» » » онлайн чтение - страница 6

Текст книги "Мечи Дня и Ночи"


  • Текст добавлен: 12 ноября 2013, 13:53


Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

Автор книги: Дэвид Геммел


Жанр: Боевое фэнтези, Фэнтези


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Шрифт:
- 100% +

– Тебе снился Друсс!

– Не помню уже. – Харад взглянул на небо. – Рассветет скоро. Пора отправляться.


Ландис Кан простился со своими гостями. Они садились на коней. Ландиса поразил взгляд, который на него бросил Декадо. В этих глазах, помимо ненависти, читалось какое-то зловещее предвкушение. С тяжелым сердцем Ландис вернулся в свой кабинет. «Как мог ты быть таким самонадеянным? – спрашивал он себя. – Как мог поверить, что сможешь обмануть Вечную и повторить величайшее достижение своей жизни?» Он сел в большое кожаное кресло у окна и опустил голову на руки.

Тот день, много веков назад, изменил всю его жизнь. Он вел раскопки на месте разрушенного дворца в Наашане. Один из рабочих позвал его. Землекоп стоял на коленях в только что вырытой яме, а рядом с ним из земли выступало мраморное лицо. При виде его Ландису показалось, что вся вселенная в один миг излечилась от своих недостатков, став гармоничной и совершенной. Это было лицо женщины – прекраснейшей из всех, кого он знал в жизни. Ландис слез в яму, тоже упал на колени и стал счищать сырую землю с белого мрамора. Землекоп рядом с ним восхищенно присвистнул и сказал: «Богиня, должно быть».

Ландис кликнул других рабочих, и они мало-помалу откопали статую целиком. Женщина сидела на троне, воздев одну руку к небу. Вокруг руки обвилась змея. Спустя еще несколько дней землекопы Ландиса, работая днем и ночью, расчистили край закругленной мраморной стены. Ее диаметр, как рассчитал Ландис, насчитывал около двухсот шагов. В ходе раскопок он все более убеждался в том, что стена окружала когда-то искусственное озеро. Ни до озера, ни до города ему больше не было дела. Все внимание он отдавал статуе. Целыми днями он изучал ее, зарисовывал, смотрел на нее. Ландис Кан, молодой Воскреситель, забыл все, чему его учили, и погрузился в мечты о женщине, послужившей оригиналом для чудесного изваяния. На постаменте имелась какая-то надпись. Ландис послал за знатоком наашанских иероглифов, и тот прибыл. Ландису навсегда запомнилось, как старый согбенный ученый при свете луны переписал знаки на мокрую глиняную табличку и вылез, кряхтя, из ямы.

– Там написано, что это Джиана, королева Наашанская. Далее говорится о ее победах и ее славном правлении, продолжавшемся тридцать один год. Кости ее, возможно, погребены в постаменте – в то время так было принято.

– Так ее кости здесь?! – Ландис с трудом превозмогал волнение, у него тряслись руки.

Старик оказался прав. Внутри пьедестала, прямо под троном, обнаружилась полость, а в ней – кости и полусгнивший ларец с двумя ржавыми петлями. В нем, по всей видимости, хранились пергаментные свитки, но вода просочилась внутрь и уничтожила их. Ландис забрал останки и вернулся в свой потаенный храм посреди пустыни. Путь его, занявший три долгих месяца, лежал через Карпосские горы, в порт Пастабаль, прежний Виринис. Оттуда они отплыли на запад, прошли на север через Пелюсидский пролив и причалили наконец в устье реки Ростриас. Мало кто из монахов храма, помимо него, занимался новой историей, и его наашанские находки встретили лишь умеренный интерес. Почти все Воскресители посвящали себя раскрытию тайн древних – тех, что, согласно преданию, владели вселенской магией, а затем истребили сами себя и исчезли с лица земли.

Ландис мало заботился о происхождении древних механизмов, которые изучал – куда больше его занимала польза, которую они могли принести. Известно было, что монахи-Воскресители живут неестественно долго, и Ландиса это устраивало. Люди верили также – теперь Ландис сам убедился в правдивости этих слухов, – что даже умерших возможно вернуть к жизни. В эти тайны, однако, были посвящены очень немногие. Ландис подружился с одним из них и сделался его усерднейшим учеником. Наставник Ландиса, Возрожденный по имени Вестава, охотно рассказывал о временах основания храма.

Тот, первый Храм Древних, возник после раскопок, предпринятых настоятелем Горалианом. Внутри горы, одиноко стоявшей в пустыне, Горалиан обнаружил множество потайных комнат, а в них – машины из металла без всякого следа ржавчины и белого дерева, не тронутого гнилью. Горалиан всю свою жизнь изучал эти машины, но лишь после его смерти второй настоятель, мистик Абсиль, сумел запустить их. Ландису очень бы хотелось при этом присутствовать. Абсиль, по словам Веставы, вошел в транс и сквозь туман времени проник в далекое прошлое. Там он увидел, как древние управляли своими машинами. Выйдя из транса, настоятель повел монахов в верхнюю комнату, где стал нажимать на какие-то рычаги. Вскоре послышался скрежет, и комната задрожала. Одни монахи разбежались, опасаясь землетрясения, другие приросли к месту. Тех, кто остался, Абсиль повел по лестнице еще выше, и они вышли на металлический помост высоко над пустыней. Там он указал им на вершину горы. В первый миг всем показалось, что из горы вырос золотой столб. Затем вершина столба разрослась в ширину и раскрылась, словно гигантский цветок. Сначала все насчитали двадцать один лепесток, говорил Вестава, но потом лепестки стали мерцать, слились вместе, образовав безупречно круглое металлическое зеркало. Абсиль нарек это зеркало Небесным.

Как ни были поражены стоявшие снаружи монахи видом золотого щита, те, что остались внутри горы, испытали не меньшее изумление. На стенах сами собой загорелись огни, а машины начали гудеть. Монахи бросились вон из горы.

Многие из свидетелей чуда записали свои воспоминания. Ландис прочел их все. В этих взволнованных рассказах чувствовалась рука судьбы. В последующие годы было сделано еще много открытий, но лишь одно могло сравниться с явлением золотого щита. Настоятельница Хеула, позднее предавшаяся злу, постоянно ходила к мерцающему зеркалу в одном из верхних покоев. На нем все время появлялись и пропадали какие-то знаки. Хеула копировала их в убеждении, что это – забытое письмо древних. После восемнадцати лет терпеливых трудов она наконец сумела их разгадать, и это дало ей в руки ключ к управлению машинами. Ландис досконально изучил оставленные ею записки. Благодаря успеху Хеулы храм получил новое имя, а трудившиеся в нем монахи – новую цель. Он стал называться Храмом Воскресителей, монахи же для начала продлили себе жизнь и обрели новые силы. Больше того – постепенно они научились побеждать саму смерть и открыли путь возрождения.

К тому времени, когда в храм пришел Ландис, Хеулы там давно уже не было, но история ее жизни и ее темные дела вошли в легенду. Ландис показал кости давно умершей королевы Веставе и смиренно предположил, что ее оживление может обогатить их знания о далеком прошлом.

– От этой затеи было бы мало толку, – улыбнулся Вестава. – Ее душа давно покинула Пустоту. Со временем ты поймешь это, Ландис. Когда ты будешь готов, я сам тебя всему научу.

Это обещание исполнилось спустя двадцать шесть лет, четыре месяца и шесть дней. За истекшее время Ландис вернулся в Наашан, велел снять с изваяния голову и привез ее с собой в храм. Ночами он смотрел на нее, а порой и разговаривал с ней. Его страсть к умершей королеве с годами не слабела, а лишь окрепла. Он стал видеть ее во сне.

К тому сроку, как Вестава счел возможным посвятить ученика в тайны своей науки, Ландис уже знал, что воскрешение осуществляется через древний ритуал, названный Хеулой «перемещением душ». Воскреситель, желавший добиться успеха, обычно совершал обряд в самый день смерти. Задержка допускалась, если под рукой был сильный мистик, способный войти в Пустоту и привести душу в ее новое тело. Самый долгий промежуток, согласно храмовым записям, составлял восемь дней. Наашанская же королева умерла пятьсот лет назад.

В первую ночь после постигшего его разочарования Ландис плакал у себя в келье.

Прошло три года, и он пережил величайшее мгновение всей своей жизни. Он показал голову статуи молодому монаху, обучавшемуся мистическим искусствам. Когда тот прикасался к предметам, они открывали ему видения из своего прошлого – таков был его дар. Они с Ландисом шутили на этот счет, и Ландис сказал: «Расскажи мне про эту статую».

Юноша, возложив руки на мрамор, испустил долгий дрожащий вздох.

– Ее изваял одноглазый мастер. Работа заняла пять лет. – На лице мистика появилась улыбка. – Ему помогал сын, бывший, возможно, еще талантливее отца. Королева приходила в их мастерскую, чтобы позировать. Они делали с нее рисунки, шутили с ней и смеялись. Звали ее Джиана.

– Это ты мог узнать из моих записей, – заметил Ландис, стараясь не выказывать излишнего скептицизма.

– Я не читал их, брат, уверяю тебя. Статуя стояла у озера. – Мистика сотрясла внезапная дрожь. – Там пролилась кровь, когда наемные убийцы пытались умертвить королеву. Покушение не удалось. Она не стала бежать, а сразилась с ними. Ее сопровождал мужчина с наполовину выбритой головой. На макушке у него рос конский хвост – это странно. – Внезапно монах вскрикнул, отшатнулся и упал на скамью.

– Что с тобой? – спросил пораженный Ландис.

– Не знаю, – ответил тот, весь дрожа. – Я почувствовал… Мне плохо, Ландис.

– Что ты почувствовал?

– Она коснулась меня. Королева. Ее дух живет в этой статуе.

– Так он до сих пор связан с нашим миром?

– Думаю, да. Больше я к этой голове не притронусь.

Ландис сообщил эту новость Веставе.

– Значит, ее можно вернуть, правда? – спросил он учителя.

– Не так все просто. Если она до сих пор является в мире плоти, есть веская причина не делать этого. Не понимаешь разве? Она не прошла искуса Пустоты. Сколько же зла она совершила, если так долго там остается?

– Но она могла бы раскрыть нам множество тайн того минувшего времени. Наши сведения о нем отрывочны. Разве долг не велит нам идти стезей знания, учитель? Именно этому ты учил меня все эти годы. Она должна знать, как разрастались и гибли империи, о которых нам ничего не известно. Быть может, она даже о древних что-нибудь знает.

– Я подумаю над этим, Ландис. Дай мне время.

Ландис знал, что на старика лучше не наседать – в таких случаях тот мог заупрямиться. Прошел целый год, самый длинный в жизни Ландиса. К приходу следующей зимы Вестава вызвал его в зал совета. Там заседали Пятеро, старейшины Ордена Воскресителей.

– Мы решили, что такая возможность слишком заманчива, чтобы ее упускать, – сказал Вестава. – Начнем процесс Возрождения. Завтра принесешь кости в нижнюю палату.

…Лампа догорела и погасла. Ландис, погруженный в воспоминания, вздрогнул и усилием воли вернул себя в настоящее.

Он покинул библиотеку и вернулся к себе в западное крыло. Темнело, слуги зажигали светильники в коридорах. В горнице его ждал Гамаль.

– Ты не обманул Унваллиса, Ландис, – грустно сказал старик. – Черная Колесница скоро отправится в путь. Тебе нужно уехать, уплыть за море. Начни новую жизнь там, где ее руки до тебя не дотянутся.

– Ты ошибаешься, – сказал Ландис, силясь переубедить не столько друга, сколько себя самого.

– Ты знаешь, что нет, – вздохнул Гамаль. – Возвращать Скилганнона было опасно, а девушка – это просто безумие. Ландис, Ландис, как ты мог быть так глуп?

Тот рухнул на стул.

– Я люблю ее. Мысли о ней не покидают меня. С тех пор как я нашел эту статую, я хотел одного: быть с ней, касаться ее, слышать ее голос. Я думал, что… думал, что на этот раз мне удастся.

– Она знает, что ты это сделал, Ландис. И никогда тебе этого не простит.

– Завтра я уеду на север. Возможно, в Кайдор.

– Не бери с собой Возрожденную. Она – твоя смерть. Они уже выслеживают ее и выследят.

Ландис кивнул.

– Знаешь, Джиана не всегда была злой. В этом я себя не обманываю. Я хорошо ее знал, Гамаль. Нежная, любящая, остроумная и…

– И красивая. Знаю, знаю. Я думаю, мы не созданы для бессмертия, Ландис. Один мой знакомец делал искусственные цветы из шелка – великолепные на вид, но без запаха. Им недоставало эфемерной прелести живого цветка. Так и Джиана. В ней не осталось ничего человеческого. Не дожидайся завтрашнего дня, Ландис. Уезжай сейчас. Собери самое необходимое и ступай на север.

Гамаль медленно, вытянув перед собой руку, двинулся к двери.

– Я провожу тебя в твои комнаты, – предложил Ландис.

– Нет. Делай, как я сказал. Собирайся и уезжай. Дорогу я сам найду.

– Гамаль!

– Что, друг мой?

– Ты всегда был мне дорог. Спасибо тебе за дружбу. Я никогда тебя не забуду.

– И я тебя.

Ландис смотрел, как слепец бредет по коридору к дальней лестнице, а потом вернулся в комнату и закрыл дверь.


С тяжелым вздохом он вышел на балкон. Солнце опустилось за горы, но небо над ними еще золотилось. Ландис чувствовал себя усталым, полностью выжатым. Гамаль настаивал, чтобы он ехал прямо сейчас, на ночь глядя, но Ландис убедил себя в том, что его друг просто поддался панике. Декадо и Унваллис уехали, и он совсем не желал пробираться верхом во мраке или ночевать в какой-нибудь темной пещере, предаваясь отчаянию. Он выедет на рассвете, чтобы солнечный свет придал ему бодрости.

Ландис налил себе красного вина. Оно показалось ему кислым.

Лампы замигали, как будто ветер пронесся по комнате. Ветра не было, однако они гасли одна за другой. Ландис с пересохшим ртом замер на месте.

– Не думала, что ты способен предать меня, – прошептал чей-то голос.

В самом темном углу мерцал огонек, постепенно увеличиваясь и принимая очертания человеческой фигуры. Изображение приобрело четкость, и Ландис вновь увидел перед собой лицо женщины, которая снилась ему на протяжении пятисот лет. Она была в белом платье, с серебряным обручем в длинных темных волосах. Взгляд Ландиса, как всегда, прилип к родинке в правом уголке ее рта. Этот крошечный изъян каким-то образом лишь подчеркивал ее совершенство.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Всегда любил.

– Как это мило! И как глупо. Что можно сказать о человеке, влюбившемся в статую?

– Я дал тебе жизнь. Я вернул тебя назад.

Мерцающее видение, переливаясь, подступило ближе. Белое платье сменилось серебряным панцирем и кожаными штанами с серебряными накладками выше колен. На поясе висел меч.

– Ты любил не меня, Ландис, а мой образ. Ты хотел обладать этим образом, сделать его своим. Это не любовь. Теперь ты воссоздал этот образ без моего позволения. И это тоже не любовь.

– Ты пришла, чтобы убить меня?

– Я не намерена убивать тебя, Ландис. Скажи мне правду. У тебя еще сохранились кости от моих прежних тел?

– Не делай ей зла, Джиана. Молю тебя.

– Есть у тебя эти кости, Ландис?

– Нет. Она невинна. Она ни о чем не знает, и тебе не будет от нее никакого вреда.

– Она хорошо послужит мне, Ландис, – засмеялась Вечная. – Она как раз в нужном возрасте.

У Ландиса упало сердце. Почти помимо воли он спросил:

– Неужели ты всегда была злой?

– Не время вести философические дебаты, мой дорогой. Скажу тебе так: моих родителей убили, когда я была ребенком. Люди, которых я считала сторонниками, желали мне смерти – на то у них были свои причины. Придя к власти, я убила их всех. Самосохранение – вот что преобладает в каждом из нас. Добро и зло взаимозаменяемы. Когда волки терзают олененка, оленихе это, несомненно, представляется злом. Но волкам нужно есть, и охота, дающая им свежее мясо, для них хороша. Не будем же тратить эти мгновения на бесполезные споры. Я задам тебе еще один вопрос, Ландис, и мы распрощаемся. Что ты нашел в могиле Скилганнона?

– Могила была не его, – солгал Ландис. – Я нашел топор и кости Друсса-Легенды.

– Я помню его. Мы с ним встречались однажды. Опиши мне топор. – Ландис повиновался, и Вечная спросила: – Ты и его тоже хотел вернуть?

– Хотел, но мы не смогли найти его душу. Все, что у нас есть – это могучий молодой лесоруб.

– Это верно, Друсс вне вашей досягаемости. Он не бродил в Пустоте. Хорошо, Ландис, я верю тебе.

Дверь отворилась, и в комнату вошел молодой Декадо. Улыбнувшись Ландису, он обнажил один из своих мечей. Ландис в страхе попятился прочь, глядя на мерцающий образ Вечной.

– Ты сказала, что не убьешь меня.

– Так и есть. Тебя убьет он. Смотри, чтобы ни плоти, ни костей не осталось, – подплыв к Декадо, приказала она. – Только пепел. Я не желаю, чтобы он возродился.

– Будет так, как ты скажешь, – ответил Декадо.

– Не заставляй его мучиться. Убей его быстро, ведь он когда-то был дорог мне. Потом найди слепца и убей его тоже.

– Есть еще племянник, любимая. Он меня оскорбил.

– Хорошо, убей и его, но других не трогай. К утру наши войска будут здесь. Постарайся не забывать, что нам нужны люди для возделывания полей, и дворцовая челядь должна быть готова к моему прибытию. Я не хочу, чтобы здесь воцарился ужас – к чему создавать неразбериху?

Видение обернулось и вновь подступило к скованному страхом Ландису.

– Когда-то ты говорил мне, что умрешь счастливым, если тебе перед смертью позволено будет увидеть мое лицо. Будь же счастлив, Ландис Кан.

Глава шестая

На обратном пути Харад молчал, точно каменный, и шагал без устали, несмотря на тяжесть котомки и топора. Скилганнону разговаривать тоже не хотелось. После короткой встречи с Друссом он сильнее стал чувствовать свое одиночество в этом новом мире. На вершине подъема он еще раз оглянулся на старую крепость и поспешил за Харадом.

Пока он шел, ему стали вспоминаться странствия по Намибской пустыне, где он искал затерянный храм Воскресителей. Три года провел он в этом суровом краю. Чтобы как-то выжить, он примкнул к отряду наемников и участвовал в нескольких кампаниях близ старой готирской столицы, Гульготира. Шайки разбойников-надиров опустошали тамошние села, и Скилганнона с тридцатью другими людьми наняли, чтобы выследить их и убить. В конце концов все вышло как раз наоборот. Их командир, тупица – его имя Скилганнон, к счастью, забыл накрепко – завел их в ловушку. Бой был жестоким и закончился быстро. Только трем наемникам удалось уйти в горы. Один вскоре умер от ран, другой удрал куда-то на юг. Скилганнон повернул назад и явился ночью в надирский лагерь, где убил вожака и еще шестерых. На другой день шайка убралась восвояси.

Для Скилганнона настали скудные времена. За гроши он служил солдатом в Новом Гульготире – надо было наскрести денег для путешествия в Намиб. Им владела мечта. Его молодая жена Дайна, которую он никогда не любил по-настоящему, умерла у него на руках. Он носил в своем медальоне кусочек ее кости и прядь волос. Этого, если верить легендам, было довольно, чтобы вернуть ее к жизни.

И однажды он нашел этот храм – в местности, изъезженной ранее вдоль и поперек. В тот раз с ним был молодой монах, спасенный им от бандитов. Неисповедимы пути судьбы. Скилганнон наблюдал с ближнего бугорка, как пятеро надиров поймали монаха и приготовились казнить его по своему варварскому обычаю. С монаха сорвали синюю рясу, привязали его к кольям и стали складывать костер между его разведенными в стороны ногами. Несчастному предстояло умереть мучительной смертью.

Дикарские забавы надиров не касались Скилганнона. Он уже собрался уехать, но тут вспомнил о Друссе-Легенде и его железном кодексе. Старина Друсс нипочем не бросил бы этого человека в беде. Защищай слабых от зла сильных. «Ах, Друсс, – усмехнулся Скилганнон, – испортил ты меня своей немудреной философией». И повернул коня вниз по склону.

Надиры, завидев его, оставили пленника. Скилганнон подъехал, перекинул ногу через седло и легко соскочил наземь.

– Чего тебе? – спросил один из надиров на западном наречии, а потом сказал другим по-надирски: – За этого коня нам дадут много серебра.

– Ничего ты за него не получишь, – ответил удивленному разбойнику Скилганнон. – Все, что ты можешь здесь получить, – это смерть. Выбирай, надир. Ты можешь уехать отсюда и наплодить еще больше косоглазых детишек. Можешь остаться, и тогда воронье выклюет тебе глаза.

Надиры расположились полукругом, и крайний левый, выхватив нож, кинулся на Скилганнона. Меч Дня сверкнул на солнце, кровь забила из страшной раны на шее надира. Все остальные тут же бросились на врага – и погибли, только вожак отскочил назад с отрубленной ниже локтя рукой. Из рассеченных артерий хлестала кровь. Надир рухнул на колени, тупо уставясь на свой обрубок, и попытался зажать его левой рукой. Скилганнон, не глядя больше в его сторону, перерезал веревки и освободил пленника.

– Ты не ранен? – спросил он.

Монах потряс головой и подошел к искалеченному надиру.

– Позволь мне перевязать твою рану. Может быть, нам удастся спасти тебе жизнь.

– Оставь меня, гайин, – огрызнулся тот. – И пусть твоя душа сгинет в семи преисподних.

– Я хочу помочь тебе, вот и все. За что ты меня проклинаешь?

– И ради этого червяка ты меня погубил? – сказал надир, злобно глядя на Скилганнона. – В этом нет смысла. Убей меня и освободи мой дух.

Скилганнон, не отвечая, подал монаху его одежду, посадил позади себя на коня и уехал.

Ночевали они под открытым небом, не зажигая огня. Монах, кутаясь в свою рваную рясу, смотрел на звезды и трясся.

– Не хочу, чтобы эти люди были на моей совести, – сказал он.

– При чем тут твоя совесть, парень?

– Они умерли из-за меня. Если бы ты не пришел, они были бы живы.

– Неправда твоя, – засмеялся Скилганнон. – Люди умирают все время – одни от старости, другие от болезней, третьи оттого, что оказались не в том месте в неподходящее время. Ты в этом не виноват точно так же, как и в смерти твоих мучителей. Ты служитель Истока, верно?

– Да.

– Вот и спроси себя – зачем в это время здесь оказался я? Быть может, это Исток послал меня, потому что не хотел твоей смерти. А может, это просто совпадение. Однако ты жив, монах, а те злодеи мертвы. Куда ты шел?

– Я не могу тебе ответить, – отвел глаза тот. – Это запрещено.

– Как знаешь.

– А ты что делаешь здесь, в этой ужасной пустыне?

– Пытаюсь сдержать обещание.

– Это хорошо. То, что обещано – свято.

– Я того же мнения. – Скилганнон развернул одеяла и бросил одно монаху. Тот благодарно накинул его на тощие плечи.

– Какое же обещание ты дал?

Скилганнон уже собрался сказать монаху, что это не его дело, но неожиданно для себя начал рассказывать о своей наашанской жизни и о смерти Дайны.

– И вот я ищу, – завершил он, прижав ладонь к медальону. – Это все, что осталось у меня в жизни.

Монах, ничего ему не сказав, улегся спать. Но наутро, когда Скилганнон стал седлать коня, заговорил:

– Я размышлял над тем, что ты сказал об Истоке. Думаю, что ты прав: тебя ко мне послал Он. И не только ради моего спасения. Я состою в учениках при Храме Воскресителей. Сейчас я иду туда и готов взять тебя с собой.

Судьба – странная вещь. Так и в Исток недолго уверовать.

Недолго.

Храм скрывали могущественные защитные чары, исчезнувшие лишь тогда, когда монах подвел Скилганнона к самым воротам. Скилганнон смотрел на то, что было раньше простым черным утесом, и видел в нем множество окон, а на вершине горы сверкал золотой щит.

Скилганнон воспрял духом. Наконец-то его мечта осуществится, и Дайна сможет насладиться недоданными ей годами жизни.

Теперь он вспоминал об этом с грустной улыбкой.

Воскресители приняли его хорошо, но ему пришлось дожидаться месяц, прежде чем настоятель Вестава вызвал его к себе. Худощавый, с добрыми глазами священник сказал ему:

– Твоего желания мы исполнить не можем. Если хочешь, мы возьмем кость, которую ты хранишь, и возродим из нее младенца, девочку. Когда она вырастет, то с виду станет точно такой же, и во многом другом тоже будет походить на твою жену. Но Дайной она не будет.

Скилганнон, потрясенный и разочарованный, сказал:

– Я найду другой храм. Есть же кто-то, способный это сделать.

– Таких людей нет. Мы искали в Пустоте, но ее дух уже прошел в Золотую Долину. Там она пребывает в блаженстве, поверь мне.

– Я не смирюсь с этим! – в гневе заявил Скилганнон.

– Подумай о том, что движет тобой, мой мальчик.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Ты умный человек, мужество твое велико. Но свой поход ты предпринял не затем, чтобы воскресить Дайну, а для успокоения собственной совести. Иными словами, ты делал это не ради нее, а ради себя. Я знаю тебя, Скилганнон, и знаю твою историю. На душе у тебя лежит тяжкий груз. Не в моих силах облегчить его. Позволь спросить: любил ли ты Дайну всем своим сердцем?

– Не твое дело, монах.

– Нет, ты ее не любил. Что же ты стал бы делать, если б я вернул ее к жизни? Жить с ней из чувства долга? По-твоему, женщина не способна понять, что твое сердце принадлежит не ей? Ты просил бы меня вернуть ее из обители блаженства и обречь на несчастливую жизнь с несчастливым человеком в несчастливом мире?

Скилганнон подавил гнев.

– Что же мне теперь делать?

– Ты помог одному из наших братьев, и мы благодарны тебе. Если хочешь, мы оживим кость из твоего медальона. Тогда Дайна вновь воплотится в этом мире. Возможно, с годами она познает любовь, и у нее будут дети. Большинство людей именно так и понимают бессмертие. Это их дар будущему. Они живут в своих детях.

Скилганнон посмотрел в окно на унылую пустыню.

– Мне нужно подумать. Могу я на время остаться здесь?

– Конечно, сын мой.

Еще несколько дней Скилганнон провел в храме, бродя по залам и коридорам. Здесь царил безмятежный покой, и монахи сидели над книгами, никуда не спеша. Каждый предмет мебели, каждая картина составляли часть общей гармонии. Суровый, полный насилия внешний мир казался очень далеким. Выходцы из разных народов учились здесь, не зная вражды. Среди этого покоя ум Скилганнона открылся истинам, которые он прежде скрывал от себя самого.

Слова Веставы не давали ему покоя. Он не мог больше отрицать, что это правда. Он вернулся к настоятелю и сказал:

– Я посвятил этой цели всю свою жизнь. Я говорил, что это ради Дайны. Но ты прав, монах. Я делал это ради себя, стремясь залечить свои душевные раны.

– Чего же ты хочешь от нас теперь?

– Оживите кость. Она была беременна, когда умерла. Так она, или хотя бы ее часть, сможет снова увидеть солнце.

– Мудрое решение, сын мой. Ты разочарован, я знаю. Я посмотрю за девочкой, и она вырастет здоровой, если будет на то воля Истока. Она, как всякий другой ребенок, будет подвержена превратностям судьбы, болезней или войны, но я сделаю все, чтобы она была счастлива. Возвращайся к нам через несколько лет. Ты увидишь, как она растет, и на душе у тебя станет легче.

– Все может быть. – В тот же день он уехал из храма, ни разу не оглянувшись.


Харад, сбросив котомку, подошел к ручью и напился. Скилганнон присоединился к нему. Когда они сели рядом на берегу, Харада вдруг передернуло.

– Что с тобой?

– Никак тот сон из головы не идет. Серое небо, сухие деревья, воды нет, жизни нет. Повсюду демоны. Все как наяву. Раньше мне никогда такое не снилось.

– Ты побывал в Пустоте. Это мрачное, опасное место.

– Откуда вы знаете?

– Я много всего знаю, Харад. Знаю, что ты хороший человек, что ты сильный, что ты будешь носить топор Друсса с честью и не посрамишь его памяти. Знаю еще, что ты вспыльчив, но чист сердцем и благороден душой. Знаю, что ты отважен до безрассудства, что можешь быть верным другом и страшным врагом. И еще: ты предпочитаешь красное вино элю.

– Да, правда. Опять спрошу: откуда вы все это знаете? Скажите мне.

– Ты – Возрожденный, Харад.

– Я слышал это слово, но что оно означает?

– Вряд ли я сумею тебе ответить. Монахи-Воскресители владеют великой магией и способны возрождать героев из мертвых костей. Не спрашивай, как они это делают. Я не маг и не желаю им становиться. Знаю одно: тебя создали из кусочка кости.

– Ба! Я родился от своей матери, как и все люди. Я знаю.

– Когда-то… очень давно… моя жена умерла от чумы. Долгие годы я разыскивал Храм Воскресителей, надеясь, что там смогут совершить чудо и вернуть ее к жизни посредством частиц ее кости и прядки волос. Когда же я наконец нашел этот храм, настоятель сказал мне, что я хочу невозможного и всё, на что они способны – это ее возродить. С помощью костей, волшебства и давшей согласие женщины происходит рождение – вернее, возрождение. Но та Дайна, которую я знал, в мир не вернется, так сказал он. Ее душа уже покинула Пустоту. На свет родится не Дайна, а девочка, во всем похожая на женщину, которую я потерял.

– И у нее не будет души? – спросил Харад.

– В душах я смыслю еще меньше, чем в магии. Я позволил им распорядиться костями Дайны. Несколько лет спустя я вернулся туда и увидел маленькую златокудрую девочку, веселую и счастливую. В последний раз, когда я видел ее, ей минуло шестнадцать, и она была влюблена.

– Шестнадцать? Быть того не может. Ты не старше меня.

– Бесконечно старше, дружище. Я умер тысячу лет назад. Я, как и ты, Возрожденный. Разница в том, что мою душу они нашли. Я через Пустоту не прошел и не мог пройти. Зло, совершенное мною при жизни, помешало мне обрести рай. Все, что я говорю тебе, – правда. Ты еще не понял, почему Ландис Кан подарил тебе этот топор?

Харад побледнел.

– Ты хочешь сказать, что я – Друсс-Легенда? Я не верю тебе.

– Нет, Харад, ты – это ты. Целиком и полностью. Прошлой ночью ты оказался в Пустоте потому, что дух Друсса вернулся поговорить со мной. В той жизни мы были друзьями. Близкими друзьями. Я любил старика, как отца.

– И теперь он хочет забрать свое тело обратно, – с резкими нотами в голосе предположил Харад.

– Ничего подобного. Тело не его, а твое. Он хочет, чтобы ты прожил полноценную жизнь. У Друсса никогда не было сыновей, и ты для него как сын. Думаю, что он смотрит на тебя с гордостью.

Харад вздохнул.

– Зачем Ландис вернул нас в мир? С какой целью?

– Спроси его самого, как увидишь. Меня, кстати, зовут Скилганнон. Ты можешь звать меня Олеком.

– Тебя так Друсс называл?

– Он меня звал пареньком, – улыбнулся Скилганнон, – как, впрочем, и всех мужчин. Наверно, ему просто было трудно запоминать имена. – Он отвязал от своей котомки сверток с Мечами Дня и Ночи. Когда он, размотав ткань, коснулся ножен из черного дерева, настроение у него омрачилось. Нажав на драгоценные камни в костяных рукоятях, он обнажил оба клинка – один ярко-золотой, другой серебристый, цвета зимней луны.

– Красивые, – сказал Харад. – Тебе их дал Ландис Кан?

– Да, он. Но они и прежде были моими. Всегда.

– Ты как будто сожалеешь об этом.

– Сожалею – это еще мягко сказано. Но Друсс сказал, что они мне понадобятся, и я ему верю.


Ставут-купец одолел последний подъем перед деревней и остановился, чтобы дать лошадям отдохнуть. В гору они поднимались долго и трудно. Поставив тормоз и закрепив его ремешком, Ставут слез и потрепал по шее гнедого. Сбруя была вся в мыле, лошади тяжело дышали.

– Пора бы тебе на покой, Скороход. Староват ты становишься для таких дел. – Гнедой, точно понял его, затряс головой и заржал. Ставут засмеялся и перешел к серому мерину. – А вот тебе, Ясный, оправдаться нечем. Ты на пять лет моложе и кормлен овсом. Такая горка для тебя пустяком должна быть. – Серый смотрел сердито. Ставут и его погладил, а после подошел к обрыву – но не к самому краю – и стал смотреть вниз. Деревня отсюда казалась крошечной, а река, у которой она стояла, – блестящей шелковой нитью. Ставут любил сюда приезжать, хотя особой выгоды ему это не приносило. Он отдыхал душой в этих горах, и мысли о войне улетали прочь, как дым по ветру. От величественных снежных вершин и таинственной, густой зелени лесов его взгляд опускался к мирным полям, где паслись коровы, овцы и козы. Покой и отдохновение окутывали усталое тело.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации