы понимаете, что это значит? – переспросил он.

– Понимаю, товарищ капитан.

– Это значит, что если мы сейчас что-то найдём, то человек, который расписался в сорок четвёртом, пойдёт под суд.

Я поглядел на подпись.

– Товарищ капитан, а если мы ничего не найдём – то под суд пойду я.

Дрозд поглядел на меня, и что-то в его лице сдвинулось.

– Тогда пошли работать, – распорядился он.

***

Описание Хальма было такое.

Первый заряд: подвальное помещение насосной, под лестничным маршем, в нише за кирпичной закладкой. Двадцать четыре килограмма, механизм замедления на двенадцать месяцев, поставлен девятнадцатого декабря сорок третьего года.

Двенадцать месяцев истекли в декабре сорок четвёртого.

Значит, механизм не сработал.

Это могло значить три вещи: механизм отказал; заряд отсырел; или его вообще там нет.

Второй заряд: место не указано. Вместо места – фраза, которую я записал под его диктовку и потом трижды переспрашивал, правильно ли я её понял.

«Там, где будет стоять человек, который нашёл первый».

Мы спустились в подвал вчетвером.

Подвал был сухой, что уже само по себе было плохо – в сухом подвале взрывчатка стоит десятилетиями. Лестничный марш шёл от входа вниз и направо, бетонный, широкий. Под ним – глухая стена.

Никифоров посветил фонарём.

– Товарищ капитан, кладка тут вся одинаковая, – доложил он.

Дрозд подошёл и провёл ладонью по стене.

– Одинаковая, – согласился он. – Ковалёв, глядите сами.

Я поглядел.

Кладка действительно была одна: тот же кирпич, тот же шов, та же побелка сверху. Никакого следа закладки, никакого пятна, ничего.

И вот тут я вспомнил хутор.

Не сам хутор – бревно. Нижнее бревно сруба, которое он перекладывал одиннадцать раз, чтобы оно выглядело упавшим.

Человек, который три дня укладывает бревно, не станет закладывать нишу кое-как.

– Товарищ капитан, дайте мне молоток.

Я простучал стену снизу доверху, полосами, по шву.

Кирпич отзывался одинаково – плотно, коротко, как отзывается кладка на грунте.

И на четвёртой полосе, на высоте примерно моего колена, звук сменился.

Не сильно. На полтона.

– Вот здесь у вас пустота.

Дрозд подошёл и простучал сам.

– Я никакой разницы не слышу, – не согласился он.

– Простучите два раза подряд: здесь и левее на ладонь, – я показал ему точку.

Он простучал.

И поглядел на меня.

– Есть разница, – признал он. – Чёрт бы вас взял, Ковалёв. Есть.

***

Перед тем как начать, я выгнал всех наверх.

– Товарищ капитан, работаем вдвоём, – распорядился я. – Сазонов и Никифоров наверх.

Дрозд не стал спорить, но Сазонов стал.

– Товарищ младший лейтенант, я четвёртый месяц в отряде и ни разу не работал!

– Вот и хорошо, что не работал, – не принял я возражения. – Пойдёшь наверх и будешь записывать время. Каждые десять минут – отметка.

– Зачем отметка?

– Затем, что если через сорок минут снизу перестанут отзываться, ты будешь знать, с какой минуты считать.

Он ушёл.

Разбирали мы эту закладку три с половиной часа.

Не потому, что кладка была крепкая, а потому, что за ней могло быть что угодно, включая обрывное устройство на саму кладку. Снимали по кирпичу, снизу вверх, промывая шов водой из фляги, чтобы не пылить и чтобы видеть.

Работа эта тихая и очень нудная.

Берёшь кирпич, обстукиваешь по всем четырём сторонам, заводишь под него полотно ножовки без ручки и ведёшь на себя – на полсантиметра, не больше, – и слушаешь. Если пошёл свободно, вынимаешь и кладёшь на пол, рядом, в том порядке, в каком вынул. Если где-то придержало – останавливаешься и начинаешь думать заново.

На девятом кирпиче придержало.

– Что там у вас? – окликнул Дрозд.

– Кирпич не идёт.

Я завёл полотно с другой стороны и повёл сверху.

Кирпич качнулся.

И я почувствовал, как за ним что-то шевельнулось – не звук, а вес. Будто с той стороны к кирпичу было что-то прислонено и теперь оседало.

Я убрал руки и сел на пятки.

– Ковалёв, что у вас там? – не выдержал он.

– Погодите, товарищ капитан. Там за ним что-то стоит.

Мы просидели молча секунд сорок.

Это самое паршивое время в работе – когда ты уже понял, что за стенкой что-то есть, и ещё не знаешь что, и любое твоё движение может быть последним, а стоять на месте тоже нельзя, потому что то, что осело, может оседать дальше.

– Опустите фонарь пониже, к самому полу.

Дрозд опустил фонарь к самому полу.

В шве, у нижней грани кирпича, была щель миллиметра в два.

И в этой щели я разглядел кромку доски.

Не проволоку. Не шнур. Доску.

– Товарищ капитан, там подпорка. Он ящик досками расклинил, и одна доска легла на кладку изнутри.

– Вы в этом уверены? – переспросил он.

– Не уверен, – честно признался я. – Но если это подпорка, то она сейчас оседят мне на руки, и её надо принять.

Я принял её ладонью, через тряпку, и вынул кирпич левой.

Доска легла мне в руку. Сосновая, сантиметра три толщиной, сухая, как порох.

Я передал её Дрозду, и он молча положил её на пол, а затем мы оба поглядели на неё.

Человек, который расклинивал ящик, отпилил эту доску по месту и снял с неё фаску, чтобы она не скалывалась о кирпич.

Фаска.

В нише, которую он заложил навсегда.

***

К половине второго открылась ниша.

В ней стоял ящик.

Обыкновенный немецкий ящик, деревянный, обитый по углам жестью, с трафаретной надписью и с проволочной ручкой. Он стоял ровно, дном на кирпичной подсыпке, и был подпёрт с боков двумя обрезками доски, чтобы не качался.

Я поглядел на эти две доски и почувствовал то самое, что чувствовал два дня назад в комнате три на четыре.

Человек ставил ящик так, чтобы он простоял год и не сдвинулся ни на миллиметр.

Механизм мы вскрыли за двадцать минут.

Он был мёртвый. Кислотный замедлитель, стеклянная ампула, проволока – всё на месте, и всё сработало как положено, только проволока перегорела не полностью. Она держалась на волоске металла толщиной с волос, и держалась она так, судя по кислоте, с декабря сорок четвёртого.

Два года и два месяца.

– Товарищ капитан, глядите сюда.

Дрозд поглядел и сел на корточки.

– Это что же у нас получается, – не поверил он.

– Получается, что эта водокачка два года стояла на волоске, – я вынул ампулу и положил в коробку. – И качала воду на станцию.

Никифоров за спиной у нас выругался – негромко, себе под нос.

– Сазонов! – окликнул Дрозд. – Иди сюда, гляди, чему тебя в Костроме не учили.

И вот тут оно и случилось.

Сазонов подошёл, наклонился над нишей, поглядел на механизм – и сделал то, что делает всякий нормальный человек, когда хочет разглядеть предмет целиком.

Он выпрямился.

И шагнул назад.

Раз.

Я успел на втором.

Я его взял за ремень портупеи и дёрнул на себя так, что мы оба сели на пол, и фонарь Никифорова мотнулся по потолку.

– Стоять!

Сазонов сидел и глядел на меня совершенно круглыми глазами.

– Товарищ младший лейтенант, вы чего это? – не понял он.

– Не двигайся, – я держал его за ремень. – Никифоров, свети под него. Медленно.

Никифоров посветил.

Сазонов сидел на бетонном полу подвала, и под его правым сапогом, в тридцати сантиметрах, была трещина в стяжке.

Обыкновенная трещина. Бетон везде трескается.

Только эта шла не как трескается бетон – не от угла и не от нагрузки. Она шла полукругом, радиусом примерно полтора метра, с центром у ниши.

Стяжку здесь вскрывали и заливали заново.

Дрозд поглядел на эту трещину и медленно сел на ящик из-под инструмента.

– Ковалёв, вы это видите?

– Вижу с того места, где сижу.

– Он это в бумаге написал? – не понял Дрозд.

– Он это выговорил вслух, – я отпустил ремень Сазонова. – Двадцатого февраля, в девять сорок утра, в комнате при канцелярии.

Второй заряд лежал под стяжкой, в тридцати шести сантиметрах от поверхности, в два раза больше первого.

Сорок восемь килограммов.

Без механизма замедления – на нажимном датчике, накрытом доской и залитом сверху.

Три года и два месяца этот датчик ждал, когда на него встанет человек.

И он бы дождался, если бы Сазонов сделал третий шаг.

Вытаскивали мы его до темноты, и подробности я здесь опущу, потому что в них не было смысла, а вот что было необыкновенным – так это лицо Сазонова, когда мы кончили.

Он не был испуган.

Он был как человек, которому объяснили правило, по которому устроен мир, и это правило оказалось не то, что ему говорили раньше.

***

Начальник станции пришёл к нам в восьмом часу, когда всё уже лежало на брезенте у пакгауза.

Он поглядел на ящик, на второй заряд, на мотки провода – и сел на рельс.

Сел прямо в снег, в форменной фуражке, и минуты три ничего не говорил.

– Иван Матвеевич, вам плохо? – окликнул его Дрозд.

– Мне не плохо, – отозвался он. – Я считаю.

– Что считаете? – не понял Дрозд.

Начальник станции снял фуражку и стал вертеть её в руках.

– У меня насосная – она же и красный уголок, – выговорил он наконец. – Мы там зимой собираемся, потому что там тепло от насоса. Двадцать человек помещается.

Он поглядел на нас снизу.

– Двадцать третьего февраля собирались. Сорок пять человек было, с семьями. Дети под самой лестницей сидели, потому что там ступеньки, на них удобно.

Никифоров медленно повернул голову к подвалу.

– Иван Матвеевич, вы идите домой, – попросил я.

– Сейчас пойду, – он не двинулся. – Ты мне одно скажи, сынок. Оно бы от чего рвануло?

Я подумал, что ему ответить.

И ответил правду, потому что он всё равно её узнает от других, и лучше пусть узнает от меня.

– Оно бы не рвануло само, – начал я. – Первый заряд был на срок, и срок вышел два года назад, и механизм отказал. А второй стоял на нажимном, и под него надо было встать.

– А встать кому? – уточнил он.

– Тому, кто разбирал бы первый.

Начальник станции надел фуражку.

– Значит, оно ждало вас, – подытожил он.

– Оно ждало любого, кто нашёл бы первый, – поправил я. – Нам просто выпало прийти со схемой.

Он встал, отряхнул шинель и пошёл к будке, и уже от угла обернулся.

– А что бы было, если бы вы не приехали?

Дрозд поглядел на меня.

И я понял, что отвечать придётся всё-таки мне.

– Ничего бы не было, Иван Матвеевич, – подытожил я. – Стояло бы дальше. Год, десять, пятьдесят. А потом кто-нибудь полез бы ставить новый насос и начал бы долбить стяжку.

***

Ночевали мы в будке стрелочника.

Дрозд достал флягу, налил в четыре кружки и первым выпил свою, не чокаясь.

– Ковалёв, я вам скажу одну вещь, и вы её от меня не ждали.

– Говорите, я слушаю.

– Я вас утром в вагоне держал за штабного, – признал он. – Я думал: приехал молодой из управления с бумажкой от немца, сейчас будет учить меня работать.

Он поглядел в кружку.

– А вы этого дурака за ремень вытащили.

Сазонов сидел у печки и молчал.

– Товарищ младший лейтенант, – окликнул он наконец. – Я хочу спросить, и вы не сердитесь.

– Спрашивай, чего уж теперь.

– Откуда он знал, что я отойду?

Я думал над ответом минуты две.

– Он не знал, что отойдёшь ты, – начал я. – Он знал, что отойдёт человек.

– А разница?

– Разница вся, – я поставил кружку. – Он сорок с лишним лет прожил и одиннадцать из них строил мосты. Он на стройке видел тысячу человек, которые что-нибудь ставили, а потом отходили поглядеть, ровно ли встало. Вот и всё его знание.

Дрозд поглядел на меня поверх кружки.

– Страшный он у вас человек, – подытожил Дрозд.

– Он не страшный, товарищ капитан, – не согласился я. – Он внимательный. Это хуже.

Никифоров, который за весь день выговорил четыре слова, подал пятое.

– А почему это хуже? – не понял он.

– Потому что страшного можно убить и успокоиться, – я поглядел на печку. – А внимательного надо переучивать, и переучивать некому, потому что он всё делает правильно.

Дрозд налил по второй и убрал флягу.

– Сазонов, а ты чего не пьёшь?

– Я не умею, товарищ капитан.

– Сегодня умеешь, – распорядился Дрозд. – Пей и ложись, завтра в шесть.

Сазонов выпил, закашлялся и стал глядеть в печку.

Минут десять все молчали.

– Товарищ младший лейтенант, – окликнул он наконец. – А у вас первый раз когда был?

– В июне сорок третьего.

– И как оно вышло?

Я подумал, стоит ли ему это рассказывать.

И решил, что стоит, потому что человеку, который сегодня чуть не встал на датчик, вредно ложиться спать с мыслью, что он один такой дурак на свете.

– Плохо, – признал я. – Я тогда лёг на скат под деревней и полчаса не мог сообразить, с какой стороны заходить.

– И кто вам подсказал?

– Никто, – я поставил кружку. – Рядом лежал сержант и ждал. Он меня не торопил, и вот за это я ему до сих пор благодарен, а он погиб через одиннадцать дней.

Сазонов помолчал.

– А я сегодня даже не понял, что делаю, – выговорил он. – Я просто отошёл. Товарищ младший лейтенант, я ведь даже не думал.

– В том и дело, что не думал.

– И как мне с этим теперь быть? – не отпустил он.

Вот тут я впервые за весь день сказал ему то, ради чего, наверное, и надо было его брать в эту поездку.

– С этим надо быть так, – начал я. – Ты запомни сегодняшний день и прокрути его назад: подвал, ниша, ты наклонился, выпрямился, шагнул. И запомни, что шаг был не твой. Его за тебя сделал человек, который умер бы со скуки, если бы ему сказали, что он воюет.

Сазонов поглядел на меня.

– А что потом? – не понял он.

– А потом всю службу ставь себе вопрос: чей это шаг, – я лёг на лавку и накрылся шинелью. – И если свой, то делай. А если не разберёшь, то стой на месте.

Никифоров поворочался в углу.

– Хорошо сказано, товарищ младший лейтенант.

– Плохо сказано, – не согласился я. – Хорошо было бы, если б я это сам придумал. А я это подсмотрел у него.

***

В Минск я вернулся второго марта.

Астахов выслушал доклад стоя, ни разу не перебив, а когда я кончил, подошёл к окну и простоял к нему спиной секунд двадцать.

– Сорок восемь килограммов под стяжкой, – подытожил он наконец.

– Сорок восемь ровно.

– И на нажимном датчике.

– На нажимном, товарищ полковник.

Он повернулся.

– Ковалёв, вы понимаете, что вы сейчас привезли?

– Понимаю. Подтверждение метода.

– Нет, – покачал он головой. – Вы привезли основание. Теперь я могу писать в Москву не «показания военнопленного», а «методика, подтверждённая полевой проверкой». Это два разных документа и две разных моих судьбы.

Он сел и придвинул к себе бланк.

– Сколько у него ещё таких правил?

Я подумал.

– Не знаю, товарищ полковник. Он их не формулирует. Он их применяет.

– Так вытащите из него, – потребовал он.

– Вытащу, – пообещал я. – Только тут одна сложность, и я про неё скажу сразу.

Астахов поднял голову.

– Говорите, не тяните.

– Он отдаёт правило только тогда, когда оно ему нужно самому, – я поглядел на него. – Восемьдесят третий он вспомнить не мог. Правило вылезло, потому что без него объект не закрывался. А те объекты, которые он помнит точно, он описывает и молчит.

– И что вы предлагаете делать? – не понял он.

– Я предлагаю дать ему объекты, которых он не помнит.

Астахов положил перо.

– То есть работать не по списку, а по дыркам в списке.

– Так точно, товарищ полковник.

Он долго молчал.

– Ковалёв, а вы соображаете, что при этом вы у него в руках?

Я это понимал.

***

Хальму я доложил четвёртого марта.

Доложил – именно так, я это слово выбрал сознательно, потому что рассказывать ему было нечего: ему надо было доложить.

Он выслушал, как слушал всегда: не перебивая, положив ладони на стол.

И когда я кончил, спросил не то, что спросил бы любой другой.

– Товарищ младший лейтенант, я имею три вопроса. Первый: как именно шёл ваш лейтенант?

– В каком это смысле как?

– В прямом смысле, – уточнил он. – Он отходил спиной или он поворачивался?

Я вспомнил.

– Спиной. Два шага.

Хальм кивнул и записал.

– Второй вопрос: он отходил от ниши прямо или он брал в сторону?

– Прямо, – подтвердил я. – Он стоял лицом к нише, наклонился, выпрямился и пошёл назад.

Хальм записал и это.

– Тогда третий вопрос, и он главный. Сколько человек было в помещении?

– Нас было четверо.

Он поглядел на меня.

И снял очки.

– Это неправильно.

– Что именно тут неправильно?

– Мой расчёт был на двоих, – он положил очки на стол. – Я считал так: в подвал спускается двое, находят закладку, разбирают, один снимает механизм, второй светит. Снявший отходит. Светящий стоит.

Он показал на чертёж.

– Радиус я дал полтора метра. Для двоих этого достаточно. Для четверых – нет.

Я не сразу понял, что он мне сейчас выговорил.

А когда понял, у меня стало нехорошо в горле.

– Хальм, вы хотите сказать, что он получился слабым?

– Я хочу сказать, что он был рассчитан неверно, – подтвердил он. – Если бы ваш лейтенант встал на датчик, погибли бы все четверо, а я считал на двоих. Это перерасход. Сорока восьми килограммов там было не нужно.

Он надел очки.

– Товарищ младший лейтенант, я вам объясняю профессиональную вещь, а вы на меня глядите так, будто я сказал непристойность.

– Я на вас гляжу потому, что вы сейчас пожалели о перерасходе тротила.

Хальм положил карандаш вдоль края листа.

И помолчал.

– Нет, – не согласился он наконец. – Я не жалею о тротиле. Я говорю, что расчёт был плохой, и плохой расчёт – это единственное, что я умею назвать своим словом.

Он поглядел на меня поверх очков.

– У вас есть другое слово. Вы его знаете, а я его не знаю. И я семнадцать месяцев учил ваш язык, в том числе чтобы его найти.

Мы просидели молча, наверное, минуту.

За стеной стучала машинка, за окном капало с крыши – начиналась первая оттепель.

– Хальм, вернёмся к делу, – начал я. – У вас сорок объектов, которые вы помните приблизительно.

– Сорок один, – поправил он. – Я вчера разделил восемьдесят девятый на два.

– По этим сорока одному ваше правило работает?

Он ответил не сразу.

– По ним оно не работает.

– Почему не работает?

Хальм встал, подошёл к окну и постоял там спиной ко мне – второй человек за три дня, который так делал.

– Потому что до апреля сорок четвёртого года я ставил по этому правилу, – выговорил он, не оборачиваясь. – А в апреле сорок четвёртого правило изменили.

– А кто его изменил? – уточнил я.

– Не я.

Он повернулся.

– Товарищ младший лейтенант, до апреля я отвечал за свои объекты сам. С апреля пришла инструкция, и по этой инструкции второй заряд ставился не там, где встанет человек. Он ставился в другом месте, и я его ставил, потому что мне приказали.

– И в каком это было месте?

Хальм поглядел на меня, и я в первый раз за две недели увидел на его лице то, чего там не было ни разу: он был недоволен собой.

– Я не помню, – признал он. – Я ставил по инструкции, а инструкцию я не понимал. И то, чего человек не понимает, он не запоминает.

Он сел.

– Я помню одно: инструкцию привезли из Бреслау, и на ней не было подписи начальника нашего отдела.

Он придвинул к себе чистый лист.

– Это значит, что её писали не сапёры.

Я поглядел на этот чистый лист.

И подумал, что за две недели впервые слышу от него слово, сказанное не про работу.

Он мог выговорить «инструкцию писали в другом отделе». Он мог выговорить «её писали в Бреслау». Он выговорил «не сапёры» – и в этих двух словах у него уместилось всё, что он думал про людей, которые придумывают, как убивать, не умея при этом ничего делать руками.

Он и себя, и меня держал по одну сторону этой границы.

И самое поганое было то, что я эту границу видел точно так же.

В тот вечер я написал Астахову рапорт на полторы страницы и в конце приписал одну строку, которой он от меня не ждал.

«Прошу запросить в трофейном управлении все документы отдела заграждений, поступившие из Бреслау в период с марта по май тысяча девятьсот сорок четвёртого года».

Он эту строку подчеркнул красным карандашом и вызвал меня на другой день.

Но это уже другая история, и начинается она с того, что запрос ушёл, а ответ на него пришёл не из трофейного управления.