Текст книги "Пожиратели облаков"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pozhirateli-oblakov-170319.jpg)
Автор книги: Дэвид Шейфер
Жанр: Детективная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Дэвид Шейфер
Пожиратели облаков
David Shafer
Whiskey Tango Foxtrot
© 2014 by David Shafer
© Шабрин А. С., перевод на русский язык, 2015
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Э», 2018
* * *
Фионе – без которой никак
Мандалай, Мьянма
В тесной комнате было так жарко, что Лейла старалась в своей одежде не шевелиться. Свой выбор она остановила на простой бежевой рубашке и брюках со строгим кантом (бюрократы вибрируют перед всем, что так или иначе ассоциируется у них с военизированными структурами). А вдобавок еще и черные туфли с глянцем. Однако дама, с пристрастием обшарившая взглядом Лейлу сверху донизу, не выразила своим видом ровно ничего, и ощущение было такое, будто стоишь в доспехах, но из бумажных пакетов. Чувствовалось, как по спине курсом на юг стекает струйка пота. Где-то в углу душного помещения страдальчески жужжал какой-то крупный жук (ушибся, что ли?).
Вот уже скоро два часа, как один из подчиненных полковника Зеи наказал Лейле: «Ждать здесь, за вами кто-то придет! Пожалуйста, вы должны не выходить за этой комнаты!»
Ладно, решила она поначалу. Лейла Меджнун[1]1
Имя и фамилия героини являются практически точным названием древней восточной поэмы «Лейли и Меджнун».
[Закрыть] может и подождать, если на то пошло. Знаем мы эти уловки, типа «пускай эта с Запада посидит-потерпит, пока сама от себя не спечётся».
Лейла вынула свой блокнот. Она благоволила к стенографии Грегга[2]2
Система скоростной текстовой записи устной речи, распространенная в США.
[Закрыть]: строчила проворно внаклонку слегка приплюснутой скорописью, разобрать которую, кроме самой Лейлы и ее старшей сестры Роксаны, вряд ли кто и мог. Писала в основном на английском, с легкими вкраплениями пушту, а некоторые из значков походя изобрела сама. К луддитам[3]3
Участники протестов начала XIX в. против внедрения машин в ходе промышленной революции в Англии; здесь под «луддитами» имеются в виду люди, с предубеждениям относящиеся к сложным техническим устройствам.
[Закрыть] Лейла себя не причисляла, однако бумажным блокнотам доверяла больше, чем любой электронике. Их обычно оставляют при тебе даже тогда, когда забирают паспорт и планшет. Хотя однажды в охраняемой комнате аэропорта, напоминавшей допросную, у Лейлы из рук забрали и блокнот. Тот случай смотрелся особенно настораживающим. А вскоре после этого она занялась работой, в ходе которой судьба свела ее с солдатами в камуфляже, из которых один таскал при себе что-то вроде памятки-шпаргалки, прикрепленной на «липе» к внутренней стороне запястья. Такой же персональный органайзер Лейла завела и себе: очень удобно в пользовании. И тоже в стиле коммандос.
Мирясь со скукой и духотой, висящей в комнате текучим маревом, она все строчила свои пометки в расчете на то, что они помогут ей протянуть следующую неделю этих ее дел, не вызывающих ничего, кроме зеленющей тоски. По должности Лейла значилась внешним директором по Мьянме/Бирме. А дома в Нью-Йорке значился еще один директор – внутренний – по той же Мьянме/Бирме. Уже по дебилизму этих должностей следовало догадаться, что «Рука помощи» была низкопробной конторой. Хотя, судя по всему, с объемистыми карманами – как-никак штаб-квартира занимает два этажа в небоскребе в центральном Манхэттене. Ей же, Лейле, поручалось (ни больше ни меньше) поставить на ноги национальную программу (!). Во всяком случае, так ей внушали ее нью-йоркские боссы, наставляя как какого-нибудь полководца в ставке перед сражением. А на самом-то деле от нее потребовалось всего лишь арендовать помещение, обставиться офисной мебелью и присматривать за тем, кто как работает, и есть ли на местах недоделки.
Ну а помимо этого, двое (а может, и трое) нью-йоркских боссов Лейлы никак не могли согласовать между собой, в чем же все-таки суть миссии в Бирме (она же нынешняя Мьянма). Один считал, что задача «Руки помощи» – выявлять потенциально крепких стипендиаток для школы медсестер при Бостонском колледже. Другой же полагал, что назначение организации – организовывать клиники первой помощи на селе. И занимались эти боссы в основном тем, что бомбили Лейлу взаимоисключающими имэйлами; иными словами, злобным копанием друг под друга. Лейла же, в свою очередь, недооценила всю сложность осуществить что-либо в месте, подобном этой Мьянме (она же бывшая Бирма). Страна жила раздираемая войной, опустошенная распрями, и эта жизнь под нескончаемым деспотизмом становилась уже просто влом. Сами мьянманцы (или мьянмийцы? «Мьянмсиане» – мысленно определилась Лейла с выбором, и в стенограмме появилась «M» в яйцевидном шлемике с антеннками) всю свою энергию расходовали на отстаивание тех мелочей, что имели, и на увиливание от гонений; для надежд и перспектив места не оставалось. Внешнему же миру до них особо дела не было; никто даже толком не знал, как эту страну называть – Бирмой (веет чем-то оруэлловским[4]4
Намек на роман Дж. Оруэлла «Дни в Бирме» (1934).
[Закрыть]), или Мьянмой (имя, которое своей стране присвоили бы, наверное, кошки). Остальной мир этого места попросту избегал, как избегают на улице убогую пьянь без штанов – за что хвататься-то и что вообще с этим делать?
Куда запропастился этот идиотский полковничишка? Запасы терпения у Лейлы истощались, в уме уже помаргивала красная лампочка. Комната была, пожалуй, специально сконструирована под нагнетание скуки и дискомфорта на сидящего внутри. Все равно что находиться под эдаким лучом, растягивающим время. На всем здесь был шероховатый налет пыли; из чтива – единственно табличка «Не курить»; в углу пластмассовый вентилятор, шнур которого словно пытались посечь тупым мачете. От деревянных скамеек и пластмассовых жалюзи сочились запахи: стоялого сигаретного дыма, жирной еды и людских испарений – тех, что исходят от тела, когда оно взмокает в чрезмерном волнении.
Сделав все разумно возможное по текущему графику, Лейла предалась мыслям о своей семье. С некоторых пор в уме насчет этого стало назревать что-то похожее на тихое беспокойство. Роксана писала, что их младшенький братец Дилан – точнее, его новая подруга оказалась «еще той гадюкой». Сам Дилан Лейле о наличии подруги почему-то не упоминал. Также, по сообщениям Роксаны, их мать за последние девять месяцев дважды подозрительно навернулась, на второй раз даже сломав запястье. По имэйлу не удавалось толком спросить, что значит «подозрительно» – на нервной почве? по пьяной лавочке? Насчет самой Роксаны Лейлу никто подробным образом не информировал. Видимо, инстинкт матушки-гусыни передается по старшинству, от старших к младшим. И что, так будет длиться вечно? А что, если родители вдруг возьмут и умрут? Сколько им, кстати, вообще осталось? Из детей в семье Меджнун разродиться потомством еще никто не успел. Переживают ли насчет этого родители? Мама, возможно, да. А папе – всеми обожаемому директору школы в калифорнийской Тарзане – пожалуй, и дела особо нет: потребность во внуках ему замещает работа, вероятно.
Лейла решила, что ждет еще минут десять, а затем отправляется на поиски кого-нибудь – может статься, того же полковника Зеи. Можно сказать, обзавестись этим деятелем ей в целом повезло. Впечатление такое, что у него в каждом ведомстве по Мандалаю сидят свои люди, и они же пресекают туда доступ посторонним.
Лейле уже в третий раз обещали выпустить ее груз – поставку, на которую у нее ушло с полгода. Но в аэропорту Лейла оказалась фактически впервые. Раньше ее не раз вызывали в наземный пункт пропуска, расположенный за шумным, вечно запруженным автовокзалом, но все это было сопряжено с дежурными попытками вымогательства – то, видите ли, оказался не уплачен тот или иной налог, то вдруг поменялось законодательство по импортным пошлинам, а потому соблаговолите погасить задолженность. Большинство контор эти требования со скрипом выполняли. Однако «Рука помощи» на это не шла. Нью-Йорк гордо заявил, что пойти в этом вопросе на поводу – значит «подкармливать местную коррупцию» (или же это была аргументация босса № 1, копающего под босса № 2), и поначалу в выдаче фондов, которые позволили бы выцепить груз, Лейле было отказано. Лишь капая расплавленным свинцом на мозги боссу № 3, ей удалось наконец убедить штаб-квартиру, что дополнительные деньги в данном случае – это в чистом виде накладные расходы.
И все-таки, и все-таки. До этого осуществлять аналогичные поставки Лейле доводилось сотни раз. В данном же случае речь шла о контейнере с медицинским оборудованием в паллетах (четырнадцать худосочных тонн), который ей удалось благополучно протащить из Майами в Доху, далее в Янгон и наконец в Нейпьидо – причудливую новую столицу, нежданно воздвигнутую военными властями по средине страны. Но затем поставка застопорилась, и за нее ничтоже сумняшеся затребовали выкуп мьянманские таможенники, к которым можно было пробиться единственно по телефону, и то лишь с телефонов их младших коллег. Вычислив, в каком из ведомственных зданий сидят те таинственные супостаты, Лейла со своим шофером Аунг-Хла отправилась прямиком туда. Поездка в Нейпьидо с последующей попыткой лобовой атаки заняла полдня и увенчалась тем, что застигнутые врасплох должностные лица в нелепых фуражечках, несмотря на шок от того, что их разыскали, попросили всего-навсего приехать снова, снабдив на дорожку какими-то абстрактными бланками с указанными реквизитами для доплаты.
Беспокоило то, что содержимое контейнера, чего доброго, могли прошерстить и потихоньку распродать из-под полы. Вопрос тонкий, можно сказать, филигранный. Стоит пустить дело на самотек, и по милости придурков из штаб-квартиры груз могут проштамповать как просроченный и утилизировать (якобы), а потом где искать эти паллеты и кому предъявлять претензии – колониализму, что ли? Эта тревога не давала спать по ночам. Да и не только она. Тропическая жара, тараканы размером с мышей, невеселые мысли о Риче (вопрос: как отчаянно нужно сожалеть о разрыве, если ты его инициатор?). А еще одиночество. Иногда (прямо скажем: нередко) весь день у Лейлы состоял из компьютерного экрана, телефона, пары коммивояжеров да трех приемов пищи наедине с собой. Что приедается до невыносимости: хоть волком вой.
К ней приближался кто-то из службистов – один из подчиненных Зеи, но не тот, что упек ее в эту инфернальную парилку. Этот помнился Лейле по одному из прежних бесплодных выжиданий: поднес ей однажды тепловатой колы. Лейла не встала; наоборот, напустила с его приближением на лицо маску невозмутимости.
– Прошу за мной, – блеклым голосом сказал он.
Снаружи было на пяток градусов прохладней; блаженство скользнуло под воротник и расплылось во влажном подрубашечном микроклимате. От нетерпения Лейлу буквально распирало. Еще бы: к концу дня можно уже выгрузить паллеты, составить опись и заскладировать груз в помещении под офисом, которое она предусмотрительно арендовала. То есть и дело сделано, и ты хоть чего-то добился. Банзай!
Свое волнение Лейла попыталась унять. Сначала все увидеть своими глазами. Пощупать своими руками. Не раньше. Между тем было что-то настораживающее в том, как вышагивал впереди этот холуй – не идет, а прямо-таки плетется по ходам этого ведомственного муравейника. И чего это у него плечи такие поникшие? Бл-лин. Он не хочет вести ее туда, к месту назначения. И специально медлит, еле идет.
Постепенно беспокойство Лейлы отвердело в уверенность. До нее исподволь дошло: этот ее «банзай» преждевременен. Разумеется, полковник опять ее наколол; разумеется, поставка не прибыла или же груз не выпустили. Двухчасовое томление в парилке было не более чем издевательством, а она просто лохушка, что все это время парилась и терпела. Какого, спрашивается, хера? Она пытается этой пропастине Мьянме чем-то помочь, но для помощи этой приходится еще и попотеть.
Они вошли в какое-то помещение и миновали компанию офицеров, чаевничающих за пластмассовым столиком. Спиной, бедрами и ногами Лейла чувствовала на себе их глаза. У каждой двери дежурило по пареньку с винтовкой, под касками у них наверняка было мокро от пота. Всюду здесь витал дух скрытой угрозы – ступаешь все равно что сквозь строй с палками: палочники молчат, а у самих палки занесены над головами.
Подошли к столу чиновника. Он указал на стул: дескать, присаживайтесь. Лейла осталась стоять.
– Мои коробки здесь, не так ли? – спросила она чинушу (как на бирманском «поставка», она не знала).
У службиста нервно заходил кадык. Скосив под пристальным взглядом Лейлы глаза, он на местный манер покачал головой.
– Вы подписать это, – сказал он на английском, придвигая по столешнице стопку бланков. Лейле эта процедура была знакома: чего она здесь только не подписывала.
Она изучающе оглядела бумаги. Бл-лин. Если они не выпустят груз и на этот раз, надо будет затеять бучу.
Она грозно придвинулась. Чтобы нависать над чем-либо, ей не хватало роста, но хотя бы податься над столом она могла. На английском, голосом звонким, как бронзовая пластинка, она гордо изрекла:
– Я сотрудник организации, признанной ООН! – (Фраза абсолютно бессмысленная, но зато как звучит: «сотрудник», «организация», да еще и «ООН»). – Вы не можете воспрепятствовать мне взять под опеку мой груз!
И даже пристукнула каблучком. Чаепитие на той стороне комнаты чутко замерло.
Тихо и уже на бирманском Лейла добавила:
– Я знаю, это не ваша вина. Вас я не трону. Но скажите мне, где сейчас Зея. Мне с ним надо поговорить. Сейчас, с ним. Не с вами.
Действовать Лейле приходилось в одиночку: сразу и за доброго копа, и за злого. Чинуша непроницаемо сощурился. Ох, как часто на нее щурились, когда она переходила на бирманский: произношения, видимо, никакого. Но глаза службиста как будто помягчели (черт его знает, а вдруг все возьмет и срастется?). Быстро и невнятно, мешая языки, чиновник пробормотал:
– Сейчас день три. В день три он с птицами.
Свои дни недели бирманцы, как известно, нумеруют. Но «птицы» – это еще что за хрень?
– Когда я получать мои коробки? – напрягая свой бирманский, пыталась дознаться Лейла. – Почему Зея мне делает все так сложно?
Напустив на себя виноватый вид, чинуша напряг свой английский:
– Леди, вас здесь не хотят видеть. Может, если вы заплатите пошлины и не будете очень давить, получите ваши коробки. Но я думаю, вас здесь никак не хотят видеть. Совсем.
* * *
Возвращаться в город с министерским шофером, доставившим ее в аэропорт, Лейла отказалась: если добраться до пассажирского терминала, то там, вероятно, удастся найти такси. Терминал находился примерно в километре (примерное расстояние она засекла на въезде). Решительно выйдя из ангара, Лейла двинулась обратно тем же путем, которым приехала: пешком так пешком. Дорога была, пожалуй, не для пешеходов: эдакая пыльная насыпь с канавами по бокам, где мутнели сточные воды вперемешку с мусором. Туфли для такой ходьбы явно не годились: ноги от них вязли, а ступни покалывали набившиеся под подошву песок и камешки. При этом был один неоспоримый плюс: свобода от тех клоунадных аппаратчиков.
Свобода, впрочем, условная, поскольку сзади в полусотне шагов брел один из тех подросткового вида солдат в мешковатых штанах и с винтовкой «М-1». Но смотрелся он скорее приставучим младшим братом, чем вооруженным громилой.
Бумажный доспех рубашки шаг за шагом становился все более несносным; мелькнула даже мысль ее расстегнуть, но Лейла вовремя одумалась. Она одна, не считая мальчика-солдата за спиной. Пока ее здесь еще ни разу не насиловали – рутинная данность, разнообразить которую как-то не тянуло.
Оглянувшись посмотреть, как там солдатик, Лейла неожиданно заметила у него за спиной нечто – а именно посадку небольшого, изящного на вид белого самолета. Заметьте: не бирманский военный самолет, и не туповатый турбовинтовик «Эйр Мандалай» французского производства, а именно бизнес-самолет вальяжно коснулся бетона взлетной полосы, прямо посерединке. Как в кино. От ангара, в котором два часа проморилась впустую Лейла, ко взлетке уже неслись три крупных внедорожника. К самолету они подкатили гладко и лихо, ровненькой колонной, как тараканы по кухонному полу. Из каждой машины вылезли по двое в камуфляже и приняли на руки по объемистому ящику, выгруженному лебедкой из задней двери. Ящики оказались переправлены в чрева внедорожников. Спереди из самолета выпросталась лестница, с которой проворно сошли трое (Лейла успела лишь разобрать, что мужчины) и забрались на заднее сиденье передней тачки. Затем машины на скорости устремились прочь; не успели они скрыться за углом какого-то отдаленного строения, как самолет, приподняв нос, белым лебедем пошел на взлет. Вся процедура заняла не дольше трех минут – самый быстрый и эффективный маневр, виденный когда-либо Лейлой в этой стране. Ящики, похоже, доверху набиты «Джони Уокером» и порнухой на видеокассетах, и все это в особняк какому-нибудь генеральскому чину с медалями. В то время как медтехника Лейлы гниет взаперти. Гнев и растерянность такая, что впору лишь горько плюнуть и махнуть рукой: пропади оно все пропадом! «Дерь-мо!» – выругалась Лейла вполголоса.
У пассажирского терминала Лейла направилась прямиком к очереди такси, но, зайдя не с той стороны, опрометчиво наткнулась на стайку таксистов, небрежно развалившихся в тени высоких, похожих на мимозы деревьев. Этим она пробудила в таксистах настороженность. Как они, интересно, умудряются держать свои рубашки в такой чистоте? Белые как снег. Помимо рубашек, на таксистах были длинные линялые саронги[5]5
Традиционная юбка для женщин и мужчин.
[Закрыть] – лунги, как они именовались в Бирме, – с большими узлами спереди, напоминающими гульфики. Мелькнула надежда, что где-нибудь возле аэропорта дежурит и Аунг-Хла, но его среди этих незнакомых людей, увы, не оказалось.
Аунг-Хла она в свое время заприметила в такой же вот сидящей в тени ватаге – несколько месяцев назад, когда начала выезжать из Мандалая по делам своего агентства. Поначалу в ходе их совместных поездок Аунг-Хла от Лейлы несколько дистанцировался: на вопросы отвечал сжато, от предлагаемых в дороге колы или сэндвичей отказывался, предпочитая во время обеденных остановок возиться под капотом своей белой «Тойоты», протирать потертую виниловую обивку или вытряхивать коврики. Лейла еще никогда не ездила в авто, за которым осуществляется такой любовный уход. Оно чем-то напоминало машину родителей, на которой те ездили, когда Лейла была еще маленькой. Только у них машина была бежевой и, признаться, порядком раздрызганной – «Терсел», кажется. Сидя на заднем сиденье авто Аунг-Хла, Лейла припоминала свои детские поездки в родительской машине – выгнутые ведерком спинки передних кресел, их виниловую окантовку, близость центральной выпуклости в полу и этот характерный запах… чего? Пропыленности велюра? Низковольтного тока? Тонких ковриков на жарком металле?
После первого десятка совместных выездов Аунг-Хла начал приоткрываться. Ничего особенного, но он уже посмеивался доходчиво рассказанному анекдоту; представил Лейлу своему знакомому таксисту, с которым остановился перемолвиться; сворачивал с дороги, чтобы показать особенно живописный вид. Как-то Лейла сделала фото его таксомотора, да не просто, а в выгодном угловом ракурсе, льстящем самолюбию любого автовладельца, и показала его на ноутбуке, чем окончательно пленила сердце своего водителя. Имэйла, куда можно выслать снимок, у Аунг-Хла не было, и тогда Лейла у стойки янгонского отеля сделала ему распечатку на цветном принтере. Этот снимок Аунг-Хла прилепил скотчем к солнцезащитному козырьку своей машины – прототипа снимка. Вскоре он уже делился с Лейлой сокровенным – рассказывал, как называются те или иные деревья; раскрыл имена трех своих дочек (тоже прилепленных скотчем к козырьку); наконец стал поименно указывать героев сцен из буддийских сказаний, намалеванных на штукатурке облезлых придорожных святилищ.
А затем был случай, когда Лейла у него на глазах досадно обмишурилась. В тот раз они в ходе длительной поездки на север, в Таму, остановились заправиться бензином и пообедать в кафешке из тех, над которыми принято потешаться у снобов из-за того, что сверху там непременно торчит щит с рекламой джинсов. Здесь Лейла попыталась самостоятельно заказать себе куриную похлебку с рисовыми кубиками, что до этого вполне успешно делала в Мандалае. Но на этот раз ей поднесли кулинарный вариант гибрида телефонной книги с ощипанным цыпленком. Лейла на тот момент так хотела есть, что при виде чашки с какой-то несъедобной суспензией на куриной основе на глаза ей навернулись слезы. После этого еду для нее стал заказывать уже Аунг-Хла, бдительно следя, как повар ее готовит. Было заметно, что содержимое некоторых пластмассовых чанов он бракует, а к другим относится благосклонно. Лейле было неловко, что о ней пекутся как о подшефной. В самом деле, кому как не ей самой надлежит заказывать себе еду, делать от своего имени звонки и своими силами находить дорогу в незнакомых местах, не доставляя окружающим мужчинам удовольствия помогать беспомощной женщине. Хотя опять же, не лучше ли просто научиться определять, когда решение того или иного вопроса требует больше опыта и ресурсов, чем есть у тебя самой? На примере той же «куриной истории».
Вскоре Аунг-Хла сидел с ней за одним столом под парусиновым навесом возле выбеленной солнцем дороги. Лейла учила его карточной игре, а он рассказывал об упосатхе, эдаком шаббате буддийского розлива. Заодно выяснилось, что английский Аунг-Хла знает лучше, чем казалось: грамматика хлипкая, синтаксис пятнист, зато запас существительных весьма внушителен. Как и Лейла, Аунг-Хла быстро обучался, и она научила его образовывать будущее время от глагола «идти». В запасе у него было несколько отработанных идиом, которые он применял не совсем впопад или же использовал излишне часто. Среди них: «Прошу держаться», «На старт, внимание, марш» и «Я этого не допущу».
Так вот Аунг-Хла в очереди не оказалось, и обратно в Мандалай Лейла отправилась с другим, незнакомым таксистом. Ехали молча, да еще впереди из-за ДТП на так называемом шоссе возникло скопление обычно разреженного транспорта. Лейла отвела глаза, когда они наконец миновали воющего взлохмаченного ездока на мопеде, чей день, да и, вероятно, вся жизнь сложились куда хуже, чем у нее.
Она пыталась собрать себя в кулак, мобилизовать волю на бой. Задержка груза – это произвол, только и всего. А мы и не такое преодолевали, разве не так? Часть Лейлы, вся из себя, топырила веером пальцы: «Вы, козлы, еще не знаете, кого накалываете». Однако распалить в себе достаточную дерзость не хватало сил. Иными словами, кого именно накалывают, эти гады знали в точности: одинокую белую деваху, чьей конторе не хватает ни связей, ни напора, ни даже нала на то, чтобы вызволить из заточения те несчастные четырнадцать тонн медицинского оборудования. Получается, что накалывали как раз Лейлу, а кто именно и зачем, ей было и невдомек.
«Я думаю, вас здесь не хотят видеть»… У того ублюдка при этих словах был испуганный вид. Ноль без палочки. Клещ на заднице. А если здесь каким-то боком задействованы еще и «птицы», то все становится еще более запутанным. Голова кругом. Что этот чинуша имел в виду?
Лейла возвратилась в офис – две комнаты над бакалеей рядом с важной транспортной развязкой, втекающей в широкий, замызганный центральный проспект. Скинув туфли и свою никчемную униформу, она переоделась. Затем взялась что-то перекладывать на столе, делая вид, что работает. «Перед кем вид-то делаешь?» – запоздало спохватилась она, поняв, что, кроме нее самой, в помещении никого нет. И тогда, упаковав ноутбук в пластиковый пакет, вышла наружу и двинула в сторону своей любимой чайной (нечто среднее между лавкой и кафе-кондитерской). Там можно будет заказать мятного чая и легкие хрусткие печеньки, которые здесь именуют «девяточки».
Многолюдство и уличный шум Лейле импонировали. Если двигаться быстро и молча, в чем-нибудь неброском, то можно слиться с толпой. Здесь ей удавалось успешно мимикрировать во многих местах – одно из преимуществ восточной внешности.
Но смешиваться – это же все равно что прятаться, разве нет? Здесь она была все же слишком одинока. Кстати, именно одиночество послужило ей мотивом для поступления на эту работу. Год в дальних тропических далях. После разрыва с Ричем ей хотелось бросить и Нью-Йорк, рвануть на волю, в пампасы. Дефицита в общении она не испытывала, поскольку обитала в густонаселенной и бесшабашной части социального спектра. Жила по общепринятым понятиям, устоев не нарушала. Но стала задумываться: а надо ли оно ей, такое обилие контактов? «Сколько людей вообще должны тебе нравиться? – размышляла она. – Каким числом ограничивается количество тех, к кому ты привязан?» Коллеги были ей симпатичны преимущественно в плане «накатить после работы». В целом же – особенно на протяжении рабочего дня – они как класс нередко досаждали, а то и раздражали своей никчемностью и бестолковостью (все эти их сэндвичи с яичным салатом; велосипедные шлемы, кокетливо выложенные возле монитора).
Но в данных обстоятельствах к определенной помощи можно было, пожалуй, и прибегнуть. Помимо Аунг-Хла, единственным другом Лейлы в этом городе была Дах Элис – сухая и угловатая, с отточенным английским директриса местного приюта и благотворительной организации. Дах Элис была к Лейле добра с самого ее приезда и серьезно помогала в поиске студентов с медсестринскими навыками (часть общей задачи Лейлы), приобщив ее к факультету медучилища. Однако признаваться этой старшей по возрасту женщине, какие беды приходится терпеть в своей работе, Лейле ужас как не хотелось: кому нужны эти пустые сетования.
Особенно с той поры, как Лейла уяснила о Дах Элис следующее: несмотря на штатную должность директора сиротского приюта, большее внимание она все же уделяла своей общественной работе: программам по поддержке здравоохранения, ликбезу для взрослых. Понятно, что чем влиятельней и эффективней эта женщина становилась, тем большую тревогу она вызывала у военной верхушки, следящей за ней своими подвижными глазами. В таких условиях приходилось и делать свое дело, и быть тише воды ниже травы, с низко опущенной головой. Просить Дах Элис о помощи с задержанной поставкой – мост чрезмерной длины, к тому же ставящий человека в щекотливое положение. Можно сказать, на мушку. Те, кто живет при тирании, просят друг друга об услугах как можно реже и как можно тише.
Любимая чайная Лейлы находилась в тупичке ниже по улице. Эмалированная табличка с названием, приделанная к облупленной розоватой двухэтажке на углу, не содержала в себе ни намека на англоевропейскость. Надпись на бирманском смотрелась эдакими кучерявыми завитушками вроде тех, что сама Лейла машинально выводила на полях своих школьных тетрадок: какие-то не то подковки, не то перевернутые E с подрисованными хвостиками, которые, однако, содержат полезную информацию для двадцати миллионов, владеющих этим языком. У Лейлы если не получалось расшифровать ту или иную бирманскую надпись, то она просто старалась запомнить и затвердить, как выглядят эти символы в графике. Вот скажем, название этой чайной: месяц над тремя теннисными шариками, смайлик, перевернутая E, а вдобавок к ним что-то вроде @ (чтоб ее, собаку).
Уже через десяток шагов по этой улочке жара начинала идти на убыль: ощущался приток более прохладного воздуха из приземистых подворотен. По всей протяженности улицы во все стороны, наружу и внутрь, сновали люди (нет-нет, вы гляньте: проулок со вздорным названием в глубине второго в этой стране города, а в целом клептократического режимного тупика Юго-Восточной Азии – но жизнь здесь так и кипит!)
Некоторое время от проспекта за Лейлой следовал мужчина в темных очках и белоснежной сорочке – не иначе как увлеченный своей профессией обменщик валюты, питающий надежду, что его услуги вскоре понадобятся (это вряд ли). Увидев, что его объект имеет какие-то иные цели, он затормозил у прилавка с майками и чайниками, где с нарочитым радушием приветствовал сидельца.
Прислоненный к стенам или сидящий на корточках вдоль тротуаров люд торговал мылом и батарейками, веерами и заколками, разложенными на ковриках, существенно превосходящих своей ценой эти самые товары. Какая-то старушонка расположила на крыльце кружева. Другая, еще более морщинистая, плела и тут же продавала веники. Совсем уж древний старичок чистил обувь – черные руки мелькали шустро, как у молодого. Бормотали о чем-то двое монахов. Лейла не забывала: сиять здесь улыбкой не принято; иди и просто смотри со сдержанной приветливостью, глазами ненавязчиво встречаясь только с теми, кто сам хочет установить с тобой контакт. Таких здесь было немного. По этой улице она проходила дважды в день на протяжении вот уже пары месяцев. Сейчас на нее приподняла подбородок бабулька с кружевами, а еще разулыбался и помахал рукой какой-то мальчуган в майке «Hard Rock Cafe».
В чайной Лейла села спиной к стене. Вообще соцработнику вести себя как рейнджер не подобает, но восьмимесячное кукование в Афганистане (а было в ее практике и такое) вселило в Лейлу определенные навыки осторожности. Официант, который, похоже, успел на нее слегка запасть, метнулся к гостье за заказом, хотя пора бы уяснить, что она из раза в раз заказывает одно и то же: мятный чай и тарелку «девяточек».
Что это, интересно, за запах – тмин, джут, китайское пряное мыло? Что бы ни было, а очень приятно, успокаивает. Вот чего ей будет не хватать, когда она отсюда уйдет: этих запахов. Лейла нюхала все, что только находилось рядом – не только еду, но и книжные страницы, лица, телефоны. Ее обонятельная тактика была незаметной, но эффективной. И без всяких там вдумчивых обнюхиваний на манер сомелье, как ее братишка Дилан, пытавшийся с ней в этом тягаться. Этим в свое время и развлекались дети семьи Меджнун долгими субботними вечерами: разгадывали запахи. Роксана, скажем, спрячет меж пальцев ступни карамельку из «Старбакса», плавно вытянет ногу и скажет: а ну-ка, чем пахнет? Что до Лейлы, то она вполне могла определить, кто сидел на этом красном велюровом кресле час назад. Дилан даже побаивался подворовывать у нее вещички: как-то раз она его уличила, сказав, что руки у него пахнут ее библиотечными книжками. Блеф не блеф, а оказалась-то права.
Особенно у нее было развито чутье на диапазон между более стойкими и близкими запахами (в основном пищевыми и теми, что исходят от людей – они словно зыбкой взвесью подвисали в пространстве) и так называемыми залетными, которые как пыльцу приносит взмах рукава или дуновение ветерка. К первым можно было отнести рюкзачок, что все еще припахивал карри; массажную щетку, оставленную вблизи плиты или дух перегарца за стойкой в «Кинкос». Ко вторым относилось прохладное дыхание тоннеля в метро, смешанное с запахом газеты, принесенной сумрачным подземным ветром и облепившей рельсы в Бушвике (здесь и кисловато-металлический привкус поручней, и сыроватый хмель пропитанного гудроном гравия, и нечто прорезиненное, вперемешку с более тонкими оттенками бумаги, краски и промышленных металлических поверхностей – вместе и одновременно по отдельности). Все это шло в некоей привязке к ее настроению. Надо сказать, что на полную мощь обоняние Лейлы включалось очень редко. Обычно нос как будто сам отрезал или игнорировал неприятные запахи, такие как вонь от грязных трусов, едущих по соседству в автобусе. Потому Лейлу раздражало, когда кто-нибудь из беременных женщин начинал молоть чушь насчет резкого обострения нюха – настолько, что приходится выходить прочь из комнаты, если кто-нибудь рядом ест банан, и все такое.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?