Текст книги "Уснуть и только"
![](/books_files/covers/thumbs_240/usnut-i-tolko-2966.jpg)
Автор книги: Дина Лампитт
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Дина Лампитт
Уснуть и только
…Умереть, уснуть —
И только;
И сказать, что сном кончаешь
Тоску и тысячу природных мук,
Наследье плоти, – как такой развязки
Не жаждать?
Умереть, уснуть.
– Уснуть! И видеть сны, быть может!
У. Шекспир «Гамлет»
Пролог
Легенда
Густые сумерки. Застывшая в безмолвии зимняя долина. Только темная одинокая фигура медленно бредет по снегу. Не слышно ни звука, ни шороха, все будто замерло, и лишь сочащаяся из израненных босых ног женщины кровь да дымок, вьющийся из трубы приземистого темного строения, оживляют картину.
Из открытой двери кузницы льется яркий свет, вылетающие время от времени алые искры, вспыхнув, гаснут на льду; тень от фигуры кузнеца, склонившегося над горном, кажется огромной.
При свете пламени раскаленной печи кузнец не увидел женщину, молча появившуюся в дверях. Не заметил он и того, как она вдруг упала на грубый земляной пол, словно обломившийся цветок. Но услышав ее слова «Помогите, или я погибну», он обернулся и поспешил поднять хрупкое тело, безвольно поникшее в его руках.
Капюшон упал на плечи женщины, и кузнецу показалось, будто он заглянул в лицо самой Красоты. И мужчина, и женщина задрожали и задержали дыхание, глядя друг на друга.
Он, высоко вознесшийся в служении Господу и привыкший безжалостно подавлять все свойственные смертным желания и слабости, вдруг сам ощутил слабость и испугался.
– Помогите! – еще раз воскликнула женщина, и кузнец поспешил поднести к ее губам кувшин с водой.
Наблюдая, как она пьет, он понял, что силы возвращаются к ней.
– Что это за место? – спросила женщина, садясь.
Кузнец колебался: ему не хотелось, чтобы кто-нибудь проник в его тайну.
– Это моя кузница в Бивелхэмском лесу, – наконец ответил он.
– Ты – кузнец? И только?
– Я еще и слуга Божий.
– И твое имя?..
– Меня зовут Дунетан, женщина.
Она улыбнулась, и кузнец увидел черные ресницы, белую кожу и глаза, ясные и чистые, как родниковая вода.
Смутные воспоминания зашевелились в нем: о тайной, запретной любви в те времена, когда он еще был послушником; о странных мыслях, мечтах и желаниях, преследовавших его в зрелые годы.
Отвернувшись к двери и глядя во мрак, Дунетан думал о том, что всегда был больше царедворцем, «делателем королей», нежели церковником.
Странное настроение овладело им. Быть может, долгие годы исполняемая им роль советника саксонеких королей была в первую очередь самоутверждением, тщеславием, а не службой? Быть может, сын Эдмунда Великолепного был прав, назвав Дунетана магом и чародеем, а юный король Эдгар, наоборот, ошибся, когда не согласился с ним и наградил Кентерберийской и Гластонберийской епархиями?..
За его спиной раздался женекий стон, и кузнец, который на самом деле был архиепископом всей Англии, обернувшись, увидел лужицу крови, натекшую с израненных ног путницы. Дунетан вышел за водой и увидел, что вновь начался сильный снегопад. Хлопья снега так быстро ложились на землю, что казалось, будто они с незнакомкой отрезаны от всего мира в этой тайной кузнице, спрятавшейся на окраине одного из огромных густых лесов Сусеекса.
Дунетан испугался – испугался сильнее, чем когда-либо в своей жизни. Потому что женщина, лежавшая на земляном полу – такая хрупкая, такая беззащитная, – была для него настоящей опасностью. Обмывая ее разбитые ноги, архиепископ осознал, что если не хочет потерять рассудок, то не должен смотреть на нее, не должен поднимать глаза на это чудесное лицо.
Конечно, и она знала это, потому что сказала:
– Почему ты прячешь глаза? Взгляни на меня, Дунетан.
Это был приказ, исполненный таинетвенной силы, которой он не мог не повиноваться. Он поднял голову и увидел ее глаза – холодные, прозрачные озера, в самой глубине которых вдруг мелькнули свернувшиеся в кольца змеи. Архиепископ потерял волю к сопротивлению, он превратился в мальчика, в покорную глину в ее руках. Наклонившись, он поцеловал ее и ощутил вкус страсти: сладкой, как вино, и красной, как кровь.
– Я твой, – вымолвил он. – Делай со мной что хочешь.
Женщина засмеялась, а его глаза заскользили по изгибу ее снежно-белой шеи.
– Тогда я объявляю тебя своим навеки.
Наклонившись, чтобы вновь прильнуть к ее губам, Дунетан взглянул вниз и вдруг ясно увидел, как на короткое мгновение исчезли окровавленные женекие ножки, а на их месте мелькнули отвратительные чешуйчатые конечности с невообразимыми когтями. Архиепископ понял, что находится во власти самой страшной из всех темных сил.
Настал миг безумия – миг, когда он готов был броситься к ее ногам, и любить ее, и отдать ей и тело свое, и душу.
Но потом ослепление прошло, и архиепископ вновь стал орудием Божьим, человеком, который должен был исполнить свое предназначение.
Протянув к очагу руку, Дунетан нащупал раскаленные докрасна железные щипцы и со всей силой и яростью вонзил их в прекрасное лицо. Он почувствовал запах паленой кожи и услышал пронзительный вой, перешедший в повизгивание – это сатана забился в агонии.
– Будь ты проклят! – выкрикнула она. – Я буду бороться с тобой до конца времен. Ты можешь уничтожить мою красоту, но не мою власть!
Страшась смотреть в ее сторону, Дунетан забился в дальний угол кузницы, закрыл лицо руками и не двигался до тех пор, пока не стихли все звуки, и тишина не зазвенела у него в ушах. Когда он открыл глаза, кузница была пуста. На том месте, где лежала женщина, не было ничего, кроме не большого снежного холмика.
Двигаясь очень медленно, как будто он внезапно стал стариком, Дунетан начал собираться в дорогу. Очаг уже погас, щипцы, поразившие дьявола, с шипением опустились в воду. Кузнец с опаской переступил порог, вышел в темноту, сел на лошадь и в одиночестве и тишине поскакал по расстилавшемуся перед ним белому пространетву. Снова и снова в голове у него возникал один и тот же вопрос: «Почему же именно я был избран, чтобы уничтожить эту дивную красоту? Разве такая награда, такая честь не похожа больше на наказание?»
Понимая, что он никогда не получит ответа на этот вопрос, архиепископ Кентерберийский продолжал свой путь через Бивелхэмскую долину к деревушке Мэгвелда, туда, где стояли его дом и его церковь, туда, где он на коленях мог просить Господа направить и вразумить его.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
КАМЕННЫЙ ДВОРЕЦ
Глава первая
Небывалый кроваво-красный закат, полыхавший в этот вечер, преобразил воду в окружном рве в вино, а обитавшую там пару лебедей – в фантастических розовокрылых птиц. Небо на западе горело величественным золотисто-багряным пламенем, постепенно переходящим вверху в малиновое свечение, исчезавшее затем под напором небесного индиго. Так триумфально заканчивался унылый зимний день 1333 года.
– Завтра будет ясно, – заметил от окна Джон Валье.
Мужчина, сидевший за шахматной доской, подперев рукой подбородок, не ответил.
– Ясный и свежий – как раз подходящий денек для охоты на лисиц. Ты поедешь со мной, Роберт?
Улыбаясь, шахматист поднялся и направился к очагу, полыхавшему в середине зала. Его длинное темно-зеленое одеяние волочилось по полу. Усевшись и протянув к огню ноги, обутые в сапоги из мягкой коричневой кожи, он отрицательно покачал головой:
– Нет, только не я. Я останусь здесь и дам отдых своим бедным костям. Делай что хочешь, Джон, но я буду сидеть в тепле.
Продолжая глядеть в окно, его собеседник пожал плечами:
– Ты становишься неженкой, Роберт. В былые времена ты мог охотиться весь день, а после этого пировать всю ночь как ни в чем не бывало.
– Времена меняются, друг мой. Вспомни, с тех пор я вступил на королевскую службу. Наши старые дикие тропы остались в твоем распоряжении.
– Никогда не думал, что услышу от Роберта Шарденекого такие слова.
– Да? Почему же? Ведь это тебя, а не меня за бесстрашие и дерзость прозвали Наглецом Валье. Ты получил это прозвище, когда тебе не было еще и пятнадцати.
Джон расхохотался.
– Шальная кровь, Роберт. Это у нас в роду.
– Ты это очень часто повторяешь. А теперь садись. Хочу доиграть эту партию, хотя всеми мыслями я уже в завтрашнем дне.
– В завтрашнем дне?
– Не делай удивленное лицо, Валье. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Прибытие архиепископа и прием.
Последовала пауза, в течение которой двое мужчин обменялись многозначительным взглядом. На секунду они даже сделались похожи друг на друга, хотя на самом деле были совершенно разными. Джон Валье – смуглый, широкогрудый, хорошо сложенный, с яркими быстрыми глазами цвета хорошего эля и ниспадающими на плечи черными волосами, и Роберт де Шарден – невысокий, легкий, с каштановыми волосами и серыми глазами, холодными, как морозный октябрьский день. Они говорили на франко-норманнеком диалекте, как было принято в те времена среди знати, но теперь вдруг почему-то перешли на язык уроженцев этой страны, когда-то завоеванной их предками.
Джон заговорил по-английски:
– Ей-Богу, Роберт, ты начал задирать нос. Бейлиф – архиепископ, управитель Баттльского аббатства. Если не остановишься и будешь продолжать в том же духе, твой язык скоро почернеет – от лизания чужих сапог и других мест, не столь низко расположенных.
Роберт изобразил усмешку: левая сторона его рта дернулась, правая осталась неподвижной.
– Возможно, возможно. Но если ты последуешь моему совету – ведь ваша семья обосновалась здесь, в Кентербери, уже очень много лет назад, – то будешь весьма осторожен с новым архиепископом. Он отнюдь не лилия в богатой рясе.
– Нет. – Темное лицо Джона Валье оставалось непроницаемым, пока он следил, как хозяин замка Шарден бросает в потрескивающий огонь очередное полено, на котором еще сохранились следы снега. – Нет, я тебе верю. Я слышал, что новый архиепископ пытается во всем подражать Томасу Бекету.
– Да, ему кажется, что между ними много общего.
На лице Джона Валье сверкнули белые зубы – из его груди вырвался смех, больше похожий на рык медведя.
– Надо надеяться, он не собирается окончить свои дни так же, как и Бекет.
– Поживем – увидим. Не нужно только недооценивать Джона Стратфорда. Он – настоящий «делатель королей». Эдуард обязан ему своей короной.
Некоторое время гость и хозяин сидели, молча глядя в огонь, но видели перед собой молодого длинноволосого воинетвенного короля – третьего по счету Эдуарда со времен Завоевания, и думали о жутких, кровавых событиях, приведших властолюбивого юношу на трон в возрасте четырнадцати лет, событиях, ведущую роль в которых сыграл Стратфорд.
Затем Джон произнес:
– Наконец король достойно вознаградил своего верного вассала, сделав его архиепископом. Должно быть, теперь он считает, что расплатился с ним сполна.
Роберт де Шарден еще раз криво усмехнулся:
– Королю никогда не избавиться от чувства вины, покуда он жив.
– Вздор! – энергично возразил Джон. – Он уже все забыл.
Роберт намеревался, как обычно, вступить в спор – всю жизнь он и его неукротимый соcед, более молодой, но столь же умный и острый на язык, как и он сам, вели долгие беседы и со знанием дела обсуждали события и темы дня, но теперь его остановил донесшийся с другого конца зала голос: «Господа, нас приглашают к столу».
К ним подошла Алиса Валье. Невысокая, изящная, с проказливым личиком эльфа, Алиса была прекрасной парой своему неистовому супругу. Вот и сейчас, радостно воскликнув: «Иди сюда, моя прелесть!», он элегантно подхватил и поднес к губам ее пальчики, одновременно обхватив и фривольно шлепая ее пониже спины другой рукой. Отмахнувшись от Джона, как от надоедливой мухи, Алиса обратилась к Роберту:
– Вы не сочтете невежливым, если мы покинем вас тотчас же после ужина? По правде говоря, я боюсь этих зимних ночей. К тому же завтра у архиепископа я хочу хорошо выглядеть.
Растянувшись в кресле, Роберт, улыбаясь, любовался ею. Ему всегда очень нравились ее вздернутый нос и причудливо изогнутые губы, так легко расплывающиеся в улыбке.
– Вы всегда прекрасно выглядите, – заметил он.
– Если бы только это было правдой!
Вcе с тем же невозмутимым лицом Алиса вновь стряхнула с себя назойливую руку мужа и, повернувшись, взглянула в тот конец зала, где на помосте возвышался огромный стол. Там, наблюдая за суетящимися слугами, стояла Маргарет де Шарден. На хмурившись, она сделала рукой нетерпеливый жест, призывая супруга наконец занять место во главе стола.
– Вы слишком увлеклись игрой. Боюсь, Маргарет сердится, – обратилась к хозяину Алиса.
Поднявшись, он наигранно вздохнул:
– Нынче это ее обычное состояние. Она переходит от зрелости к старости и испытывает вcе связанные с этим недомогания, приступы раздражения, жара и вcе прочее.
И действительно, подойдя поближе, Алиса обратила внимание на пылающее лицо и поджатые губы своей ближайшей подруги и соседки. Однако вихрем подлетевшего сзади Джона это ничуть не смутило.
– Вы – Ева-искусительница, Маргарет, – заявил он, поднося к губам ее руку и щекоча языком тонкие пальчики. – Когда вы гневаетесь, ваши глаза так сверкают, что вы снова кажетесь двадцатилетней.
Она ответила сердитым взглядом, но тут же смягчилась. Несмотря на свои сорок лет и намечающуюся полноту, Джон Валье продолжал оставаться неотразимо обаятельным. Польщенная, Маргарет улыбнулась и cела за стол, напротив нее разместилась Алиса. Только когда мужчины тоже заняли свои места, в зал торопливо вошли дети Маргарет: дочь Ориэль и сын Пьер.
Как обычно, глядя на них, Маргарет испытывала противоречивые чувства. Она знала, что должна благодарить Бога уже за то, что они живы, ибо семеро из рожденных ею десяти детей умерли при родах или в младенчестве. Однако вся ее привязанность сосредоточилась только на одном из выживших – ее первенце, Хэмоне. Даже сейчас, сидя за столом рядом с гостями, она замирала от счастья, вспоминая сладостное ощущение, которое испытала, впервые поднеся его к своей груди. О, Господи, как же она его любит! А теперь он уже взрослый мужчина, рыцарь и служит королю Эдуарду.
– … Ты простишь нас, мама? – прервал ее мысли странный, похожий на флейту голос Пьера.
Порой он тревожил Маргарет: что у него в голове, кто его друзья? Частенько Пьер брал лошадь и исчезал на несколько дней, а возвратившись, выглядел как-то необычно и никак не объяснял своего отсутствия. Даже гнев Роберта, обрушивавшийся на него после этих исчезновений, казалось, ничуть его не волновал.
При взгляде на Ориэль сердце Маргарет всякий раз начинало стучать сильнее. Нечасто бывает, чтобы женщина, которую с колыбели считали уродливой, произвела на свет такую красоту. Но ей, безобразной Маргарет де Шарден, это удалось. Конечно, она всю жизнь делала все возможное, чтобы выглядеть как можно лучше: подкрашивала губы, подводила глаза, румянила щеки, как когда-то научила английских женщин королева Элинор, и в чем они с тех пор преуспели. Кроме того, Маргарет всегда носила платья из ярких дорогих тканей и научилась особым образом покачивать бедрами и волочить за собой шлейф при ходьбе. Благодаря этому ей удалось заполучить в мужья Роберта де Шардена – наследника прекрасно го поместья, когда ей едва исполнилось пятнадцать.
Зато у Ориэль не было нужды прибегать к ухищрениям. По какой-то таинетвенной прихоти судьбы (поскольку Роберт тоже не отличался особой привлекательностью) дочь Маргарет от природы была одарена всем, чем только возможно. Золотые волосы, ниспадавшие ниже талии, стройная, точеная фигурка. Но даже если бы Ориэль была так же несчастна, как горбатый Бенджамин Баттон, на нес все равно бы заглядывались, потому что лицо ее, с глазами яркими, как лесные колокольчики, губами алыми, как ягоды рябины, и ресницами черными, как ночная тьма, было прекрасно.
Маргарет всегда старалась скрыть зависть, которую вызывала в ней красота дочери, чувство, причинявшее ей самой страшную боль. Вот и теперь, пытаясь сохранить бесстрастное выражение лица, она поинтересовалась:
– Где же ты была? Разве ты не слышала, как я звала вас?
– На веранде, любовалась закатом. Ох, мама, ты видела? Даже вода во рве казалась ярко-красной.
– Нет, – сухо ответила Маргарет, – я не видела. У меня были другие заботы.
Последовавшую за этим паузу нарушил Джон:
– Я видел. Закат был алый, как огонь, как кровь, как вино.
Благодарно кивнув, Ориэль подарила ему улыбку и, к своему ужасу, Джон почувствовал, как быстрее застучало его сердце. Он поспешно отвел глаза, но лишь для того, чтобы убедиться, как ему хочется еще раз взглянуть на нее. Джон впервые обнаружил, что дочь его друга может вызывать не только восхищение, но и желание. Пытаясь скрыть смущение, он вдруг выпалил:
– Пора искать тебе мужа, Ориэль.
Все удивленно посмотрели на Валье. Такие вещи вообще не принято было обсуждать, тем более за обеденным столом. Замужество дочерей означало сплетение имущественных, земельных и политических интересов и было постоянной заботой отцов, начиная с момента рождения ребенка. Все знали, что Ориэль вот уже несколько лет как помолвлена.
– Согласна, – неожиданно заявила Маргарет. – В возрасте Ориэль я уже была замужем и очень этому рада. А через год появился Хэмон.
– Ну, конечно, – промурлыкал себе под нос Пьер. – Как же нам не вспомнить про дорогого Хэмона.
Мать бросила на него уничтожающий взгляд, но увидев, что в арках появились слуги с деревянными блюдами в руках, решила промолчать. Однако Пьеру захотелось проявить остроумие, и он продолжил ту же тему, несмотря на то, что кто-то предостерегающе толкнул его ногой под столом.
– Мой брат – храбрый рыцарь, – сказал Пьер, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Он видел сражения в Шотландии, а теперь служит королю при дворе. Настоящий мужчина, с какой стороны ни взглянуть. Однако, оно и понятно – ведь он, матушкин первенец, намного старше нас с Орисль.
Алиса, мгновенно учуявшая подтекст в его словах, внимательно посмотрела на Пьера из-под подкрашенных бровей.
– Последуете ли вы его примеру? – спросила она. – Отправитесь ли и вы на войну в Шотландию?
Взмахнув рукой, слишком белой для мужчины и украшенной чересчур большим перстнем, Пьер уже приготовился ответить, но его остановил Роберт:
– Пожалуйста, хватит говорить о войне. Позволь те нам насладиться вкусной едой.
Все замолчали. На стол было подано разнообразное мясо, нарезанное так, чтобы его удобно было есть руками, огромный пирог с голубями, сквозь верхнюю хрустящую корочку которого торчали птичьи лапки, выдававшие его содержимое, студень из оленины и огромный кувшин вина.
Желая переменить тему, Роберт обратился к Алисе:
– Вы когда-нибудь видели нового архиепископа?
Личико эльфа расплылось в улыбке:
– Роберт, не издевайтесь надо мной. Как я могла его видеть, если всю жизнь провела в этой глуши? Да я такая неотесанная клуша, что даже путешествие в Лондон стало бы для меня главным событием в жизни.
Улыбнувшись, Роберт заметил:
– Думаю, он вам понравится. Он очень… сильный человек.
– И благочестивый?
– Кто может с уверенностью утверждать это об архиепископе!
Все засмеялись, и Джон сказал:
– Перестань заигрывать с моей женой. Ориэль смотрит.
Щеки девушки порозовели, и Алиса Валье в который раз удивилась, как же бедняжка Маргарет с ее толстым поросячьим носом и маленькими глазками под тяжелыми веками могла породить такую нимфу. Если бы Джон не уверил ее, что сам видел новорожденную, как только она появилась на свет, Алиса считала бы, что девочку подменили.
Стоило Ориэль покраснеть, головы всех присутствующих опять повернулись к ней. Наступившую тишину вдруг нарушила заунывная мелодия – это один из слуг заиграл на гитаре. Никаких других звуков не было слышно в обнесенном рвом замке Шарден.
Когда зимнее солнце достигло своей высшей точки в небесах, отряд, сопровождавший архиепископа Кентерберийского, выехал из леса и качал подниматься по крутому склону холма.
Первыми из-под сени деревьев показались рыцари в позвякивающих кольчугах, готовые защищать жизнь первосвященника тяжелыми мечами. Вслед за ними беспорядочной толпой ехали на лошадях монахи с выбритыми тонзурами в бесформенных коричневых одеяниях. Среди множества всадников нелегко было распознать того, кого все они были призваны охранять. Этот человек, Джон де Стратфорд, ехавший обособленно в середине кавалькады, был самым могущественным человеком в Англии после короля и теперь направлялся в свой замок в Мэгфелде.
Из-под капюшона малинового плаща посверкивали его глаза, цветом и прозрачностью напоминавшие горный хрусталь, а коротко остриженные седеющие волосы казались нимбом. В свои пятьдесят четыре года архиепископ оставался крепким, привлекательным мужчиной с руками ангела и телом… Однако не могло быть сомнений в том, что под маской его казавшегося невозмутимым лица с четкими, резкими чертами клокочут страсти, ибо история жизни Стратфорда была дикой, страшной, полной тайн и загадок.
Всадники достигли вершины холма и остановились. Начальник отряда – крупный мужчина с изуродованным шрамами лицом – приблизился к архиепископу.
– Вон там, милорд, – взмахнул он затянутой в латную рукавицу рукой. – Вот он, дворец Мэгфелд.
Стратфорд взглянул в указанном направлении. С поросшего кустарником высокого плато, где они находились, на много миль вокруг были видны квадраты полей, островки лесов и поблескивавшие извилины рек.
– Где? Там, справа?
– Да, милорд.
– Выглядит очень величественно. А эта лесистая долина слева от нас, полагаю, Бивелхэм?
– Совершенно верно, милорд. Владение Джона Валье.
– Какой здесь чудесный воздух, – заметил Страт форд.
Все с тем же невозмутимым выражением лица он разглядывал расстилавшуюся внизу живописную, пестревшую красками долину. Наблюдавший за ним начальник отряда пытался угадать, о чем думает этот молчаливый человек, о котором кто-то сказал, будто он возродившийся Томас Бекет. Однако ничего нельзя было прочитать в светлых, немигающих глазах, и через некоторое время рыцарь осмелился нарушить молчание:
– Если не возражаете, милорд, пора трогаться. Через час вы будете в замке.
– Сейчас, еще одну минуту.
Взгляд архиепископа вновь заскользил по Бивелхэмской долине.
– Говорят, где-то здесь у святого Дунетана была кузница, где он предавался своему тайному увлечению – работе с металлом. Вы знаете, где она?
– Нет, милорд, от нее уже давно не осталось и следа.
– Жаль. И вряд ли удастся найти место, где она стояла?
– Боюсь, что так, милорд.
Рыцарь вновь занял свое место во главе колонны и, высоко подняв руку, крикнул: «Вперед!» Отряд начал спускаться вниз, оставляя слева красивую долину и направляясь через лес к селению Мэгфелд.
Архиепископ Кентерберийский никак не мог понять, зачем понадобилось Дунетану Гластонекому, архиепископу и могущественному вельможе при дворе саксонеких королей, построить замок, церковь и кузницу в этом заброшенном и отдаленном уголке. Однако оставалось фактом, что признанный впоследствии святым царедворец поступил именно так. Впрочем, теперь, спустя почти триста пятьдесят лет после его смерти, здесь не осталось ничего из первоначальных деревянных построек. Каменный дворец начали строить при архиепископе Бонифации, продолжили при его преемниках и закончили лишь при архиепископе Рейнольдсе девять лет назад, в 1324 году.
Испытывая некоторое волнение, Стратфорд проскакал по булыжнику подъездной дороги и с легкостью, вполне объяснимой для человека сухощавого телосложения, выпрыгнул из седла.
Замок был очень высоким: западная башня достигала шестидесяти футов, основная часть здания была трехэтажной. Красивые окна и изящные арки, создающие ощущение торжественной величественности здания, произвели на архиепископа огромное впечатление. Испытывая радость и воодушевление, Стратфорд впервые переступил порог своей новой резиденции. Полы его малинового плаща развевались под порывами зимнего полуденного ветра.
Как только архиепископ показался в дверях, все ожидавшие его слуги опустились на колени. Стратфорд поочередно обошел всех, позволив каждому поцеловать свою руку. В полумраке засверкал огромный перстень Кентербери, надетый поверх перчатки архиепископа.
– Да благословит вас Господь, – произнес он, перекрестив их, и, склонив голову, начал подниматься по широкой каменной лестнице.
Прибывшие с ним монахи уже хлопотали внизу, распаковывая багаж. Шедший впереди домоправитель, почтительно указывавший Стратфорду дорогу, провел его через две комнаты, каждая из которых была больше предыдущей, и ввел в третью, самую красивую и величественную. Это был просторный зал, простиравшийся с запада на восток вдоль всего внутреннего дворика. Через высокое западное окно комнату заливало золотисто-алое сияние заходящего солнца, казавшегося багряным шаром.
Но Джона Стратфорда в этот момент интересовало только одно, и он спросил:
– Бекет спал в этой комнате?
Домоправитель смутился:
– Нет, милорд, считается, что в то время еще не было этой комнаты. Однако северной стене, гардеробной и малой часовне уже больше ста лет, так что, по-видимому, они существовали уже во времена святого Томаса.
Архиепископ не ответил, на его лице появилось выражение странной холодности. Домоправитель подумал, не туговат ли его новый хозяин на ухо.
– Это все, милорд?
– Да, пока все, – тут же отозвался архиепископ. – Но, Веврэ…
– Слушаю, милорд?
– Сегодня вечером, когда стемнеет и пиршество будет в самом разгаре, к заднему крыльцу доставят человека и передадут на ваше попечение.
– Человека?.. – непонимающе повторил управляющий.
– Вот именно. – Архиепископ отвернулся и, сняв перчатки и плащ, бросил их на кровать, стоявшую напротив очага.
Стоя спиной к домоправителю, он добавил:
– Я хочу, чтобы вы заботились о нем, выделили ему комнату. Пусть это будет небольшое помещение, но обязательно отдельное.
Веврэ кашлянул в кулак.
– Не будет ли бестактностью с моей стороны, милорд, спросить, кто этот человек?
– Будет. – Резко развернувшись, архиепископ бросил на домоправителя тяжелый взгляд. – От вас требуется только, чтобы вы обращались с ним так же заботливо и уважительно, как со мной. Это понятно?
– Да, милорд.
Домоправитель низко поклонился, но в уме его уже роились все слышанные раньше слухи и сплетни.
– И вот что, Веврэ…
– Милорд?..
– Я не хочу, чтобы кто-нибудь из гостей его видел. В ваших интересах выполнить все, как я прошу.
– Разумеется, милорд. Желаете ли вы, чтобы я сообщил, когда джентльмен уже будет здесь?
– Обязательно, но потихоньку.
Выходя, управляющий бросил последний взгляд на сухощавую фигуру архиепископа, неподвижно за мершую у окна, сквозь которое виднелось прячущееся за темную громаду леса солнце.
Замок готовился отмстить прибытие нового хозяина: как того требовал старинный обычай, крестьяне принесли в замок вино и продукты. Поздним вечером этого же дня, увидев, какие приготовления сделаны для торжественного пира, который он устраивал в эту ночь в большом зале замка для своих соседей, архиепископ пришел уже совершенно в другое настроение.
Посреди зала стояла раскаленная докрасна жаровня, на ней громоздились специально доставленные из леса поленья и ветки. В запахе дыма, который поднимался от очага кверху, к деревянному потолку, опирающемуся на три гигантских арки, и выходил наружу через специальное отверстие, можно было различить ароматы всех пахучих пород деревьев, растущих в этой местности. Запах этот был таким мощным и приятным, что ни один из прибывающих гостей не упустил случая немного постоять возле жаровни и насладиться им, прежде чем пройти дальше, к возвышению в конце зала, где сидел новый архиепископ, облаченный в пурпурную рясу. Каждый из гостей прикладывался к протянутой для поцелуя белой руке с перстнем.
На столах уже стояли глиняные кувшины с вином, темная густая жидкость в них тускло мерцала, отражая свет от пылающих факелов. Все это – тепло, яркие огни, высокие колонны, украшенные изящной резьбой, блеск серебряной посуды – создавало весьма уютную и притягательную картину.
Самым первым гостем, явившимся на пир и поспешившим преклонить колени перед архиепископом, был Роберт де Шарден. Облаченный согласно требованиям этикета в темно-зеленое, отделанное кротовым мехом одеяние, он тем не менее выглядел довольно неприметно, в то время как стоявшая позади него Маргарет была разодета и накрашена столь пышно и ярко, что в первый момент показалась Стратфорду хорошенькой. Сразу вслед за ними появились Пьер и Ориэль, причем брат был одет весьма нарядно, а его сестра неожиданно скромно: в простое темно-синее платье. Однако ее красота сразу приковала внимание архиепископа, не ожидавшего встретить такое чудо в уединенной и непримечательной деревушке, спрятавшейся в глуши лесов Суссекса. Значит, есть в этой местности нечто, способствующее появлению и красоты, и силы, заключил архиепископ, глядя на склонившихся перед ним Джона Валье из Глинда и его миловидную изящную жену, которые также не были исключением из этого правила. Они извинились за отсутствие старого сэра Годфри – отца Джона, который был уже слишком слаб и немощен, чтобы выезжать из дому, даже ради архи епископа.
Не успели они занять свои места за стоящим на возвышении столом, как появилась следующая гостья, очень высокая и неуклюжая, выглядевшая весьма экстравагантно, несмотря на платье с длинным шлейфом из очень дорогой ткани и золотую сетку, покрывавшую ее волосы. С первого взгляда архиепископ распознал в ней богатую вдову.
Когда она подошла поближе, он увидел, что не только фигура, но и лицо ее с блеклыми близорукими глазами, крупным некрасивым ртом и уродливо торчащими вперед огромными зубами весьма непривлекательно. Несмотря на это, Джулиана де Молешаль, по-видимому, считала себя обаятельной. Глупо и самодовольно улыбаясь, она рухнула перед прелатом на колени и проблеяла:
– О, милорд!
Стратфорд торопливо отдернул пальцы от ее рта, но обнаружил что его рукой тут же завладел какой-то молодой человек.
– Мой сын Джеймс, – представила Джулиана.
Бедняга был очень похож на мать, но его лицо к тому же было густо покрыто пятнами и прыщами. Пробормотав себе под нос нечто неразборчивое, Стратфорд поспешил перенести внимание на других гостей.
Не прошло и получаса, как все состоятельные жители окрестных селений – Бивелхэма и Мэгфелда, – уже расположились на предназначенных для них местах. Чести сидеть на возвышении рядом с архиепископом удостоились сэр Джон и Алиса Валье, а также Роберт и Маргарет де Шарден. За нижними столами разместились семьи менее важных гостей: Пети, Каде, Камден, а также Агнес де Вотре, Петер Гуло, Адам де Русден, Николас ле Мист, Томас Ред и Лорене де Ванборн. Двое опоздавших, Изабель де Бэйнден и ее муж, заняли места около самого помоста.
Стратфорд услышал, как Джулиана де Молешаль шепотом обратилась к своему сыну:
– Должно быть, она все-таки ведьма. Никто не может так выглядеть в шестьдесят лет, не прибегая к колдовству.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?