![](/books_files/covers/thumbs_240/mysli-kotorye-nas-vybirayut-pochemu-odnih-zahvatyvaet-bezumie-a-drugih-vdohnovenie-160219.jpg)
Автор книги: Дэвид Кесслер
Жанр: Психотерапия и консультирование, Книги по психологии
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Дэвид А. Кесслер
Мысли, которые нас выбирают
Почему одних захватывает безумие, а других вдохновение
Capture: a theory of mind. By David Kessler
Copyright © 2016 by David A. Kessler, MD
Published by arrangement with The Robbins Office,
Inc. and Aitken Alexander Associates Ltd and The Van Lear Agency LLC.
Серия «Практическая психотерапия»
© Фатеева Е., перевод на русский язык, 2018
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018
* * *
Глава первая
Тайна человека
Ужасный хозяин
В своем кабинете он включил более дюжины ламп. Они сияли над письменным столом, освещая незаконченную рукопись, сложенную аккуратной стопкой. Рядом лежало двухстраничное письмо. Такую картину обнаружила Карен Грин в тот вечер, когда повесился ее муж.
Самоубийство Дэвида Фостера Уоллеса в возрасте сорока шести лет буквально ошеломило литературное сообщество. К тому времени он получил известность как самый смелый и оригинальный писатель своего поколения. Его роман «Бесконечная шутка» (Infinite Jest, 1996) критики превозносили до небес, называя переосмыслением американской литературы постмодернистского периода. Рукопись на столе, которую автор потерял надежду закончить, была опубликована посмертно под названием «Бледный король» (The Pale King, 2011). Хотя роман остался незавершенным, многие утверждают, что это лучшая работа Уоллеса.
Несмотря на отчаяние автора из-за собственной неспособности закончить книгу, в некотором отношении его жизнь на тот момент складывалась вполне удачно. Четыре года назад он женился и переехал в Калифорнию, там он занимался любимым делом – преподаванием. Почему же тогда писатель лишил себя жизни?
Самоубийство не стало сюрпризом для тех, кто хорошо знал Уоллеса. У него были проблемы с ранней юности: блестящий ум, пораженный неуверенностью в себе и временами буквально парализованный самокопанием. В молодости Уоллес был зависим от алкоголя и марихуаны, которые притупляли его постоянную тревожность. Он и раньше близко подходил к самоубийству и в своей прозе писал о состоянии разума, толкающем к этой пропасти. Впрочем, он пытался защищаться и всю жизнь принимал антидепрессанты, которые ему назначили еще в колледже. К моменту смерти Уоллес был членом общества анонимных алкоголиков и уже многие годы успешно обходился без выпивки и наркотиков. Несмотря на приступы гнева и склонность к отшельничеству, он боролся с приступами саморазрушения и искал общения – с товарищами по обществу анонимных алкоголиков, с преданными студентами и коллегами по литературному цеху.
Остается вопрос: почему тот, кто так долго сражался, и не просто за то, чтобы оставаться в живых, но за полноценную жизнь в обществе, закончил ее так жестоко? Почему тот, чей талант был признан, предпочел выйти из игры? Что вышло из-под власти его мощного интеллекта и огромной силы воли? Что было изначальной причиной депрессии, которая определяла глубокое несчастье Дэвида? «Депрессия» – это термин, который описывает группу симптомов. Это не причина.
С самого раннего возраста Уоллес стремился стать лучше всех – сначала лучшим студентом, потом знаменитым писателем. Он жаждал признания своего гения окружающими. Но как только на него сваливался успех – высокий балл в колледже или восторженный отзыв критиков, – он испытывал возрастающее неудовлетворение, а затем и отчаяние. Он хотел быть во всех отношениях «положительным героем», но его мучили подозрения, положителен ли способ, которым он добился успеха, не скрывается ли нечто отрицательное в нем самом.
Близкие люди вспоминали, что внутренний конфликт проявился у Дэвида еще в мальчишеские годы. Противоречивые импульсы – жажда величия наравне с чувством собственной фальшивости, которое росло с каждым новым достижением, – толкали его в глубину самокопания. Уоллес писал об этом феномене в коротком рассказе «Старый добрый неон» (Good Old Neon). Главный герой, специалист по рекламе, посмертно описывает собственное самоубийство: «Чем больше времени и сил вы тратите на то, чтобы казаться важным или привлекательным окружающим, тем менее важным и привлекательным вы кажетесь самому себе – вы чувствуете себя подделкой, самозванцем. А чем глубже вы ощущаете себя подделкой, тем активнее пытаетесь создать о себе приятное впечатление, нарисовать свой симпатичный образ, чтобы другие люди не обнаружили, какой вы пустой и фальшивый человек на самом деле».
Временами Уоллес удваивал усилия, чтобы покорить реальность и победить свои страхи, используя в романах своего рода металогические воспоминания. «Уоллеса чаще всего критиковали не за то, что он выделялся своей глупостью из всего человечества. Нет, его критиковали за то, что он действительно умел представить себя действительно умным». Так романист Марк Костелло говорил мне о своем старом друге и соседе по комнате в общежитии. «Тот способ, которым Дэйв культивировал свой внутренний пессимизм, заключался в создании иной интерпретации: “Что ж, на самом деле я… что-то вроде подделки под умного”».
Уоллеса преследовал «парадокс обмана», как он называл это в рассказе «Старый добрый неон». Став взрослым, он всегда был начеку, исключительно чувствительный к признакам привлекательного мошенника, скрывающегося в каждом из нас. Он прекрасно знал об этом внутреннем мошеннике, но не мог допустить, чтобы такой мошенник жил в нем самом. Как-то он нацарапал на полях книги: «Величие, постоянная потребность быть и казаться суперзвездой». Каким-то образом это представление угнездилось и превратилось в рефлексивную мысль – одну из тех, что заставляли его чувствовать себя очень плохо – когда он сталкивался с чем-то, угрожавшим его доверию к себе.
Чем больше сил вы тратите на то, чтобы казаться привлекательным окружающим, тем менее привлекательным вы кажетесь самому себе.
А его доверию к себе могло угрожать многое: фраза, брошенная критиком, академический успех, романтическое внимание, смех над его шуткой. Это были подводные мины, из-за которых Уоллес немедленно чувствовал раскол между человеком, которым он казался самому себе, и тем, кем он был на самом деле. В такие моменты его жизнь превращалась в театр одного актера, все остальное отступало на задний план. Это чувство возвращалось к нему каждый раз с большей силой, оставляя глубокий след в его разуме.
Для депрессии характерна постоянная сосредоточенность на негативных мыслях, переживаниях, воспоминаниях, а также чувство изоляции от остальных людей – своего рода инверсия обучения. Когда человек сосредотачивает свое внимание только на негативных сигналах извне, его разум постепенно пожирает сам себя. Именно это, похоже, произошло с Уоллесом. Невозможно узнать, как, каким образом неуверенность в себе настолько овладела им, что он стал пленником повторяющегося цикла саморазрушения. Он знал об этом, но чувствовал себя бессильным что-либо изменить. «Все, что происходит внутри, – писал Уоллес в рассказе “Старый добрый неон”, – слишком быстро, и огромно, и запутанно, чтобы слова могли хотя бы едва обрисовать очертания самой наименьшей частички любого данного мгновения».
В 2005 году в своей речи на вручении дипломов колледжа Кеньон Уоллес посоветовал выпускникам «сознательно и разумно выбирать, чему уделять внимание и какой смысл извлекать из своего опыта». «На самом деле, если вы не научитесь делать это сейчас, во взрослой жизни вы окажетесь целиком и полностью обмануты, – сказал он. – Вспомните старую поговорку о том, что разум превосходный слуга, но ужасный хозяин. Как и многие поговорки, эта кажется с первого взгляда банальной и неинтересной, но в ней скрывается великая и страшная правда. Не зря взрослые, которые убивают себя из огнестрельного оружия, почти всегда стреляют в голову. Они стреляют в ужасного хозяина».
Захват
Что происходит, когда наш рациональный ум «чувствует», что на него совершает нападение нечто неподвластное ему? Я собираюсь приступить к разгадке тайны душевного страдания, понять, что лежит в основе тяжелых психических недугов – зависимости, депрессии, тревожности, мании, навязчивых состояний и неуправляемой ярости.
Более двадцати лет я занимаюсь изучением причин, почему некоторые субстанции – в частности, алкоголь и пища – так успешно влияют на нас и даже временами контролируют наши действия. Для меня самое удивительное заключается в том, как эти субстанции захватывают и мотивацию, и волю, направляя наши мысли, чувства, определяя поведение, причем без нашего на то согласия. Никто никогда сознательно не решает, что он выкурит 780 тысяч сигарет за свою жизнь, – люди думают, что попробуют закурить однажды или хотя бы пару раз, чтобы просто посмотреть, на что это похоже. Мы не хотим наедаться до отвала, но многие из нас едят, пока не почувствуют себя плохо. Мне интересно, что еще может так контролировать наши мысли и действия? Возможно ли, чтобы тот же биологический механизм, который избирательно контролирует наше внимание и вынуждает нас курить или переедать – другими словами, вести себя так, чтобы разрушать собственное здоровье и благополучие, – чтобы этот механизм был ответственен за различного рода эмоциональные страдания[1]1
Это утверждение нельзя назвать корректным. Курение и переедание – вторичная проблема, возникающая на фоне эмоциональных переживаний, а не самостоятельная. Механизм, о котором говорит автор, заставляет нас курить и переедать, чтобы снизить уровень напряжения и не допустить повреждения разных систем организма (прим. науч. ред.).
[Закрыть]?
После многих лет исследований я пришел к заключению, что общая схема, обуславливающая многие наши эмоциональные проблемы и психические расстройства, действительно существует. Попросту говоря, некий стимул – место, мысль, воспоминание, человек – овладевает нашим вниманием и изменяет восприятие действительности. И когда наше внимание начинает все сильнее фокусируется на этом стимуле, направление наших мыслей, чувств и даже поступков становится совсем не тем, которое мы выбирали бы, действуя сознательно, вне захвата. Я назвал этот механизм «захватом». Захват определяет многие формы человеческого поведения, и его влияние может быть как разрушительным, так и благотворным. Рассматривая наше поведение через такое увеличительное стекло, я поставил задачу подробно разобрать власть захвата над нами, и в первую очередь ту власть, которая может подталкивать нас к саморазрушению.
Захват происходит, когда нечто – идея, ощущение, человек – начинает доминировать над нашим разумом, отталкивая все остальное.
В теории захват состоит из трех базовых элементов: ограничение внимания, кажущееся отсутствие контроля и изменение реакций или эмоционального состояния. Иногда эти элементы сопровождаются стремлением действовать. Когда нечто управляет нашим вниманием так, что это невозможно контролировать, и при этом влияет на наше поведение, мы подвергаемся захвату.
Это нормально, что время от времени нечто овладевает нашим вниманием. Мы замечаем что-то необычное в привычном окружении; желтая точка на черном экране привлекает, как и внезапное движение, как оклик. Захват не просто стимулирует наше внимание. Он изменяет настроение, пробуждая воспоминание или фантазию, желание или страх. Если я захвачен, мне кажется, что человек, который окликает меня с определенной интонацией, не просто произносит мое имя, но скрыто критикует или выказывает личное неуважение, что вызывает во мне чувство тревоги и неуверенности; в скором времени я уже не смогу думать ни о чем другом.
Захват овладевает нашим вниманием незаметно. Мы можем почувствовать некое психическое изменение, но не понять, с чем оно связано. Это происходит вне нашего сознательного контроля, и мы отдаемся захвату прежде, чем осознаем, что происходит. Это происходит, когда нечто – идея, ощущение, человек – начинает доминировать над нашим разумом, отталкивая все остальное и оккупируя центр нашего сознания. Сигналы, которые связаны с источником захвата, могут стать такими же мощными, как и он сам. Запах духов или песня; звук вертолета или вид пожарной машины; хорошая оценка на экзамене или перспектива произнести речь… Даже кратчайшее соприкосновение с одним из этих сигналов может захватить наше внимание полностью и повлиять на то, что мы чувствуем.
Когда нечто кажется нам притягательным, возникает чувство или потребность, вызванные этой притягательностью. Каждый раз, когда мы «отвечаем» на эту потребность, мы усиливаем нейронную сеть, которая подсказывает нам, что в дальнейшем нужно повторять эти же действия. Когда мы продолжаем реагировать по той же схеме на те же стимулы в течение некоторого времени, мы активизируем обучающую, запоминающую и мотивирующую сети своего мозга – мы создаем эмоциональные и поведенческие привычки. Наши мысли, чувства и действия начинают проявляться автоматически. То, что начиналось как удовольствие, становится потребностью; то, что когда-то было плохим настроением, становится непрерывным самообвинением; то, что ощущалось как вспышка раздражения, становится перманентным ощущением. Этот процесс нервной активации происходит в течение всей жизни и постепенно усиливается. Становится все труднее устоять перед его натиском. В конце концов этот захват приобретает такую концентрацию и силу, что в самые его пиковые моменты мы чувствуем, как нас увлекает за собой нечто, не поддающееся контролю.
Хотя захват часто становится источником сильной боли и страданий, нас может захватить и в положительном смысле. Радость от любимой мелодии, тишина в церкви, стремление к достойному делу, в которое мы верим, – все это тоже может быть источником захвата.
Происхождение захвата глубоко индивидуально. Истории о нашей жизни, которые мы рассказываем, – ни на что не похожие, индивидуальные совокупности наших действий и впечатлений. С одной стороны, то, что захватывает меня, воздействует на мою суть, но с другой – и от меня самого, моей сути зависит, что именно может захватить меня.
Природа психического расстройства
Дэвид Фостер Уоллес ближе, чем любой психолог, психиатр или вообще кто-либо из людей, подошел к описанию того, как наш собственный разум овладевает нами, заставляя совершать поступки против воли и интеллекта. Я надеялся, что родители Дэвида помогут мне разобраться в том, что есть «ужасный хозяин», описанный их сыном. Они любезно согласились поговорить со мной.
Я навестил Джеймса и Салли Уоллесов в их доме в Урбане, где вырос Дэвид. Мансарда, парадный вход на южную сторону, сочная зелень лужайки, тихая улица – в этом доме, ничем не примечательном, похожем на многие другие, построенные в пятидесятых годах, сформировался один из самых экстраординарных умов своего поколения.
Однако за ярким талантом Дэвида Уоллеса и его сверхъестественным интеллектом скрывались зачатки депрессии, которая в конце концов привела его к суициду.
Салли попыталась объяснить, что провоцировало страдания Дэвида.
– Впервые Дэвид начал проявлять, как мы полагали, признаки трудного подростка, примерно в шестнадцать лет, – сказала она. – Дэвид был нашим первым ребенком, и мы тогда мало что знали о подростках. Наш сын грубил своей сестре, вечно ворчал, вечно был не в духе. Он покуривал марихуану, и мы об этом знали, только не знали точно, как много он курит. Мы полагали, что, разрешив курить в кладовке рядом с его спальней, убережем сына от того, чтобы садиться за руль в таком состоянии. Потом Дэвид начал рассылать документы в колледжи, готовиться к поступлению, и у него…
– …у него начались панические атаки, – подхватил Джеймс. – Страшные приступы, он становился мертвенно-бледным, его рвало и трясло.
– Дэвид обрадовался, когда его приняли в колледж Амхерст, обрадовался, что ему больше не нужно проходить через все это, – продолжила Салли. – Хотя, когда пришло время отправляться на учебу, он ужасно расстроился и сказал, что не хочет ехать, нельзя ли ему остаться дома. Мы ответили: «Конечно, оставайся, если хочешь. И знай, что ты всегда можешь вернуться домой». Но он уехал. И эта тревожность никуда не ушла. Он начинал семестр и бросал. Дважды. Он просто не справлялся. Потом он записался к психиатру – потому что уже перерос педиатра, которого мы все любили, – и тот назначил ему лекарства. Кажется, сначала это был нардил[2]2
Нардил – антидепрессант, ингибитор МАО (моноаминоксидазы). Торговое название фенелзина. В России фенелзин доступен под другими торговыми названиями. Рецептурный препарат, должен применяться строго по назначению психиатра (прим. науч. ред.).
[Закрыть].
Мы часами обсуждали, что мог переживать Дэвид. В какой-то момент Салли прошептала слово «огонь».
– Кейт Гомперт? – спросил я, намекая на один из персонажей Дэвида.
Дэвид писал про Кейт Гомперт, страдавшую от «униполярной депрессии», которая в «Бесконечной шутке» называется просто «Оно»: «Не стоит заблуждаться насчет тех людей, которые выпрыгивают из горящего окна. Их ужас от падения с большой высоты так же велик, как ужас, который испытывали бы вы или я, стоя у того же самого окна и рассматривая открывающийся вид; то есть ужас падения остается постоянным. Разница заключается в том, что есть иной ужас, пламя огня: когда пламя подбирается близко, падение и смерть становятся просто меньшим ужасом из этих двух. Это не желание упасть, это ужас перед пламенем».
– Да, как будто вы выпрыгиваете из горящего здания, – заметила Салли, вспоминая этот отрывок. – Именно так я представляю самоубийство Дэвида.
– Прекращение боли, неважно как, – сказала она, немного помолчав. – Дэвид собирался освободиться от боли. Ему нужно было это сделать. Не то чтобы он хотел этого – просто ему нужно было это сделать.
Салли заплакала.
– Простите, – прошептала она, закрывая лицо руками.
В моих беседах с Уоллесами, всегда откровенных, но порой трудных, мы постоянно возвращались к этой мысли: до конца Дэвида довело нечто, что он не мог контролировать. Его отец, профессор нравственной философии, изучал этот предмет через призму своей науки: существуют страсти, которые взрастают внутри нас и перед которыми мы не способны устоять. Мы обсуждали Сократа и его идею о том, что никто добровольно не делает то, что считает нерациональным.
– Сократ мог бы сказать, что если человек продолжает принимать, например, наркотики, то он не знает, что творит. И этот человек на самом деле не думает о том, чтобы завязать, – сказал Джеймс. – Или, если человек ведает, что творит, но продолжает в том же духе, он все равно делает это не по своей воле – должно быть нечто, заставляющее человека это делать.
Я спросил Джеймса: но как тогда мы допускаем – казалось бы, сознательно – крайние степени эмоций или поведения?
– Примерно к этому, похоже, пришел Платон, – ответил профессор. – Он установил, что существуют определенного рода желания, которые иногда невозможно логически объяснить. Вы сидите на плоту, смотрите на океанские волны и ужасно страдаете от жажды; вы хотите напиться из этих волн. Вы отлично знаете, что это не приведет ни к чему хорошему, а только ухудшит дело. Однако только из-за этого объяснения желание не уходит. Вам все равно хочется пить.
– И это страстное желание – напиться соленой водой – нельзя укротить разумом?
– Платон полагал – можно, силой воли. Вы можете тренироваться, но недостаточно просто сказать: «Я сделаю это прямо сейчас». Вы должны работать над этим, пока не станете достаточно сильным, чтобы управлять иррациональными мыслями. Но я уверен, и Платон согласился бы со мной, что существуют люди, у которых просто нет тормозов, то есть вообще нет – их действия определяются страстями.
– Именно так депрессия овладевает человеком, – предположил я. – И именно так могут овладеть человеком мысли о самоубийстве.
За месяц до того, как покончить с собой, Дэвид, казалось, почувствовал себя лучше. Но этому предшествовал довольно длительный период кризиса: он пытался прекратить принимать нардил, антидепрессант, который употреблял почти двадцать лет.
– Это была, я думаю, фатальная, трагическая ошибка – попытка найти другой препарат, – предположила Салли.
Но Дэвид страстно желал жить без нардила. Этот довольно старый антидепрессант успешно стабилизирует настроение, но вызывает ряд неприятных побочных эффектов. Когда Дэвид прекратил его принимать, он не нашел ни одного лекарства, которое было бы столь же эффективным. Он возобновил прием нардила, надеясь, что препарат вернет ему стабильное состояние, но тщетно.
– Последняя надежда не оправдалась, – вздохнула Салли.
Дэвид запаниковал. Ему казалось, что не осталось ничего, что могло бы улучшить его состояние. Он поверил, что выхода нет.
Салли и Джеймс оказались свидетелями работы «ужасного хозяина» и были бессильны освободить от него сына.
Родители гостили у Дэвида почти две недели в августе 2008 года – они согласились побыть с ним, пока его жена Карен находилась в отъезде, – и, конечно, заметили изменения в поведении сына. Когда они только приехали, Дэвид выглядел осунувшимся и измученным, как человек, который страдал от тяжелой болезни долгое время. Но ближе к отъезду он, казалось, встряхнулся. За пару дней до того, как отправиться домой, родители вместе с Дэвидом поехали в аэропорт встречать его жену.
– Карен вприпрыжку бежала по эскалатору вниз, а он – ей навстречу; он заключил ее в объятия, и было так здорово, – рассказывала Салли. – По дороге домой, – продолжала она, – мы сели на заднее сиденье. Хотя машина была с механической коробкой передач, Дэвид почти все время держал руку на колене Карен. И я подумала: «О, благодарю, благодарю тебя, Боже. Похоже, все налаживается».
– Он всех ввел в заблуждение, – сказал Джеймс. – Он обманул своего психиатра. Он обманул свою жену.
Я усомнился, что Дэвид сознательно обманывал кого-либо. Возможно, он принял решение – оно одновременно было и ответом, и концом всего.
– Но, тем не менее, все были введены в заблуждение, – возразил Джеймс. – Может быть, Дэвид обманул нас не намеренно, но мы были обмануты. Мы все думали, что он преодолел кризис. Что поразило меня больше всего, так это то, что за неделю или две до самоубийства наш сын почувствовал себя лучше. Полагаю, он нашел решение проблемы, не так ли? Проблема заключалась в монстре, которым был он сам.
Вполне понятно, что Джеймс и Салли Уоллесы пытались принять и понять и страдания сына, и его бескомпромиссное решение. Ни один из родителей не может охватить разумом решение своего ребенка покончить с жизнью. Однако мне стало совершенно ясно из разговоров с родителями Дэвида – они полностью отдавали себе отчет, что их сын попал в порочный замкнутый круг. Невзирая на успех, личный или профессиональный, Дэвид не обращал внимания на свои позитивные стороны и выделял все, что характеризовало его негативно. Такая разрушительная фильтрация могла вести только к полному краху уверенности в себе. Салли и Джеймс оказались свидетелями работы «ужасного хозяина» и были бессильны освободить от него сына.
В этом трагическом случае порочная спираль привела к самоубийству. В других ситуациях она могла бы спровоцировать саморазрушение иного рода: жестокость, направленную на других людей, или даже убийство. Я надеюсь, что, глубоко изучив природу захвата, поняв его причины, а также обратившись к примерам этого состояния, мы научимся освобождаться от его стальных тисков.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?