Электронная библиотека » Дин Кунц » » онлайн чтение - страница 6


  • Текст добавлен: 12 ноября 2013, 15:32


Автор книги: Дин Кунц


Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Шрифт:
- 100% +
Глава 19

В четверг утром, около девяти часов, Брайан услышал, как в рабочих помещениях на первом этаже появились трое его сотрудников.

Ранее он оставил голосовое сообщение Гретхен, своей помощнице, с просьбой перенести все встречи этого четверга на следующую неделю, поскольку на него снизошло вдохновение, он рисует в своей квартире и не может прерваться.

Вдохновение не просто снизошло на него. Некая настойчивая муза, неотразимая и пылкая, сокрушила его, заняла все мысли, и теперь он работал как зачарованный.

Вроде бы истинные рассказы о сверхъестественном никогда не казались ему внушающими доверия, но теперь Брайан чувствовал, что является лишь контактером, проводником таланта, несопоставимого с его собственным. И если ощущения Брайана соответствовали действительности, тогда существо, которое его использовало, стояло на службе добра, потому что такое счастье, как теперь, он испытывал крайне редко.

Рисовал он уже более пяти часов, практически без перерывов, и, хотя положил чертежную доску под блокнот, такая интенсивная работа обычно приводила к тому, что пальцы начинали болеть, а руку сводила судорога.

На этот раз неприятные ощущения и в пальцах, и в руке отсутствовали, словно по отношению к нему законы физики и физиологии не действовали. Чем дольше он рисовал, тем быстрее все новые и новые образы появлялись на бумаге.

Глаза этой собаки… Брайан уже не касался того, что лежало вне, ограничился тем, что находилось между веками, внутренним и наружным углами глазной щели, его занимала загадочная игра света на и внутри роговицы, радужки, хрусталика и зрачка.

В каждом новом рисунке падающий свет менялся по сравнению с предыдущими, встречался с глазами под разными углами, да и сами глаза смотрели то прямо, то в сторону.

Более того, они становились все больше, занимая целую страницу.

Потом страницы стало хватать только на один глаз: Брайан увеличил масштаб, чтобы более детально прорисовывать игру света в каждом глазу.

Когда в следующий раз взглянул на часы, то даже вздрогнул: прошло полтора часа с того момента, как его сотрудники пришли на работу. А он ни разу не выпустил из рук карандаш.

Хотя эллипсоидный периметр по-прежнему ограничивал каждый глаз, хотя еще различались радужка и зрачок, загадочность света и тени настолько доминировали в композиции, что рисунки становились все более абстрактными.

Скоро Брайан начал видеть иероглифы в этих плавных, но сложных переходах от света к тени, странные символы, которые сияли, выхваченные краем глаза. Но символы эти растворялись в сером мареве или терялись в светящемся тумане, как только он пытался взглянуть на них в упор.

И пусть даже значение символов ускользало от Брайана, в нем крепла убежденность: каким бы ни был источник этих образов, появились они благодаря его интуиции или стараниями того существа, которое направляло его руку, в них содержалась истина, и они вели его к великому откровению.

Он вырвал очередной лист, отложил в сторону. Изрисовал уже как минимум треть альбома. Законченные рисунки устилали стол.

И только когда его рука какое-то время попорхала над чистым листом, Брайан понял, что его направляют к более глубокому изучению гипнотизирующего взгляда собаки. Вместо того чтобы просто зарисовать красоту меланхоличных, но светящихся изнутри собачьих глаз, какими они выглядят со стороны, карандаш Брайана вел его внутрь, разумеется, не в строение глазного яблока, но в переплетения света и тени в роговице, радужке, хрусталике и зрачке.

Перед ним открывалось то, чего ранее он, как художник, себе не представлял. Глаз – узнаваемый объект – исчез со страницы, оставив только входящие светящиеся лучи и сопутствующие им тени, которые переходили с одного преобразующего свет слоя на другой. Рисунок стал уже совершенно абстрактным, оставаясь удивительно прекрасным. Брайан видел перед собой работу гения, полностью отдавая себе отчет, что сам он точно не гений.

Он перешел в измененное состояние сознания, вошел в транс от восторга.

Временами мог поклясться, что видел, как острие карандаша проходило сквозь бумагу, не прорывая ее, оставляя графит в толще листа, словно создавая объемное изображение из бесконечного числа наложенных друг на друга образов.

Любой хороший художник способен создать иллюзию трехмерного пространства, но эти многослойные образы раскрывались перед ним и одновременно приглашали войти в них. Карандаш казался ключом, открывающим дверь в новые, лежащие за третьим, измерения.

Иероглифы, которые ранее он лишь изредка углядывал краем глаза, вновь начали светиться в его воображении, если не на бумаге, еще более яркие, чем прежде. Потом, когда рисунок, казалось, надвинулся на него, Брайан вдруг осознал, что какой-то секрет таится в самом центре рисунка, что-то удивительное, пребывающее за пределами понимания, изобразить это «что-то» не представлялось никакой возможности, но карандаш рисовал, рисовал…

Комнату сотряс какой-то грохочущий звук, Брайан бросил карандаш и вскочил, перевернув стул.

Звук неоднородный, в нем слились шипение, свист, пощелкивание, хруст, стук, многое и многое другое. Громкий, но не взрыв. Не такой рвущий барабанные перепонки, как раскат грома над головой, скорее как гром уходящей грозы.

Брайан почувствовал, как его накрыло этим звуком, словно большим одеялом, накрыло и тряхнуло, накрыло, тряхнуло.

Завибрировали барабанные перепонки, зубы, кости, вошедшие в резонанс со звуковыми волнами. Внезапная тишина поразила Брайана. А резонанс пугающе усиливался, все, что он видел вокруг, сотрясалось, словно голос землетрясения заговорил из разверзшейся земли, но продолжалась тряска три-четыре секунды.

После того как все на кухне пришло в норму, Брайан подошел к окну, ожидая увидеть поднимающийся к небу столб дыма, свидетельство взрыва. Но небо оставалось чистым.

Его по-прежнему влекло к незаконченному рисунку. Стремление докопаться до истины никуда не делось.

Он поднял стул, вновь сел за стол, взял в руку карандаш.

И как только рука двинулась, а карандаш зашуршал по бумаге, звук повторился, но на этот раз не столь громкий. Что-то зашуршало, зашелестело на кухне у него за спиной.

Глава 20

Наигравшись, собаки радостно лакали воду из больших мисок, поставленных у псарни, в тени огромного дуба.

Команда «Ко мне!» вернула Фреда, Этель, Никки и Хьюго к одеялу, на котором сидели Рената и Эми.

Шесть собак, спасенных со щенячьей фермы, улеглись на лужайке в отдалении, как было и до игры. Другим собакам они доверяли, но людей все еще остерегались, даже тех, которые их спасли.

Через какое-то время Рената открыла пакет с овсяным печеньем. Угостила Этель и Хьюго, тогда как Эми позаботилась о Фреде и Никки.

Возможность полакомиться печеньем подняла собак-призраков с травы. Они осторожно приблизились, виляя хвостами.

Эми могла гордиться своими детками: получив по печенью, они, пусть и с неохотой, отошли, освобождая место для других собак, чтобы и те могли полакомиться.

Осторожно, губами и языком, спасенные собаки брали печенье из пальцев Эми. Ни разу она не почувствовала соприкосновения с зубами, ни одна из шести собак не попыталась утащить пакет с печеньем.

– Тебя никогда не кусала собака со щенячьей фермы? – спросила Эми Ренату.

– Нет. Они попали сюда все в язвах, некоторые полуслепые от глазных инфекций, которые никто не лечил, жили в клетках, где едва помещались, от людей видели только плохое, никогда не слышали доброго слова. Вроде бы они должны ненавидеть нас. Но у них такие нежные рты, не так ли? И благородные сердца.

Иногда ночью Эми не могла заснуть, думая о том, что некоторым собакам устроен ад на земле, злясь и мучаясь бессилием.

На большинстве щенячьих ферм содержалось от десяти до двадцати собак, но встречались и крупные, где в жутких условиях жили до тысячи, а то и больше. Не жили, конечно, просто существовали, в вечном отчаянии.

У щенков еще была надежда на лучшую жизнь, но только не у этих собак. А поскольку заводчики не стремились создавать собакам сносные условия, не говоря уже о том, чтобы улучшать породу, то и щенки рождались больными, что сокращало им жизнь.

Респектабельные магазины, торгующие домашними животными, вроде «Петко» или «Петмарта», реализовывали программу по поиску новых хозяев для бездомных собак, но щенков не продавали.

Другие магазины, особенно работающие через Интернет, или заводчики, дающие объявления в газеты, заявляли, что получают щенков с маленьких ферм, где их окружали заботой и любовью, хотя на самом деле сук и кобелей на этих фермах жестоко эксплуатировали, чтобы свести расходы к минимуму и получить максимальную прибыль.

Свидетельство Американского клуба собаководства[11]11
  Американский клуб собаководства – общественная организация, созданная в 1884 г. В нее входит множество клубов по отдельным породам.


[Закрыть]
указывало только на чистоту породы, но не говорило об условиях, в которых содержались собаки-производители. Каждый год сотни тысяч щенков, выращенных на таких вот фермах, получали бумаги, подтверждающие их чистопородность.

Эми выступала в школах, в домах престарелых, везде, где ее слушали: «Берите в дом спасенных собак. Или покупайте щенков у уважаемого заводчика, следуя рекомендациям клуба той или иной породы, скажем, Американского клуба золотистых ретриверов. Идите в собачьи приюты. Каждый год четыре миллиона собак умирают там, не найдя дома. Четыре миллиона! Полюбите бездомную собаку, и вы будете десятикратно вознаграждены. Отдавая деньги баронам щенячьих ферм, вы помогаете творить ужас».

Слушали ее всегда внимательно, аплодировали. Может, до кого-то ей и удавалось достучаться.

Она прекрасно понимала, что мир ей не изменить. Он не мог поменяться. Безразличие столь многих людей к страданиям собак доказывало, во всяком случае ей, что человечество падает в бездну, и придет день, когда ему придется заплатить по счетам. Она делала лишь то, что могла: за год спасала от жалкой и преждевременной смерти несколько сотен собак.

После того как Рената и Эми раздали печенье, три собаки сразу отошли, две побыли подольше, и лишь одна, Корица, села рядом с Ренатой, как бы говоря: «Ладно, я готова рискнуть, доверюсь этим людям».

– Корица будет одной из твоих спасителей душ, – предрекла Рената.

Эми верила, что у собак есть духовное предназначение. Возможность любить собаку и относиться к ней с добротой она рассматривала как шанс на искупление грехов, который давался заблудшему и эгоистичному человеческому сердцу. Собаки беспомощны и невинны, а ведь именно отношение к самым слабым и определяет судьбу нашей души.

Корица посмотрела на Эми. Действительно, только такие глаза и могли спасти душу.

Геометрическая фигура суждения – круг. Ненависть – это змея, которая кусает себя за хвост, круг сходится в точку, потом исчезает. Гордость – такая же змея, и зависть, и жадность. Любовь, однако, петля, колесо, которое катится и катится. Нас спасают те, кого спасли мы. Спасенные становятся спасителями своих спасателей.

Когда Эми выезжала из «Ранчо последнего шанса» со своими тремя детками, на шоссе она сворачивала очень медленно, чтобы запомнить номерной знак «Лендровера».

Направилась на запад, и этот автомобиль последовал за ней. Может, водитель думал, что она слишком наивна и понятия не имеет о том, что такое слежка. А может, его не волновало, знает она, что за ней следят, или нет.

Глава 21

Шуршание и шелест за спиной Брайана усилились, но громкости, в сравнении с первым разом, определенно недоставало. Он повернулся на стуле, чтобы взглянуть на источник этого странного звука, и обнаружил, что на кухне, кроме него, никого нет.

Когда звук повторился, Брайан посмотрел на потолок, гадая, может, что-то не так с крышей. Но в окне увидел все то же тихое утро.

Продолжив работу над центральной частью глаза собаки, он сломал карандаш. Второй. Третий.

Пока затачивал их, напряженную тишину нарушал лишь скрип лезвия по грифелю.

Даже когда громкость звука, источник которого определить Брайан не мог, достигала максимума, этот звук не пугал, во всяком случае, не вселял страх (разве что самую малость) в Брайана, но чувствовалось, что исходит этот звук от чего-то огромного, пусть и мирного.

Рожденный в торнадо, Брайан уважительно относился к хаосу, который могла сеять природа, и к внезапному порядку (называйте это судьбой), открывающемуся после того, как хаос рассеивался. В этом многокомпонентном звуке что-то было от хаоса, но Брайан чувствовал в нем свою судьбу.

Заточив карандаши, он вновь взялся за рисунок.

А через несколько мгновений звук повторился, и у Брайана не осталось сомнений, что доносится он сверху. Возможно, с чердака.

Рисунок вновь загипнотизировал Брайана, опять он почувствовал, что находится на грани наиважнейшего откровения. Обнаружение источника звука не могло идти ни в какое сравнение с игрой света и тени в центре возникающего на бумаге образа.

Брайан наклонился вперед. Рисунок раскрывался, стремясь заполнить все его поле зрения.

После еще нескольких минут работы по странице пролетела тень. Бесформенная и быстрая, но вызвала тревогу, сходную с той, которую он ощутил, когда впервые услышал тот самый странный звук и вскочил, опрокинув стул.

На кухне было одно, едва ли не полностью задернутое занавеской окно, так что без включенной люстры под потолком ему пришлось бы работать в сумраке.

Летящую тень могла вызвать бабочка, пролетевшая под люстрой. Только бабочка могла летать так бесшумно.

Брайан оглядел комнату. Если бабочка где-то и уселась, найти ее ему не удалось.

Справа, краем глаза, он уловил движение другой тени, высоко на стене. Или подумал, что уловил. Повернул голову, поднял глаза, ничего не увидел.

Тут же засек еще одну тень, на полу. Или подумал, что засек.

Взгляд вернулся к незаконченному рисунку. Руки слишком сильно тряслись, чтобы он мог пустить в ход карандаш.

Брайан поднялся. Тени больше не летали, но странный звук откуда-то доносился, возможно, из других комнат квартиры.

После короткой заминки он вышел из кухни.

Отражение в зеркале, которое висело в коридоре, ужаснуло его. Бледное лицо, темные мешки под налитыми кровью глазами.

Пройдя коридор, Брайан остановился под ведущим на чердак люком. Чтобы достать до ручки на крышке люка, ему требовалась стремянка.

Чем дольше он смотрел на крышку, тем сильнее крепла убежденность в том, что на чердаке кто-то сидит или свисает головой вниз со стропил и слушает.

Усталость не только туманила разум, но и распаляла воображение. Здравомыслие покидало его. На чердаке могла ждать только пыль. Пыль и пауки.

За последние сутки он спал только час. А долгие часы рисования окончательно вымотали его.

В спальне, не раздеваясь, он вытянулся на разобранной постели, с которой почти двенадцатью часами раньше его поднял телефонный звонок Эми.

Жалюзи оставались опущенными. Серый свет проникал только из коридора, через открытую дверь.

Глаза жгло, в них словно насыпали песку, но Брайан не мог их закрыть. Под потолком никакие тени не летали.

Из памяти выплыл кристально чистый голосок девочки, поющей на кельтском языке.

Ее глаза, синие, с толикой лилового.

Глаза Карла Брокмана, словно два ствола дробовика.

Слово pigkeeper на экране компьютера.

Брайану очень хотелось спать, но он боялся закрыть глаза. Не отпускала жуткая мысль: смерть ждала, чтобы забрать его во сне. Некое крылатое существо грозило спуститься вниз, прижаться своим ртом к его рту и высосать из него жизнь.

Глава 22

После пяти часов сна Харроу просыпается уже после полудня, не в комнате без окон, где они занимались сексом, а в главной спальне дома из желтого кирпича.

И пусть затянутые шторы практически не пропускают свет, он может сказать, что Лунная девушка уже ушла. Ее присутствие чувствуется даже в темноте, она, как надвигающаяся гроза, прибавляет немало миллибаров к естественному атмосферному давлению.

На кухне он варит себе крепкий кофе. Через окно видит ее во дворе, на крошечном островке травы среди моря камня.

С кружкой дымящегося ароматного напитка выходит из дома. Для конца сентября день теплый.

Дом из желтого кирпича стоит среди бежевого гранита. Круглые валуны, словно костяшки гигантских кулаков, высятся по периметру выложенного кирпичом внутреннего дворика.

Харроу пересекает внутренний дворик, держа курс на островок травы. Долгие десятилетия, а то и века, ветер приносил почву в глубокую овальную впадину в граните. С почвой туда попали и семена.

В центре травяного овала растет мексиканская сосна высотой в восемьдесят футов. Ее раскидистые ветви фильтруют лучи полуденного солнца десятидюймовыми иглами.

Лунная девушка сидит на одеяле, на ее теле свет играет с тенью. Она – зрелище, и прекрасно это знает. Притягивает взгляды точно так же, как сила тяжести тащит камень на дно колодца, в мокрую тьму.

На ней только черные трусики и бриллиантовое ожерелье, подаренное ей Харроу. Она в теле, но гибкая, с загорелой на солнце кожей и самоуверенностью кошки. С пятнами тени и бликами солнца на теле она напоминает ему леопарда на отдыхе, только что отобедавшего добычей и всем довольного.

Рядом с ней на одеяле стоит черная лакированная шкатулка, выложенная внутри красным бархатом. В ней разнообразные ножницы, щипцы, пилки и другие инструменты, необходимые для ухода за ногтями.

Хотя она никогда не ходит к маникюрше, ногти у нее в идеальном состоянии, пусть длина их чуть короче, чем принято в эти дни. Ногтями она может заниматься часами.

Страх перед скукой заставляет Лунную девушку уходить в себя. Для нее другие люди – плоские, словные актеры на экране телевизора, она не способна представить себе, что они такие же трехмерные, как и она. Окружающий ее мир сер и пуст, зато внутренний – богат.

Харроу садится на траву, в нескольких футах от ее одеяла, потому что в такие моменты она не поощряет близости. Пьет кофе, наблюдает, как Лунная девушка красит ногти, задается вопросом: а какие мысли роятся в ее голове, когда она этим занимается?

Его бы не удивило, если б он узнал, что никаких сознательных мыслей в голове у Лунной девушки сейчас нет и она пребывает в трансе.

Пытаясь понять ее, он узнал о состоянии, именуемом автоматизмом. Так называют состояние, когда поведение не контролируется разумом, и, возможно (возможно, и нет), Лунная девушка в нем и находится.

Обычно автоматизм длится минуты. Но всегда есть исключения из правил, а Лунная девушка – сама по себе такое исключение.

Пребывая в состоянии автоматизма, она может часами заниматься своими ногтями, не отдавая себе отчета в том, что делает. Потом и не вспоминает о том, что подрезала, подтачивала, полировала ногти.

Он хотел бы посмотреть, как в таком состоянии она совершает убийство. Наверное, захватило бы дух: холодная красота, пустые глаза, бесстрастное лицо, пронзающий тело нож.

Он сомневается, что она убила кого-то в состоянии автоматизма и когда-нибудь убьет, потому что убийство, особенно гибель людей в огне, едва ли не то немногое, чем может помочь ей окружающий мир в борьбе со скукой. Ей нет необходимости убивать в трансе, потому что она может убивать в полном сознании. Получая от этого удовлетворение и не испытывая угрызений совести.

Частенько она занимается собой, и не только ногтями, большую часть дня. Для себя она – целый мир, и ее тело – лучшая защита от скуки.

Иногда всю вторую половину дня она моет золотые волосы шампунями, бальзамами-ополаскивателями на натуральной основе, сушит на солнце, медленно расчесывая, делает себя массаж шеи и кожи головы.

По характеру непоседа, Харроу тем не менее может часами наблюдать, как занимается она собой. Его успокаивает ее совершенная красота, безграничное спокойствие, абсолютная погруженность в себя, она вселяет в него чувство надежды, хотя он еще не может определить, на что именно он надеется.

Обычно Лунная девушка занимается собой в молчании, и Харроу не уверен, известно ли ей о его присутствии. На этот раз, через какое-то время, она спрашивает:

– Он дал о себе знать?

– Нет.

– Я устала от этого места.

– Надолго мы не задержимся.

– Лучше бы ему позвонить побыстрее.

– Он позвонит.

– Я устала от этого шума.

– Какого шума? – спрашивает он.

– Море бьется о берег.

– Большинству людей этот шум нравится.

– Он заставляет меня думать.

– Думать о чем? – спрашивает он.

– Обо всем.

Он не комментирует.

– Я не хочу думать.

– О чем? – уточняет он.

– Ни о чем.

– Когда все будет сделано, мы переберемся в пустыню.

– Скорее бы все закончилось.

– Солнце и песок, никакого прибоя.

Плавными движениями кисточки она красит ноготь пурпурным лаком.

По мере того как земля уходит от солнца, пушистая тень сосны простирает свои крылья к дому.

За травяным овалом, под гранитными утесами, волны бьют о берег.

На западе синее море выглядит холодным, суровым. Оно преобразует золотые лучи солнца в стальные чешуйки, которые надвигаются на них, как гусеницы боевой машины.

– Мне приснился сон, – говорит она после короткой паузы.

Он молчит.

– О собаке.

– Какой собаке?

– Золотистом ретривере.

– И что с того?

– Мне не понравились ее глаза.

– А что с ними такое?

Она не отвечает, выдерживает долгую паузу.

– Если увидишь ее, убей.

– Кого… собаку?

– Да.

– Ты же видела ее во сне.

– Она существует и в реальной жизни.

– Это не опасная порода.

– Собака, о которой я говорю, опасна.

– Пусть будет по-твоему.

– Убей, как только увидишь.

– Хорошо.

– Убей наверняка.

– Хорошо.

– Убей жестоко.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 | Следующая

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации