Читать книгу "Три твоих имени"

Глава 3
Рассказывает Миха Симонов

Я однажды по телеку видел смешную передачу. Называлась она не то «Крыша дома», не то «Семейный очаг» – не помню. Показывали там всяких певцов, писателей, как у них дома все устроено, какие дети, собаки, как на кухне самовар стоит и как они чай пьют и про свое житье рассказывают.

Самовар у нас с мамкой тоже был, только им никто не пользовался, сувенирный самовар, весь расписанный под хохлому. Ей подарили на работе на юбилей, когда ей тридцать лет исполнилось. Мы тогда хорошо жили с мамкой: я в школу ходил, в третий класс, мамка работала, возвращалась в шесть часов, а я уже все уроки сделал, и мы ужинать с ней садились. Потом стал в гости дядя Антон приходить. Потом смотрю – он уже каждый вечер ходит, и мамка говорит, мол, пусть он у нас поживет, нам веселее, а ему жить негде. Я, в общем, был не против, потому что дядя Антон ко мне с разговорами не приставал особо, все больше у мамки в комнате торчал, даже телевизор на кухню не выходил смотреть.

А потом мамка под машину попала. Я про это не люблю вспоминать. Ну, я тогда думал, что мы с дядькой Антоном вдвоем останемся, да не тут-то было: оказывается, он может остаться жить в нашей квартире, а я не могу, потому что он мне никто. Я плакал, как дурак, просил его, чтоб он меня оставил с собой жить, но он говорил, что никак не получится, что он мне чужой, мол, никто ему меня не отдаст.

Я уж потом узнал: врал Антон мне. Мать его в квартиру прописала, и он мог бы опекунство оформить, да не захотел.

Ну, в детдоме тоже жить можно, живу же вот, не умер до сих пор. Когда мне восемнадцать лет исполнится, домой вернусь, квартира все равно моя осталась.

Так вот про передачу. После того как там певец чаи погонял, стали показывать всякую мелюзгу. Из дома ребенка. Мол, смотрите, какая милая деточка и очень-очень хочет маму и домой. Ну, такие мелкие, наверное, еще и не понимают, чего они хотят. А потом начали показывать тех, кто постарше. Вот тут уже ржачка началась. Смотрю, показывают парня моего возраста, бугай такой, натурально. И рассказывают, какой он хороший мальчик, увлекается футболом и очень хочет маму и папу, домой хочет.

Нет, домой, конечно, многие хотят. Только не просто домой, а в хорошее место. Кому охота в какую-нибудь дыру с кем попало ехать.

Вот если найти родителей таких, чтоб все в порядке было, чтоб одежду покупали нормальную, комп, телефон хороший, дорогой. А всякая голытьба – нафиг сдались такие мамы и папы.

В том месяце приезжали к нам студенты, концерт устраивали. Студенты, они всегда на нас как на зверушек смотрят. Конфеты привозят мешками, наши мелкие рады стараться – налетают как мартышки, рвут у них из рук: миг – и все по полу разлетелось. А у студенточек на накрашенных ресничках слезки. Ах, бедные голодные сиротки, без конфеток живут, ах-ах, кап-кап, хнык-хнык.

И вот одна такая, Олей ее зовут, подошла ко мне знакомиться.

Это у них задание: познакомиться с ребенком, составить портрет, потом отчет написать. Я про это не знал, мне Оля объяснила. Когда мы уже подружились. А сначала эта Оля себя как дура повела.

Она мне говорит:

– Тебя Миша зовут?

– Ну, – говорю.

Она у себя в блокнотике пометила что-то и дальше спрашивает:

– Миша, а ты хочешь жить дома, чтоб у тебя были мама и папа?

Ну я ей понятными словами и объяснил все. На кой, говорю, мне ваша мама и папа, мне и так хорошо. Деньги лучшие мама и папа на свете. Денег, говорю, дай, Оля. Или чо там у тебя есть? Вон, телефончик у тебя ничего, подари телефончик?

Словом, в тот раз не получилось у нас разговора, но Оля эта все равно приезжала к нам каждую неделю и все пыталась со мной разговаривать. Я сперва думал – для отчета (про отчет по педпрактике она мне на третий раз рассказала, и я ее пожалел – ответил ей на все вопросы, которые были нужны), а потом спрашиваю ее:

– А ты отчет сдала уже?

Оказывается, сдала. Зачем тогда ездит?

Наши пацаны ржать начали: влюбилась в тебя студенточка, говорят. Всякие гадости начали придумывать. А ничего подобного, у меня просто такая особенность есть – я часто с девчонками дружу. Они мне доверяют, как подружке какой.

Вот с Настькой из соседней группы дружу. Вернее, днем-то нас никто вместе не видит, а вечерами мы ходим курить за территорию. У нас вокруг детдома парк, за парком трамвайный тупик, там конечная остановка трамваев, вот там мы и сидим на остановке. Народу почти нет, до конечной никто не ездит. А если дождик, то остановка под крышей – удобно.

Настька отличница, староста группы, на нее никто не подумает, что она курит. К ней как принюхаются, она всякий раз объясняет, что просто с пацанами стояла разговаривала, надышалась. Пацанов у нас за курение уже устали гонять, особо никто не старается.

А Олька просто так ездит. Она еще у мелких взялась кружок вышивки вести, так что мы с ней по субботам полчаса поболтать успеваем и все.

Но однажды она к своему вопросу про пап и мам вернулась.

Только ничего нового я ей ответить не могу.

У нас сейчас новая мода появилась.

Селяне.

За последний месяц шестой раз приезжают.

Говорят, что если они сироту к себе берут, то им денег платят много, на это вся семья может кормиться. Да и работать сирота может. Это в городе делать нечего, только в школу ходить, а на селе все время руки нужны.

Первая тетка пришла, помнится, – весь детдом сбежался смотреть. Какая-то серая вся, в плаще черном, в платке, старая. Сапоги резиновые в грязи. Видимо, добиралась долго, откуда-то из района.

Приехала она конкретно за братьями Горушкиными. Старшему десять, младшему девять лет. Они у нас такие тихие мужики, воды не замутят. Их к директору позвали, видимо, спрашивали, поедут они с новой мамкой или нет.

Мы все их ждали. Братья вышли молча. Младший потом говорит:

– Я не хочу.

А старший ему по затылку съездил:

– Повыпендривайся у меня еще. Сказал, поедем, значит, поедем.

Уехали Горушкины. Даже письмо потом написали в свою группу. Мол, живут хорошо, мама хорошо, школа хорошо, деревня хорошо, всем привет.

А потом эти селяне повалили толпой. То ли из горушкинской деревни (может, посмотрели, какие наши Горушкины тихие, работящие, тоже себе сироток захотели), то ли из других каких мест.

Олька мне объяснила, что по местному телевидению выступала какая-то главная по сиротам тетка, рассказывала, как это здорово, взять в дом сироту. Мол, можно не навсегда брать, не в дети, а как бы понарошку. Но все равно будешь дома жить, не в детдоме.

А этого уже не все и хотят. Это мелким хочется, чтоб в лобик целовали и сопли утирали. А когда ты уже взрослый человек, то хочется свободы больше. Черт его знает – где ее больше, это как попадешь. С одной стороны, домашние делают что хотят, везде ходят и обедают не по расписанию. С другой, родители могут попасться всякие – как вцепятся, например, в учебу или в курение, зубы не разожмут.

У Настьки вот матери вообще не было, она отказная. Уж не знаю, что там у Настькиной родительницы было в жизни, а только, как рассказали Настьке, она сбежала прямо из окна роддома, в чем была. Не нужна Настька ей. Ну хорошо, хоть не убила, не бросила где-то в мусорку, а то у нас и такие есть, кого бросили.

Так что Настька домой не хочет. Говорит, что не хочет.

И я не хочу. Наверное. Во-первых, я мать хорошо помню. Во-вторых, старый я уже. Пусть малышей берут, у них вся жизнь впереди.

А я в жизни знаю, чего хочу. Я хочу врачом стать. Нет, ну, конечно, сразу после детдома поступить не получится, мне знаний не хватит, это я хорошо понимаю. Тогда сперва можно пойти в медучилище, стать медбратом.

Надо мной тут пробовали отдельные дураки смеяться, что я буду медсестрой, укольчики делать. А почему медсестрой – медбрат, нормальная работа.

Я однажды в двенадцать лет в больницу попал. У меня сердце заболело. Сперва я даже не знал, что болит, я не очень-то тогда разбирался, где сердце, где печенка. Это теперь я анатомию знаю хорошо. И вот я там лежал, и все в палате очень боялись, что будут делать какое-то зондирование. Прямо ужасы про это рассказывали: в вену запускают иглу, и она идет к самому сердцу, и колет в сердце лекарство. И что у некоторых доходит, а некоторые прямо тут и помирают, если у них вены тонкие. И вот одному пацану, Васькой его звали, вдруг приходят утром и говорят: сейчас будем зондирование делать. Он как заорет! Медсестры бегают, но ничего сделать с ним не могут, одна подошла со шприцем, Васька ногой наподдал так, что все в потолок улетело. На него уж и кричали, и уговаривали – он под кровать забился и вопит оттуда, что лучше умрет, а не дастся.

И тут пришел молодой парень. Не знаю, кто он был, то ли медбрат, то ли просто студент. Я его никогда не видел. Пока все медсестры, как куры, кудахтали над пустой Васькиной кроватью, этот парень спокойно прямо в халате полез к Ваське под кровать. И о чем-то там с ним поговорил. Минут через десять вылез Васька и сказал, что он согласный, но чтоб укол ему делал вот этот. «Этот» и сделал, потом Ваську на каталку переложили, а через пару часов вернули к нам назад, бледного, но живого и веселого.

Так что медбратья в медицине очень нужны, ведь там бабье царство, а не каждому хочется… ну, вы же понимаете, в медицине всякое бывает.

А уж после медучилища я и врачом могу стать.

Лариса Сергеевна, наша медсестра, мне так и сказала: сначала, мол, даже санитаром можно поработать, а потом уже медбратом, а потом врачом. Путь не быстрый, но надежный, если хочется – дойдешь до конца.

Я с Ларисой Сергеевной дружу. Она мне объясняет всякое про лекарства, какое от чего, и уколы научила делать, правда, я их делал не в человека, а только в подушку, я же еще маленький, человека мне доверить нельзя. Но если что-то случится, я и в человека смогу сделать, точно.

Еще я Ларисе Сергеевне помогаю санчасть убирать: медпункт и изолятор. Там полов много, надо, чтоб нигде ни пылинки не было, это же санитарные нормы.

Лариса Сергеевна меня чаем иногда поит, говорит, что я хороший помощник. И про свою жизнь рассказывает.

У нее семья – муж, сын, только сын уехал куда-то далеко, и вот, говорит она, ей одиноко.

Я иногда думаю, что хорошо бы Ларисе Сергеевне взять себе ребенка, только, наверное, не маленького, а такого… побольше, чтоб уже помогать мог во всем. Не меня, конечно, я уже старый, ну а кого-нибудь еще.

Я тоже помогать мог бы, но меня не возьмут, я знаю.

Вчера к вечеру я вдруг замерз. Так холодно стало, и захотелось мне лечь, полежать. Кто-то до меня дотронулся и говорит, как обычно говорят: «Да ты весь горишь!».

Довели меня до Ларисы Сергеевны, она мне градусник поставила – температура тридцать восемь и восемь, и еще растет.

– Ложись-ка, – говорит она, – в изолятор, вот тебе таблетка, закрывай глаза, постарайся уснуть. И все одеяла на меня собрала – с четырех кроватей, чтоб мне теплее было. А только мне все равно холодно, лежу я под этими одеялами и трясусь.

А Лариса Сергеевна домой не уходит, говорит:

– Посижу пока что тут, подожду, чтоб тебе лучше стало. Миш, как ты там? Ми-и-иш?

А у меня нет сил ответить, я лежу, глаза закрыл, холодно мне.

Она заглянула, видимо, подумала, что я заснул.

И в этот момент пришла к ней директорша наша.

Сели они чай пить, разговоры вести, я то слышу, то проваливаюсь непонятно куда. Получается, подслушиваю, ну да Лариса Сергеевна знает, что я за стенкой, так что ничего секретного пусть не рассказывают друг другу.

И вдруг директор говорит:

– А по поводу ребенка, Ларис, я думаю, тебе усыновлять не надо.

– Что это так, почему же мне – и не надо?

– А зачем тебе? Оформляй-ка ты патронат, тебе же денежка не лишняя. Будешь считаться воспитателем детдома, а ребенок у тебя будет дома жить. Тут и стаж педагогический, и выплаты все, и пенсионные, а, кстати, ребенку тоже все от детдома будет полагаться – одежда там, канцтовары. И никакой волокиты с судами. Договор заключаешь, и готово. А то не понравится тебе приемыш – назад разусыновлять трудно. А договор – что? Другой заключишь.

– И то верно, – говорит Лариса Сергеевна, – так удобнее. Только кого бы мне взять?

В этот момент у меня внутри как будто что-то переключилось. Я мерз-мерз, а тут меня моментально в жар бросило. Я подумал: вот бы меня она взяла. Я ведь помогать уже во всем могу, и это же патронат, как бы просто дружба такая, помощь, не совсем в дети. Просто будет Лариса Сергеевна не только медсестрой, а вроде как бы моим воспитателем, и жить я буду дома. У нее дома. Муж у нее, она рассказывала, хороший мужик. Я и ему помогать буду, если там на даче что, копать или приколачивать.

А директорша продолжает:

– Бери новенькую, Новак эту. Девка тихая, послушная, и хозяйственная – я заметила, у них в комнате чисто, старшие на нее не жалуются, говорят, аккуратная. И с девочкой тебе все же полегче будет, не пацана же переростка брать.

– И то, – опять говорит Лариса Сергеевна. – Давай оформлять, завтра с утра прямо.

Пошуршали они еще чем-то, поболтали ни о чем, ушла директорша.

А Лариса Сергеевна зашла ко мне:

– Спишь?

– Нет, – говорю.

– Что-то голос у тебя совсем осип, Миха, – озабоченно говорит Лариса Сергеевна. Лоб мне потрогала и вздохнула.

– Падает у тебя температура, слава богу. Давай замерим.

– Да я уж замерил, – говорю. И градусник вытаскиваю. Тридцать семь и пять. Намного лучше, чем было.

– Ну и хорошо. Лежи, дружочек, выздоравливай, я завтра пораньше утром прибегу, посмотрю, как ты тут. Простуда это у тебя, простуда.

И ушла.

Я одеяла откинул – жарко мне стало.

И пошел в медпункт. Снаружи он запирается на ключ, но дверь между изолятором и медпунктом открыта.

Там у Ларисы на столе в стакане с фурацилином (эта такая желтая жидкость, обеззараживающая) стояли градусники.

Шесть штук.

Я всем шести отломал головы. Ртуть разбегалась смешными шариками по стеклу на столе, я еще поиграл с ними немного, сгоняя мелкие капли в одну большую. Последним градусником я порезал палец.

Ну и фиг с ним. Порез зализал и из изолятора ушел к себе в комнату.

Температура нормальная – нечего мне тут делать.

Глава 4
Рассказывает Анна Николаевна

Мартин был крысой. Большой серой крысой с розовым хвостом. Домашний, очень спокойный и приветливый, Мартин жил у меня уже год. Срок жизни крыс – года два, поэтому Мартин был в самом расцвете своей крысиной красоты.

Мысль принести Мартина в школу пришла мне поздно ночью, когда я лежала без сна и таращила глаза в потолок. Мне было страшно.

Я боялась завтрашнего дня.

Хотя вообще-то я детей не боюсь.

Бабушка у меня была мастером на фабрике, а вот мама стала учительницей химии. И для меня она хотела, чтоб я дальше нее пошла. А куда дальше – в завроно?

Говорят, что дети циркачей растут на манеже, в песке, а дети учителей – под партами. Это правда, пока мама работала, я часто сидела у нее в маленькой комнатке за кабинетом, которая называлась «лаборантской». Там стояли высокие, под самый потолок, шкафы и хранились всякие неопасные химикаты. Опасные химикаты школе не полагались. Это было золотое время – меня не удалось устроить в фабричный садик, и я все дни проводила в школе. На перемене со мной возились большие девочки, а я считала, что я-то точно главнее их всех – моя мама учительница.

Теперь учительница – я. У меня двадцать пять детей, 3 «б» класс.

Ну, если совсем точно – будет, с завтрашнего дня.

Не знаю даже, что сказали детям про замену.

Я с самого начала хотела пойти в эту школу работать, но мне отказали – свободных мест нет.

– Ну и ладно, – сказал Севка, мой муж. – И отлично. Сиди дома. Давай ребеночка заведем или сразу трех. Далась тебе эта школа.

Ну а через месяц мне позвонили и спросили – как дела?

Дела мои были хорошо, ребеночка никакого я еще не планировала, несмотря на Севкины мечтания, и – так удачно – сидела дома и нигде не работала.

Ольга Ивановна, учительница, которая два года вела бэшек и уже отработала сентябрь третьего класса, неожиданно решила все бросить и уволиться.

Директор с возмущением рассказала мне всю историю:

– Это неслыханно, я такого никогда еще не встречала. Представляете, она пришла и заявила, что разводится и уезжает в этот… как его… В Сыктывкар. Или в Саранск. Или в Сарапул. Не помню, но, словом, я этот город на карте еле нашла.

Я улыбнулась. Даже наш большой город многие жители Москвы или Питера (я это точно знаю) с трудом находят на карте. Городок, из которого я родом, не на всякой карте обозначен. А Сыктывкар, к примеру – это же нормальный город.

Я люблю географию и знаю, где находится Сыктывкар. Даже знаю, где Эйяфьядлайёкюдль.

– У нее, видите ли, новая любовь, новая семья в этом Сыктывкаре или Саранске, она увольняется и не слушает никаких доводов, – продолжала директор. – А у меня двадцать пять детей остаются без учителя.

Анна Николаевна, дорогая, если вы бы согласились…

И я тут же согласилась.

И вот теперь лежу, смотрю в потолок, и мне страшно. Севка давно уснул рядом, пробормотав мне сонно: «Не боись, малыш, все будет путем», а я лежу и боюсь.

Сами подумайте, эти дети наверняка любят свою прежнюю учительницу. Все дети обычно привязаны к первому учителю, пусть он даже настоящий крокодил. Когда в крокодиле проглядывают человеческие черты, дети, в которых крепко сидит стокгольмский синдром, любят крокодила хотя бы за эти крохи человечности. Ну а если первая учительница вовсе не крокодил, а человекообразное существо, то любовь и привязанность цветут пышным цветом. По крайней мере, нас так учили на лекциях по психологии.

Интересно, рассказали детям про Сыктывкар? И про причины того, почему вместо любимой или как минимум привычной Ольги Ивановны появится не ведомая никому Анна Николаевна?

По-хорошему стоило бы познакомиться с этой Ольгой Ивановной, расспросить про класс, сориентироваться, но… говорят, ее уговаривали до последнего момента, а потом у учительницы уже свистел паровоз и передать дела толком было некогда.

Вот так и выйдет, что в глазах детей я окажусь страшной узурпаторшей, чудовищем, пожравшим любимую Ольгу Ивановну и обернувшимся их новой учительницей.

Новенькой быть всегда страшно, а новенькой учительницей страшно вдвойне, уж поверьте мне – я поняла это нынче ночью, лежа без сна.

И тут мне в голову пришла гениальная мысль про Мартина.

Я возьму с собой Мартина, и он отвлечет детей попервоначалу, а там мы потихоньку познакомимся, и…

Еще надо принести с собой карту России и показать детям Сыктывкар. И может быть, мы напишем письмо Ольге Ивановне, хотя как я узнаю ее адрес – это вопрос.

Мартин уже спал в своей клетке – я тоже уснула, успокоенная. План завтрашнего дня у меня был.

Сейчас, когда со дня нашего знакомства прошел уже месяц, я могу сказать, что идея взять Мартина была очень правильной. Конечно, в тот первый день все наше расписание полетело в тартарары и не было у нас никакого там русского языка, математики, окружающего мира. А было что-то одно, перемешанное в невообразимую кучу. Я на ходу сочиняла им задачки про крыс и крысиный корм, про зоомагазин, про клетки и кормушки. Мы написали письмо Ольге Ивановне, причем почти каждый начинал письмо рассказом взахлеб «к нам пришла настоящая крыса». Представляю, что подумает про меня их бывшая учительница.

Дети не отходили от клетки с Мартином целый день, а после занятий я дала самым отличившимся на уроках подержать Мартина в руках.

И вот когда уже все разошлись, я увидела, что в самом конце класса осталась одна девочка, она возилась со своим портфелем и нарочито не торопилась.

Я не сразу запомнила, как кого зовут в классе, но эту девочку забыть было нельзя. На втором уроке, когда мы уже написали письмо бывшей учительнице, я устроила урок развития речи. Каждый вставал и говорил что-нибудь о себе. А все остальные должны были дополнить его характеристику непременно хорошими прилагательными. Умный, смелый, честный, сильный, добрый, смышленый, веселый, справедливый, интересный, творческий – мы выписывали прилагательные на доску, и я потихоньку знакомилась со своим классом.

Эта девочка встала, когда до нее дошла очередь, и сказала:

– Меня зовут… – и замолчала. В классе зашушукались, засмеялись, но девочка посмотрела на них с каким-то королевским спокойствием и продолжила:

– Раньше меня звали Рита. Теперь мама зовет меня Марго. Это такая королева была. Моя мама – медсестра, она умеет спасать людей. И меня тоже учит. Если у кого потечет сильно кровь, то надо наложить жгут, и тогда человека можно спасти. Еще у меня есть папа. И еще у меня есть старший брат, только он учится в другом городе. Еще у меня есть… – она замолчала, потом неожиданно прибавила:

– Я хочу быть медсестрой, как моя мама.

И села.

Так что королеву Марго не запомнить было невозможно.

– Как же мне звать тебя, – обратилась я к копошащейся на задней парте девочке, – Марго, Рита или Маргарита?

– Марго меня зовет только мама. А вы можете звать Маргаритой, – ответила девочка. – Я знаете, зачем осталась?

– Нет, не знаю.

– Я вашу крысу хочу посмотреть. А то все облепили клетку, толком не разглядишь ничего.

– А тебе разве не надо домой торопиться… или на продленку?

– На продленку я не хожу, я к маме на работу хожу, но торопиться мне не надо, мама не будет волноваться, – сказала Маргарита.

Она подошла к клетке, не спросив разрешения, открыла ее и достала Мартина. Мартин, измученный целым днем шума и гама, тут же попытался залезть к ней между плечом и ухом, спрятаться в густых рыжих кудрях.

– Знаете, я раньше жила в деревне, там тоже были крысы. Только их никто в клетках не держал, а наоборот, все ненавидели и травили. Ядом. Яд такой был – как красненькие ягодки, нам все время говорили, чтоб мы его не ели.

– Кому – вам?

– Нам… с сестрой, – ответила Маргарита. – В деревне крысы были противные, я никогда не держала крысу в руках. А ваш Мартин, он хорошенький, почти как котеночек!

– Я его очень люблю. Жалко, что живут крысы недолго.

– Да? – огорченно спросила Маргарита. – А сколько?

– Обычно года два, редко кто больше.

– А Мартину сколько?

– Ему годик.

– Середина жизни, – вздохнула Маргарита. – Значит, он еще поживет, целый год – это же очень много.

Я молча улыбнулась. Надо было, наверное, завести собаку – они живут лет пятнадцать. Я думала, что, когда Мартин будет старичок, эти дети будут заканчивать четвертый класс, и вдруг представила себе тот день, когда я приду в свой – уже любимый – класс заплаканная и расскажу, что Мартин умер. И они будут меня утешать, вот эти сегодняшние дети.

Когда Маргарита ушла, я занялась тем, с чего, будь мое вступление в должность учителя не столь скоропостижным, надо было начинать знакомство с классом: читать личные дела.

Маргарита Новак.

Костя Березин.

Сережа Курочкин.

Витя Егоров.

Четверо детей из моего 3 «б» были детдомовцами. Надо же, я ничего такого не заметила днем. Маргарита вообще сказала – мама у нее медсестра.

Потом я поглубже залезла в документы и поняла.

В случае проблем с мальчиками следовало звонить директору детдома, а вот у Маргариты и правда была мама – патронатный воспитатель. Что это такое, я не знала, но очень надеялась разобраться на ближайшем родительском собрании.

Я люблю октябрь. Еще не так темно, как в ноябре, и обычно не холодно, а стоит самая настоящая осень: листья летят, дожди идут, иногда солнце пригревает, напоминая, что лето было совсем недавно.

Родительское собрание в начале октября у нас было внеплановое. Обычно их проводят в начале года и перед каникулами, но раз у детей сменился учитель – и мне надо познакомиться с мамами-папами, и им любопытно посмотреть на меня, чтобы понять, с чем меня едят. Тут уже Мартина на подмогу не призовешь, так что я снова не спала полночи, репетировала речь перед родителями, а когда уснула, провалилась в кошмар: снилось мне, что собрание началось, а я на него опаздываю, а потом, что началось, а я не могу сказать ни слова, а потом опять – что началось, а никто не пришел и я стою одна в пустом классе и плачу.

К утру я пережила все ужасы, которые только могли со мной случиться, и проснулась настолько измученная, что реально бояться у меня уже не было сил.

Родители отнеслись ко мне вполне приветливо. Они больше хотели узнать, какие у меня будут требования к классу да сколько собирать на новые занавески и туалетную бумагу.

При перекличке, когда я назвала имя Вити Егорова, поднялась невысокая женщина и отрекомендовалась «воспитателем третьей группы»:

– Все они трое у нас в группе, так что я за троих тут, – улыбнулась она.

А на фамилию Новак поднялась высокая дородная женщина с внушительной прической и широкими плечами.

Она не стала ничего уточнять, просто кивнула и села на место.

Уточнить решила я. После собрания.

– Ну да, мамой она меня зовет, – весело рассказывала мне приемная мама Маргаритки. – Хорошая девчонка, я ее недавно к себе взяла. Но нет, я ей не мама, конечно, так-то. Да вы знаете, они ж там в детдоме всех мамами зовут, они и воспитателя любого могут мамой назвать. Матерей-то нет рядом, а им же хочется. Вон на самоподготовке то и дело: «Мам, у меня задача не получается» – и не глядит толком, кто из воспитателей сидит, чья смена – все равно мам да мам. Ну а в нашем-то случае… я не против, пусть зовет мамой, не по имени же отчеству ей обращаться.

– А что она любит, что она дома делает в свободное время? – пыталась узнать я.

– В кружок она ходит в детдоме, вышивальный, вышивает крестиком, красиво у нее получается. Да она ж аккуратистка у меня, если одну помарку или ошибку на странице сделает – все, страницу долой и реветь! А потом губу закусит и все переписывает.

– Ох, не надо от нее этого требовать, помарка – это же не страшно, – всполошилась я, представляя, сколько же часов Марго тратит на домашние задания.

– Да, Анна Николавна, миленькая, кто ж ее заставляет-то. Она ж тихая-тихая, а упрямая как я не знаю кто.

А начнешь ругать – губы сожмет, замолчит и лицо делается нездешнее. Но это у них у всех, у детдомовских, такая привычка.

– Да ведь она уже не детдомовская, – робко напомнила я.

Лариса Сергеевна как-то тяжело вздохнула:

– Ну да, не детдомовская, это конечно. А все же…

Так и началась моя работа в 3 «б» классе. Маргаритка ничем не выделялась среди подруг, была тихая, аккуратная, ее тетради действительно поражали красивым почерком и безупречным оформлением. Соображала она, правда, не так блестяще, потому оценки у нее были между четверкой и тройкой. Редким пятеркам она радовалась, сияла всеми своими веснушками. Однажды, раздавая контрольные работы по математике, я положила на ее стол тетрадку с заслуженной пятеркой, и Марго просияла, увидев оценку.

– Рада? – спросила я машинально. Мне хотелось сказать что-то приветливое, я тоже радовалась ее пятерке.

– Мама обрадуется, – тихо сказала Маргаритка, ровненько укладывая тетрадку на краешек парты.

Так прошел у нас третий класс, начался четвертый. Я видела, как Маргаритка потихонечку словно успокаивается, как будто какое-то напряжение отпускает ее. Если раньше ее голоса почти не было слышно на переменах, то теперь картина начала меняться. Смеялась она все еще тихонечко, а вот ссориться научилась уже громко, и я не раз останавливала разоравшихся друг на друга девчонок, пытаясь вникнуть, кто прав, кто виноват. Чаще Маргаритка выходила победительницей, у нее было обостренное чувство справедливости.

А еще она никогда не уходила из класса с последнего урока, не сделав чего-нибудь хорошего. Конечно, у нас были дежурные, но они особенно не усердствовали: то помоют доску так, что на ней останутся разводы, то оставят таблицы неубранными в шкаф. Маргаритка обычно не спешила домой и всегда была как бы третья дежурная. Я точно знаю, что наши цветы на подоконниках без нее давно завяли бы: она взяла над ними негласное шефство.

Зимой мы начали готовиться к общерайонному конкурсу самодеятельности. И тут неожиданно остановила меня учительница музыки:

– Ты знаешь, от вашего класса надо непременно, чтоб Новак участвовала.

– А что, она петь умеет? – я была потрясена. Обычный голос Маргаритки тихий и деликатный, я представила, как она поет – негромко, под сурдинку.

– У нее прекрасный голос, – убеждала меня учительница музыки. – Только вот проблема. Она вбила себе в голову, что хочет петь какую-то свою песню. Мои даже слушать не хочет, упирается, замыкается в себе и вообще уходит от разговора.

– Ну так давайте будем петь ее песню, в чем же дело?

– А ноты?! – горестно воскликнула учительница музыки. – Я, конечно, могу подобрать по слуху, но это же Рай-он-ный Кон-курс, – весомо протянула она. – Нужны нормальные ноты. И там нужен хор, как я поняла. Хор-то мы организовали бы, но я такую песню не слышала никогда. Поговори хоть ты с ней, может, смилуется наша королева, сдастся?

– Я пела такую песню дома, – хмуро сказала мне Маргарита. – Я только ее хорошо умею петь. И я ее хочу петь на конкурсе.

– Маргарита, на уроках ты прекрасно поешь и другие песни, не выдумывай, пожалуйста. Ты понимаешь, что у нас нет нот твоей песни, она какая-то очень редкая, и никто ее не знает.

– Я знаю. Я напою, и можно подобрать.

– Погоди, – сообразила я. – А где ты пела эту песню? Еще… Еще дома в деревне, да?

– Ну да, – посмотрела на меня как на безнадежно непонятливую Марго. – В деревне. Там у нас директор школы вела музыку. И мы пели. Вот.

– Ладно, Маргарита, – сказала я. – Обещать не обещаю, но ноты достать я попробую.

Через две недели я получила из деревни Загибаловки очень грустное письмо. Директор школы писала:

«Как там наша девочка? Сердце болит за нее и за ее сестренку. В деревне все быстро забыли Новаков, конечно, доброй славы эта семья не заслужила, а дети маленькие, кто замечает детей? Сперва, после того как они спаслись из горящего дома и выжили, про это много судачили, а сейчас все забыли. И могила их родителей на местном кладбище неухоженная – как поставили временный деревянный крест, так он почернел весь, накренился. Кому его менять на постоянный? – некому. Никому не нужны были эти люди.

Соседка была, пригревала детей, но этим летом совсем разболелась, приехали дочка с зятем, увезли ее в город.

Я рада, что у Маргаритки есть приемная мама. А вот сестренку ее даже и не знаю, куда отправили, детдомов много, потеряется девочка, если не искать. Маргаритка-то вспоминает дом или нет?

А песню она пела, это да. Я очень рада, что она ее помнит, голос у нее был хороший, звонкий. Ноты я вам высылаю. Ксероксов у нас тут нет, не обессудьте уж. Я просто в тетрадку вам переписала аккуратно, ваш музработник разберется».

В письмо были вложены переписанные от руки несколько страниц с нотами.

Я обрадовала учительницу музыки, и мы начали готовиться к конкурсу.

И вот я стою за кулисами дома культуры. Вокруг меня шумят дети – мои дети и чужие дети. Скоро выступает наша школа, хор с солисткой Маргаритой Новак поет «Весеннюю песню». Здесь за кулисами нет окон, но я знаю, что на улице светит яркое апрельское солнце, текут ручьи и, наверное, прилетели уже те самые дрозды, про которых будет петь наш маленький хор. Земля еще холодная, но в ней уже можно выкопать небольшую ямку, если тебе это надо.