Читать книгу "Сапер. Люди времени"

Глава 6

Разрешение на выезд Крутов провёл за девять дней, и это был, насколько я понимаю, рекорд.

Он вызвал меня двадцать девятого апреля и положил на стол два листа.

– Пётр Андреевич, читайте и запоминайте, потому что с собой вы их не возьмёте.

Я прочёл.

Первый лист был предписание за подписью Астахова: выезд инженерной группы в Барановичский район с шестого по двадцатое мая, задача – обследование двух объектов по данным военнопленного Хальма.

Второй был короче и без штампа.

«Объект 2 (дот у переезда, 4 км сев.-зап. дер. Застаринье) в списках разминирования 1944–1946 гг. не значится. Объект 1 (дот при бывш. складе ГСМ) проверен в октябре 1944 г., заключение: чисто».

– Чисто, – повторил я вслух это слово.

– Вот именно, – собеседник кивнул. – Пётр Андреевич, я вам эту строчку показываю не для сведения. Я вам её показываю, чтобы вы поехали туда с правильной головой.

Он забрал листы.

– В сорок четвёртом году по этому району прошли за два месяца и закрыли триста объектов. Вы понимаете, как они их закрывали?

– Понимаю, товарищ подполковник. Обошли, простучали, расписались.

– Обошли, – согласился он. – Люди были после наступления, половина необученные, сроки – от Москвы. И я вам скажу прямо: половина тех «чисто» я бы не подписал.

Он убрал листы в стол.

– Поэтому первый объект вы проверите так, будто в нём точно что-то есть.

***

Выехали шестого мая.

Группу дали из Барановичского отряда: старший лейтенант Чумак, тридцати двух лет, местный, из-под Слуцка, и с ним шестеро. Плюс Дрозд, которого я выпросил у Гомельского отряда через Астахова, и с ним Никифоров и Сазонов.

Сазонова я запросил лично, и Астахов на меня за это поглядел.

– Ковалёв, вам этот мальчик зачем?

– Затем, что он однажды уже отошёл на два шага, – пояснил я. – Такие потом работают лучше всех.

Дрозд, когда я его встретил на станции в Барановичах, поглядел на меня и хмыкнул.

– Ковалёв, а вы, оказывается, злопамятный.

– В каком это смысле злопамятный? – не понял я.

– В хорошем, – он поставил чемоданчик. – Вы человека один раз за ремень вытащили и теперь его всю жизнь за этот ремень водить будете.

Сазонов за зиму вырос.

Не ростом – он и так был длинный. Шинель на нём была уже не новая, на левом рукаве стояла аккуратная штопка, и планшет он больше не носил на груди, а перекинул назад, как носят те, кому приходится ложиться.

И сел он в машину не первым.

Он сел последним, с той стороны, откуда видно дорогу.

Я это заметил и ничего не сказал.

Первый объект стоял в шести километрах от Барановичей, у бывшего склада горюче-смазочных материалов, от которого остались только бетонные основания цистерн и обвалованный вал.

Дот был наш, сорок первого года.

Двухамбразурный, с тыльным входом, засыпанный до половины и заросший бузиной так, что мы его нашли только по приметам, которые дал Хальм: «сорок два шага от угла обвалования на северо-восток, вход развёрнут от дороги».

Сорок два шага.

Я отсчитал их сам, от угла вала, и вышел ровно на заросли.

– Товарищ старший лейтенант, а вы говорили, тут ничего нет, – окликнул Чумака Сазонов.

– Я говорил, что по бумаге чисто, – отрезал Чумак. – Ты бумагу с землёй не путай, ты её в руках не держал.

***

Вход мы откапывали полдня.

Работа простая и очень поганая: землю снимают понемногу, короткими штыками, и через каждые пять сантиметров прощупывают щупом, потому что немцы любили ставить на завалах входа.

К двум часам открыли проём.

Изнутри пахнуло сыростью и тем особенным холодом, какой стоит в бетоне круглый год.

Я лёг у проёма и посветил фонарём.

Потолок – метр двадцать. Стены серые, с раковинами. На полу мусор, тряпьё, стреляные гильзы наших трёхлинейных патронов и немецкие сигаретные пачки.

И кострище посередине.

– Товарищ капитан, тут жили, – доложил я.

Дрозд подошёл и лёг рядом.

– И когда тут жили? – уточнил он.

– Не знаю, – признал я. – Костёр старый, зола слежалась.

– Партизаны тут стояли? – уточнил он.

– Или просто люди, – я повёл фонарём. – Тут в сорок четвёртом деревни выжгли, народ по зиме где попало жил.

Я поглядел на кострище ещё раз.

И мне стало нехорошо.

Потому что если тут жили люди после того, как Хальм поставил заряд, то заряд либо снят, либо не сработал, либо стоит там, где человек не ходит.

А человек в тесном доте ходит везде.

***

Работали мы в доте до вечера и весь следующий день.

Заряд был.

Он стоял в тыльной стене, в нише за бетонной заплатой, и заплата была сделана так хорошо, что Дрозд, простучав стену дважды, оба раза её пропустил.

Нашёл я её по раковинам.

Бетон сорок первого года был литой, с воздушными раковинами по всей поверхности – мелкими, частыми, как оспины. А на участке сорок на шестьдесят сантиметров раковины кончались.

Заплата была из раствора, и раствор был плотнее.

– Товарищ капитан, дайте мне свет сбоку.

Никифоров подвёл фонарь под углом.

И на стене проявилось то, чего не видно при прямом свете: прямоугольник с чуть иной фактурой, аккуратно затёртый по краям и присыпанный, пока не схватился, бетонной пылью.

Дрозд поглядел на это молча.

– Он его ещё и запылил, – подытожил он наконец.

– Он его запылил, пока раствор был мокрый, – поправил я. – Чтобы фактура совпала.

Чумак, который стоял снаружи и слушал через проём, выругался.

– Товарищ младший лейтенант, а вы говорите, он инженер.

– Он инженер и есть, товарищ старший лейтенант.

– Инженер, – повторил Чумак. – У меня такого инженера в сорок четвёртом взвод бы неделю искал и не нашёл.

***

Разбирали мы заплату четыре часа.

И когда открыли, я понял, почему тут могли жить люди и не взлететь.

Заряд был мёртвый.

Двадцать четыре килограмма, механизм замедления на восемнадцать месяцев, поставлен, судя по всему, в марте сорок четвёртого. Ампула лопнула, кислота вытекла, проволока перегорела полностью – и боёк дошёл.

Дошёл и встал.

Капсюль-детонатор отсырел.

Одна-единственная причина: в дот всю весну сорок пятого шла вода, и отсырело гнездо.

– Товарищ младший лейтенант, а это значит что? – окликнул Сазонов от проёма.

Я поглядел на боёк, стоявший вплотную к капсюлю.

– Это значит, что он сработал, – отозвался я. – Только не взорвался.

Никифоров за спиной перекрестился, и я сделал вид, что не заметил.

Надписи в первом доте не было.

Была маркировка: номер, дата, вес, вид заряда – всё по инструкции, углём, на левой стене у входа, в тридцати сантиметрах от пола.

Я стоял на коленях и светил на неё минут десять.

Почерк был его. Тот самый: печатные буквы, наклон вправо, цифра «семь» с перечёркиванием.

Ничего больше.

Я обошёл весь дот по кругу, простучал каждую стену, посветил в каждый угол и под конец даже выгреб кострище, потому что мало ли.

Ничего.

Вечером, в избе под Барановичами, Сазонов подсел ко мне с блокнотом.

– Товарищ младший лейтенант, я записал и не понял. Объясните?

– Чего ты не понял? – уточнил я.

– Вы по раковинам нашли, – он показал свою запись. – А как вы догадались на раковины смотреть?

Я подвинул к себе его блокнот.

– Сазонов, а ты знаешь, чем литой бетон отличается от раствора?

– Наверное, составом.

– Составом тоже, – согласился я. – Но главное – воздухом. Литой бетон трамбуют, и в нём остаётся воздух, потому что трамбуют плохо. А заплату мажут мастерком в четыре слоя, и воздуха в ней нет.

Я нарисовал два прямоугольника.

– Поэтому у литого поверхность рябая, а у заплаты гладкая. Понял?

– Теперь понял.

– Уверен? – не поверил я, и сам удивился, чьим голосом это выговорил. – Ты понял факт. А работает это не так.

– А что тогда работает? – не понял он.

Я отодвинул блокнот.

– Работает привычка спрашивать, почему тут не так, как везде, – я поглядел на него. – Ты в дот вошёл и увидел стену. А я вошёл и увидел, что на стене есть место, где нет оспин.

Сазонов подумал.

– Товарищ младший лейтенант, а как эту привычку наживают?

– Плохо наживают, – признал я. – У меня она от того, что я один раз пропустил.

Он поглядел на меня и не стал спрашивать, что было, когда я пропустил.

Вот за это я его и запрашивал у Астахова.

Второго объекта мы в тот день не увидели.

К деревне Застаринье вела единственная дорога, и по весне она стояла под водой на протяжении километра.

Пришлось обходить.

Обошли на другой день, пешком, с людьми из деревни, и провожатый – дед Игнат, лет семидесяти, в брезентовом плаще – привёл нас к переезду в третьем часу.

Переезда не было.

Была насыпь, с которой в сорок четвёртом сняли рельсы, и просёлок, пересекавший её наискось.

И дот.

Он стоял с северной стороны насыпи, метрах в двадцати, и был виден весь: серый бетонный купол, две амбразуры, забитые землёй, и вход с тыла.

А перед входом стояла вода.

– Товарищ младший лейтенант, туда не пройдёшь, – доложил дед Игнат. – Там низина. Она у нас с апреля по июнь стоит.

Я подошёл к краю и померил щупом.

Восемьдесят сантиметров до дна.

– Игнат Семёнович, а внутри у него что?

– А внутри, милый, по горло, – он показал на себе. – Мы туда мальцами лазили в сорок шестом, до пояса было. А теперь, поди, больше.

Я поглядел на Дрозда.

Дрозд поглядел на меня.

– Ковалёв, вы соображаете, что это значит?

– Соображаю, товарищ капитан, не первый год.

Он сплюнул.

– А я вам всё равно скажу вслух, чтобы вы не обольщались. Надпись углём. Три года под водой.

Мы простояли у этого дота до темноты.

И весь вечер, в избе, где нас поместили, я считал варианты.

Вариант первый: откачать. Насос нам дадут – в Барановичском отряде есть мотопомпа, привезут за сутки. Только вода в низине стоячая и подпитывается снизу, и откачать её из дота значит откачивать всё время, пока работаешь.

Вариант второй: ждать июня, когда сойдёт само.

Вариант третий, о котором я старался не думать: надписи больше нет.

Уголь – это не краска. Уголь держится на шероховатом бетоне за счёт того, что частицы забиваются в поры. Вода его не растворяет, но вода поднимает и сносит всё, что не держится, а за три года подъёмов и спадов…

Я взял бумагу и написал расчёт.

Три года. Четыре сезонных подъёма, четыре спада. Каждый раз уровень проходит по одной и той же полосе стены дважды.

Восемь проходов.

– Ковалёв, вы спать думаете? – окликнул Дрозд с лавки.

– Не думаю ложиться, – отозвался я.

– И правильно, – он повернулся на бок. – Я в сорок четвёртом тоже не спал. Правда, я тогда был моложе и глупее, а вы сейчас старше и глупее.

– Товарищ капитан, а вы бы что делали? – поинтересовался я.

Дрозд помолчал.

– Я бы качал, – подытожил он. – Не потому, что верю. А потому, что если не качать, то вы себе этого не простите, и мне с вами потом работать.

***

Ночевали мы в Застаринье, в избе у деда Игната, и вот там я и услышал то, что потом лежало у меня в голове весь май.

Деревня была не деревня.

Из сорока двух дворов довоенных стояло девять. Остальное было поле с бурьяном и печные трубы, которые не разбирали, потому что кирпич был нужен, а рушить трубу без мужиков тяжело.

Игнат Семёнович поставил самовар и сел напротив.

– Ты, сынок, по какой части? По минной?

– По минной, Игнат Семёнович, из управления.

– А чего ж вы к нам за три года первый раз?

Отвечать на это было нечего, и я не стал выдумывать.

– Не дошли, Игнат Семёнович, – признал я. – Людей мало, а земли много.

Дед покивал.

– Оно понятно, – согласился он. – Ты не подумай, я не в упрёк. Я к тому, что мы тут сами разминировали.

– Это как же сами? – не понял я.

– А так, – он налил мне в кружку. – В сорок пятом Володька Пацук стал ходить. Он в армии был, в пехоте, до Кёнигсберга дошёл, вернулся без двух пальцев.

Игнат отхлебнул.

– Он ходил и снимал. Три года ходил.

– И много он успел снять?

– Он с поля за Долгим болотом сто с лишним штук вытаскал, – старик показал в окно. – Мы по тому полю сеем с сорок шестого. Если б не Володька, стояло бы и сейчас пустое.

Я поставил кружку.

– Игнат Семёнович, а где он теперь?

Дед поглядел на меня.

И вот по тому, как он поглядел, я уже знал ответ.

– В прошлом мае, – выговорил он. – На своей же тропке, которой год ходил. Сложил их у дуба в кучу – он их складывал, а вывозить-то некому, – и вот эта куча и пошла.

Он помолчал.

– Нашли пуговицу.

За столом стало тихо.

Сазонов сидел, опустив голову. Никифоров глядел в кружку.

– Ты не думай, мы на вас не в обиде, – подытожил Игнат. – Мы понимаем, что вас на всех не хватает. Только ты мне вот что скажи, сынок, я тебя одно спрошу.

– Спрашивайте, Игнат Семёнович.

– Володька-то правильно делал или неправильно?

Я подумал над этим вопросом дольше, чем над любым вопросом Хальма.

И ответил честно.

– Неправильно делал, Игнат Семёнович.

Дед не обиделся.

– Ну вот, – согласился он. – И я так думаю. А как правильно-то было?

– Правильно было заявку подать и ждать, – отозвался я.

– Пять лет ждать?

Я поглядел на него.

– Может, и пять, – не стал я спорить.

– А сеять что?

Вот тут я и замолчал, потому что ответа на этот вопрос у меня не было ни в сорок седьмом году, ни потом.

Игнат долил мне кипятку.

– Ты не мучайся, сынок. Я не для того спросил, чтоб тебя уесть. Я для того спросил, чтоб ты знал, как оно у нас считается.

Он поглядел в окно, на бурьян и трубы.

– У вас считается: человек погиб. А у нас считается: Володька сто гектаров поднял и на сто первом лёг.

***

Помпу привезли восьмого мая к вечеру.

Ставили её всю ночь: пришлось сколачивать настил, бить сваи из жердей и тянуть напорный рукав через насыпь, потому что сливать воду обратно в низину было бессмысленно.

Запустили в семь утра девятого мая.

Число это я запомнил отдельно, потому что был он тогда уже праздник, второй по счёту, и в Застаринье с утра у клуба играла гармонь.

А мы стояли по колено в воде у бетонного купола и глядели, как уровень падает на сантиметр в десять минут.

Часов в одиннадцать со стороны деревни пришли люди.

Сперва мальчишки, потом бабы, потом сам Игнат с двумя стариками. Встали на насыпи, метрах в семидесяти, как я велел, и стояли.

Гармонь у клуба играть перестала.

Я поглядел на них с настила и понял одну вещь, которую до того не понимал за четыре года работы.

Мы для них не сапёры.

Мы для них – те, кто наконец пришёл.

Три года они писали заявки, три года им отвечали «в плане на будущий год», три года Володька Пацук ходил по полю сам. А сегодня, девятого мая, приехали военные с машиной, поставили помпу и качают воду из дота у переезда.

И вся деревня встала на насыпи и смотрит.

– Товарищ младший лейтенант, а их не отогнать? – окликнул Чумак.

Я поглядел на насыпь.

– Пусть стоят, – распорядился я. – Только проследите, чтобы дальше жердей не шли.

– Так ведь если рванёт… – не согласился он.

– Если рванёт, там семьдесят метров и насыпь, – я снова поглядел на воду. – А отгонять их сегодня нельзя.

– А почему нельзя? – не понял Чумак.

Я подумал, как это объяснить старшему лейтенанту, который родился под Слуцком и войну прошёл от начала до конца.

И объяснил проще некуда.

– Потому что сегодня девятое мая, товарищ старший лейтенант. Пусть поглядят, как работает их заявка.

***

К полудню вода в доте опустилась до колен.

К трём часам – до щиколотки.

И всё это время я стоял у проёма и не заходил внутрь, потому что заходить было нельзя: в затопленном доте после трёх лет под водой могло быть что угодно, начиная с того же заряда с нажимным датчиком, который прекрасно работает и мокрый, если корпус герметичный.

Первым пошёл я.

Дрозд попытался спорить, и я его оборвал, чего за мной обычно не водится.

– Товарищ капитан, вы меня простите. Но там надпись, и если я её собью сапогом, никто мне её обратно не напишет.

Внутри пахло тиной.

Я полз на локтях по бетонному полу, покрытому слоем чёрного ила сантиметра в три, и светил перед собой.

Потолок метр двадцать.

Стены – гладкий серый бетон с раковинами.

Всё, как он сказал.

Я прошёл дот по кругу, вдоль стен, и не нашёл ничего: ни маркировки, ни заряда, ни ниши, ни заплаты.

И только когда развернулся и пошёл обратно, к выходу, увидел.

Надпись была не на стене.

Она была на потолке.

Точнее – на бетонной балке перекрытия, идущей поперёк над входом, с внутренней стороны, там, куда человек не смотрит, потому что человек смотрит перед собой.

Я лёг на спину в ил и посветил вверх.

И вот тут я понял, почему он писал на коленях.

Не потому, что было низко.

Потому, что он лежал на спине, как я сейчас, и писал над собой, вытянув руку.

Уголь на балке сохранился.

Он сохранился потому, что вода до балки не дошла: максимальный уровень был на ладонь ниже, и полоса этого уровня была видна на стенах отчётливо – тёмная граница, за которой бетон был чистый.

Ладонь.

Три года эта надпись держалась на расстоянии ладони от воды.

Я лежал в иле, на спине, под бетонной балкой, и читал.

Первая строка была служебная: номер, дата – 11.3.44, вес, вид заряда. Знакомый почерк, печатные буквы, семёрка с перечёркиванием.

Вторая строка была длинная.

Я прочёл её четыре раза, прежде чем позвать кого-нибудь, и при этом у меня тряслась рука с фонарём, и я её придерживал второй.

В ней было написано по-немецки следующее.

«Заряда здесь нет. Я его снял. Того, кто придёт после меня, зовут -»

И дальше шло имя.

Имя было написано латиницей и русскими буквами одновременно – сперва латиницей, потом, ниже, в скобках, кириллицей, крупно, чтобы не ошиблись.

Кириллическая строка была смазана.

Не смыта водой – смазана рукой. Кто-то провёл по ней ладонью, пока уголь был свежий, и провёл один раз, слева направо.

От неё осталась первая буква и хвост последней.

Латинская строка сохранилась полностью.

Я лежал в иле под балкой и глядел на неё, и мне было уже не холодно и не мокро, и сердце у меня стучало так, что я слышал его в затылке.

Потому что фамилия была русская.

И я её знал.

Не лично. Я знал её так, как знаешь фамилию из документа, который читал давно и не придал значения.

Я закрыл глаза и стал вспоминать, откуда.

И вспомнил через полторы минуты.

Я видел её в сорок четвёртом году, в Гомеле, в списке личного состава, который мне дали для проверки по другому поводу.

Список был не наш.

Это был список сапёрного взвода, сформированного в сорок четвёртом году из местного населения для работ по разминированию.

– Ковалёв! – заорал Дрозд снаружи. – Вы живы там?

– Жив, – отозвался я и не узнал своего голоса. – Товарищ капитан, зовите Сазонова с блокнотом. И карандаш дайте химический, не простой.

– Зачем химический?

– Затем, что простой по мокрому не пишет.

Сазонова я поставил у входа и диктовал ему двадцать минут, лёжа на спине.

Диктовал по буквам.

Он записал латинскую строку, потом первую букву кириллической и хвост последней, потом номер, дату и вес, а потом я велел ему переписать всё это второй раз, на другой лист, и второй лист отдал Дрозду.

– Товарищ капитан, спрячьте.

– А куда мне его спрятать? – не понял он.

– Куда хотите, но отдельно от первого, – я выбрался из проёма и сел на бетон. – И если со мной что случится до Минска, отвезёте лично полковнику Астахову в руки.

Дрозд поглядел на меня очень внимательно.

– Ковалёв, что там написано?

Я подумал, что ему ответить.

И сказал ровно ту часть правды, которую имел право сказать.

– Там написано, что заряда здесь нет, потому что немец его сам снял в марте сорок четвёртого года.

Дрозд помолчал.

– Сам снял, – повторил он. – Свой собственный заряд.

– Свой собственный, поставленный в марте.

– А зачем он это сделал? – не понял Дрозд.

Я поглядел на дот, на воду, на насыпь без рельсов и на просёлок, уходивший к Застаринью, где у клуба всё ещё играла гармонь.

– Затем, товарищ капитан, что ему надо было место под другое.

***

В Минск я вернулся двенадцатого мая и в тот же вечер сидел у Крутова.

Не в скверике. В комнате двадцать два.

Он прочёл оба листа – тот, что вёз я, и тот, что вёз Дрозд, – и сличил их, как сличают показания.

Потом отложил и долго молчал.

– Пётр Андреевич, латинскую строку я прочесть могу, – начал он. – Немецкого не знаю, но буквы вижу. Фамилия русская.

– Фамилия русская, это точно.

– И вы её знаете.

– Я её видел один раз, в сорок четвёртом году, в списке, – подтвердил я. – И я не помню ни имени, ни отчества, ни года рождения. Я помню только, что список был по Гомельской области и что это был взвод разминирования из гражданских.

Крутов положил ладонь на стол.

– Из гражданских, – повторил он.

– Из гражданских, товарищ подполковник. В сорок четвёртом такие взводы формировали из местных, кого не взяли в армию: подростки, женщины, мужики с ограничением по здоровью. Учили две недели и пускали на поля.

Он встал.

И подошёл к окну, и простоял там дольше, чем обычно.

– Пётр Андреевич, вы понимаете, что вы сейчас сказали?

– Понимаю, товарищ подполковник.

– Ни черта вы не понимаете, – он повернулся, и я в первый раз увидел, что Крутов может повысить голос. – Вы сказали, что человек, которого немцы готовили в Бреслау, после освобождения области пошёл к нам во взвод разминирования.

Он подошёл к столу.

– И два года ходил по полям с нашим щупом. С нашей бумагой. По нашим спискам.

Он сел.

– И имел доступ ко всему, что мы находили и что мы не находили.

Я сидел и молчал.

– Теперь вы понимаете, почему он знает про надписи? – уточнил Крутов.

– Теперь понимаю, – признал я. – Он их видел сам. На объектах, которые разминировал.

– И почему не может прочесть?

– Потому что немецкого он не знает, – я поглядел на лист. – Хальм учил его ставить заряды, а не читать.

Крутов взял оба листа и убрал в сейф.

Запер.

И повернулся ко мне, и поглядел так, как глядел когда-то, в сорок пятом, через стол в другой комнате.

– Пётр Андреевич, теперь главное, – начал он. – Списки личного состава взводов разминирования по Гомельской области за сорок четвёртый год лежат в архиве. Их там тысячи фамилий.

– Я это знаю, товарищ подполковник.

– Вы их не найдёте по памяти. Вы фамилию помните, а фамилий таких в Белоруссии сотни.

Он поглядел на меня.

– Но у нас есть человек, который эту фамилию знает целиком. С именем и с отчеством.

Я поднял голову.

– Вы хотите привезти Хальма в архив? – не поверил я.

– Я не хочу, – поправил Крутов. – Я не имею права. Военнопленного из лагеря вывозят по санкции, которую мне никто не даст.

Он сел за стол.

– Поэтому поедете вы. А он вам её назовёт.

– Он мне её не назовёт, товарищ подполковник, – не согласился я.

– Почему это не назовёт? – не понял он.

Я поглядел на него.

– Потому что он мне уже сказал, при каком условии назовёт, – признал я. – Он хочет быть в той комнате, когда мы его возьмём.

Крутов откинулся на спинку стула.

И посидел так секунд десять, глядя в потолок, и я в первый раз за два года не мог понять, о чём он думает.

– Пётр Андреевич, а вы ему что ответили?

– Ничего не ответил.

– Как это ничего?

– Так это, что я перевёл разговор на объект девяносто три, – признал я. – И мы его закрыли за сорок минут.

Крутов поглядел на меня.

И вдруг засмеялся – коротко, одним выдохом, без всякого веселья.

– Вот за это я вас двадцать один месяц и проверял, – подытожил он. – Вы ведь понимаете, что он вас на этом и держит?

– Понимаю.

– И что будете делать?

Я поглядел на сейф, в котором лежали два листа с надписью из дота у переезда, и на окно, за которым был май сорок седьмого года.

– Товарищ подполковник, я думаю, он мне её назовёт и без условия, – выговорил я.

– На каком основании вы так думаете?

– На том основании, что он два месяца считает по ночам разницу во времени, – я встал. – Между постановкой и отдачей. Он сам сказал: три года и пять месяцев, и он не успел на два года девять месяцев.

Я поглядел на Крутова.

– Ученик ставит сейчас. Не в сорок четвёртом. Сейчас.

Крутов не ответил.

Он вынул из ящика чистый бланк, взял перо и стал писать запрос в архив на списки взводов разминирования по Гомельской области за сорок четвёртый год.

А я стоял и глядел, как он пишет, и думал о том, что у нас на руках теперь есть фамилия, которую можно прочесть по-немецки и нельзя по-русски.

И что где-то между Полоцком и Орлом человек в пиджаке и сапогах ходит по деревням, садится к столу, пьёт чай и спрашивает у стариков, что было написано углём на стенах погребов и подвалов.

И старики ему отвечают, потому что он вежливый, с бумагой и потому что спрашивает про войну, а про войну у нас в сорок седьмом году отвечали всем и всегда.

Отказать человеку, который спрашивает про войну, тогда никому в голову не приходило.