Читать книгу "Три твоих имени"

Глава 5
Цветная ширма

Я сидела на трамвайной остановке. Иногда человеку нужно побыть одному, а у нас в детдоме обязательно к тебе кто-нибудь подсядет – куда бы ты ни ткнулся. Например, есть скамейки перед крыльцом – так там только сядь, сразу кто-то окажется рядом и полезет с разговорами. И только трамвайная остановка – это место, где тебя не потревожат.

Такой у нас обычай. Иногда приходят люди из домов, что за пустырем, но эти люди не считаются, их можно не замечать. Они просто ждут трамвая, говорят друг с другом о своем, на тебя не смотрят. Приходит трамвай, и они уезжают по своим делам.

Трамвай подошел, из него вылезли три человека, одна из них была Александра Евгеньевна. Она не знала про наш обычай, поэтому не прошла мимо меня молча, а подошла и села рядом.

– Скажи-ка, Маргарита, ты когда-нибудь видела кукольный театр?

– По телевизору, может, а что?

Я вдруг поняла, что никогда не видела кукольного театра живьем. Наших возили в театр, но только малышей – первые-вторые классы, а я уже была взрослая.

Было время, когда я тоже училась в первом классе.

Но тогда я жила в деревне, а в деревне никаких театров нет. У нас дома даже телевизора – и того не было.

– У меня к тебе просьба, – продолжала Александра Евгеньевна. – Я организовала для ваших детей поход в кукольный театр. Поведу своих детей тоже. И я хочу, чтобы и ты с нами пошла.

– Зачем? – удивилась я.

– Будет сказка про Крошечку-хаврошечку, кажется. Но мне просто нужно, чтоб ты увидела кукольный театр. Ты потом поймешь, почему.

Вот еще какие-то тайны.

Впрочем, почему бы не сходить в театр – все развлечение. Еще я радовалась, что увижу детей Александры Евгеньевны. Я люблю маленьких, а маленьких у нее четверо. Лешик, Сашик, Жека и Митя. И еще двое детей уже выросли совсем взрослые.

Лешику как раз недавно, в середине апреля, исполнилось восемь лет, а Митьке два года. Больше всех я люблю Митьку, его так классно таскать на руках, он тяжелый, теплый и щекастый. Митька еще совсем плохо говорит, но всем улыбается, когда Александра Евгеньевна приводит его с собой в детдом.

Иногда я думала: хорошо, если б именно она была моя мама. Но я понимала, что у нее и так уже очень много детей.

Только я бы помогала ей с мальчишками, все бы делала по дому, она бы могла целыми днями отдыхать.

Но я бы скорее умерла, чем сказала Александре Евгеньевне, о чем я иногда мечтаю.

В театре наши дети вели себя как стадо обезьян. Они орали, визжали, везде лазили, но почему-то их никто там не ругал. Вышел высокий толстый дядька и сказал:

– Тихо, мирные народы! Я проведу для вас экскурсию по театру, и все вопросы…

…Я подумала, сейчас скажет: «Задавать после экскурсии, подняв руку и спросив разрешения». Но он сказал:

– …задавать сразу, как только они возникли. Но!

По очереди! А то я вас не услышу.

Нам показали фойе, рассказали, как театр ремонтировали после войны, потом провели в зал и на сцену, объяснили, что такое декорации и кулисы.

– А вот за кулисы я вас поведу после спектакля. Потому что сейчас наши артисты готовятся к выступлению и очень волнуются, не надо им мешать.

Мне стало смешно: это же кукольный театр. Как это куклы могут волноваться?

– Куклы тоже могут волноваться, – грустно сказал толстый дядька. – Но, кроме кукол, у нас есть еще артисты-люди. Вот они волнуются сильнее всех. Давайте-ка в зал, на свои места.

После спектакля всех детей спрашивали: что им больше всего понравилось?

Все отвечали разное: кому-то Крошечка-хаврошечка, кому-то добрая корова, кому-то музыка, кому-то пирожки в антракте.

– А тебе что понравилось? – тихо спросила меня Александра Евгеньевна.

Я пожала плечами. Глупо было отвечать, что мне понравился театр вообще. Мне понравилось, что в фойе свисают со стен цветные лоскуты шелка, что в зале цветные фонарики, а на сцене стоит яркая разноцветная ширма. Когда нас повели за кулисы, я подошла поближе к этой ширме и поколупала ее ногтем. Она была частично покрашена краской, а частично оклеена кусочками цветной бумаги и ткани – бархатными, ситцевыми лоскутами, даже кружевом.

Это было сделано очень просто. Мне кажется, даже я так смогла бы. Но это было очень красиво. И как-то радостно. Я смотрела вокруг – на фонарики, на ширму эту, и мне хотелось смеяться.

Когда мы ехали домой, я спросила Александру Евгеньевну:

– А зачем все же вы хотели, чтоб я пошла с малышами в этот театр?

– Ну… Человек должен знать, что такое кукольный театр, правда? В цирк вас водили. В ТЮЗ – водили.

В оперу-балет всякую попозже пойдете. Классе в десятом. А вот с кукольным театром ты пролетела, и мне было это обидно.

Я тогда подумала, что я не единственная семиклассница в детдоме, которая не видела кукольного театра. Но на это Александра Евгеньевна сказала мне загадочно:

– Есть еще одна причина – ты поймешь потом, пока я не буду тебе ничего говорить.

И вот сегодня тайна раскрылась. Мне пришло еще одно письмо. Оно было отпечатано на принтере – его получила Александра Евгеньевна по электронной почте и распечатала для меня.

Сначала там все было как обычно.

Звали мою новую знакомую Лида. Она жила в Подмосковье. У нее был муж Степан, двое сыновей – Антон и Матвей, голая кошка по имени Зю, шиншилла по имени Варечка, две собаки – домашняя такса Нора и дворняжка Марта, живущая во дворе в будке.

В первом письме было три особенных вещи. Во-первых, фотографии всей семьи вместе и по отдельности. Всей – включая Зю, Варечку, Нору и Марту.

Во-вторых, там были сфотографированы все помещения дома, в котором они жили.

– Под Москвой есть такие старые дачи, бывают двухэтажные, с кучей пристроек по всем сторонам. Здесь у нас дача – это маленькая халупка и огород. А там огорода может вовсе не быть – просто старый дом, стоящий в поселке. Часто под соснами, где-нибудь в старом лесу…

В таких домах люди не отдыхают летом, а живут круглый год. Твоя Лида как раз в таком живет, – объяснила мне Александра Евгеньевна. Откуда-то она знала подробности.

– Эта ваша знакомая? – спросила я.

– Вообще-то нет. Просто она написала еще одно письмо, мне.

– И что там было?

– Но это же мне письмо, – усмехнулась Александра Евгеньевна.

В-третьих, в письме почему-то подробно рассказывалось, как в их семье появились каждое из животных. А про детей Лида ничего не писала. Просто было написано, что Антону семь лет, а Матвею три года.

Кошку Зю Лида забрала от подруги. Подруга совершенно неожиданно собралась разводиться с мужем и уезжать в другой город, и искала, кому бы пристроить свою кошку.

«Степан терпеть не может кошек, но Зю нам пришлось забрать», – писала Лида.

Варечка появилась потому, что однажды в магазине Лида потрогала шиншилловый палантин.

«И я сказала, что это самое прекрасное ощущение в моей жизни. Я хочу трогать такое каждый день. Назавтра Степан принес мне клетку с шиншиллой».

Нору Степан подарил Лиде на день рождения.

«Мне исполнялось сорок лет, и я сказала: хочу еще одного маленького ребеночка – или собачку. «Собачку», – ответил мне Степан».

А Марту они нашли в лесу.

«Однажды в марте мы гуляли со Степаном по лесу и вдруг услышали какой-то писк. Это оказался выкинутый в овражек за нашими домами месячный щенок-дворняга. Он уже замерзал там, хотя и сидел на проталине».

Я смеялась, представляя всю эту ораву животных в доме. И мне очень хотелось потрогать шиншиллу – что в ней такого особенно прекрасного?

Было еще четвертое необыкновенное. Чего не было ни в одном письме ни от одного человека до этого.

Лида писала:

«Маргарита, я хочу забрать тебя к нам. Если ты сама этого захочешь. Я собираю на тебя документы. Все будет готово через месяц. За этот месяц ты должна решить, хочешь ли ты поехать в нашу семью».

Среди сфотографированных комнат дома под одной была подпись: «А тут, может быть, будешь жить ты. Если захочешь».

А при чем же тут кукольный театр?

Лида работала в кукольном театре. Актрисой. И ее муж там же – таким специальным кукольным мастером.

Вот поэтому хитрая Александра Евгеньевна и повела меня в кукольный театр. Чтоб я представляла тот мир, в котором живет Лида.

Прочитав это письмо, я сказала Александре Евгеньевне:

– Вы должны все же хоть намекнуть мне, что она написала вам. Потому что мне она пишет… Что через месяц уже может забрать меня домой.

Александра Евгеньевна помолчала, вздохнула и ответила:

– Ну, в общем, она написала: «Мне нужна эта девочка».

Глава 6
Куча-мала

Выныриваю из кучи-малы запыхавшаяся и огорченная. Не могу найти вторую босоножку. Первую я сразу же засунула за пазуху, чтобы были свободны руки, и она царапает мне живот под футболкой.

Рядом в ворохе обуви так же судорожно, как все, роется Ленка. У нее в руках синяя кроссовка, огромная, почти мужского размера.

Ленка высокая, широкоплечая, ноги у нее тоже большие. Найти подходящую обувь на ее сороковой размер – проблема. Так что ее задача – просто внимательно смотреть: кроссовка женская, с серебряной полосой, на такой размер ей никто не конкурент. А я волнуюсь, что кто-то нашел вторую босоножку и сейчас нам придется выяснять отношения – кому достанется целая пара. Все раскрасневшиеся, возбужденные, злые, кто-то уже вцепился в одну туфлю и тянет ее в разные стороны. Крик и ругань.

Это добрые шефы привезли нам обувь. Какой-то обувной склад продал им контейнер нераспроданной магазином обуви. Контейнер вывалили прямо на пол в зале, и все ринулись искать, что подойдет.

Так уже было вчера, сегодняшний контейнер второй. Вчера дело дошло до драк, до того, что кому-то каблуком зафитилили по лицу, все рылись, как бродячие бобики в помойке, и раскидывали обувь по всему залу. Так что сегодня все воспитатели тут, следят, чтоб мы не вцепились друг другу в волосы, деля добычу.

И вот в разгар моих поисков зазвонил телефон.

– Аллё! – недовольно сказала я. Номер был незнакомый.

– Маргарита?

– Да!

– Это тетя Лида. Я писала тебе письмо. Тебе его передали?

Растерянная, я отошла к стене и охрипшим голосом сказала:

– Да!

– Как у тебя дела?

– Хорошо!

– Тебе и фотографии все передали?

– Передали…

– Маргарита, я очень рада слышать твой голос. Что ты сейчас делаешь?

«Роюсь в помойке», – очень хотелось ответить мне.

Босоножка оттопыривала майку, и я нетерпеливо водила глазами по куче обуви, надеясь, что пара где-нибудь промелькнет.

– Ничего не делаю, – тупо ответила я.

– Ну… – растерянным голосом сказала тетя Лида, – я тебе еще попозже позвоню. Хорошо?

– Ладно. До свидания!

И тут я увидела свою вторую босоножку. Не дослушав, что мне говорила трубка, я нажала отбой и ринулась вперед.

Ну вот, теперь у меня новая пара беленьких босоножек. С золотыми ремешками и на каблуке. Совсем взрослые босоножки.

Ленка сидит на полу и примеряет кроссовки.

– Новак, ты что такая встрепанная?

– Да мне тут позвонили не вовремя, я толком не договорила, – огорченно отвечаю я.

Можно перезвонить, но это сколько же денег понадобится на звонок в другой город?

Деньги на телефоне – вечная проблема. Подарить телефон шефы подарили, а как им пользоваться? Договорились, что те же шефы будут класть сто рублей в месяц, чтоб телефон не был бесполезной игрушкой. Но сто рублей заканчиваются как-то внезапно быстро, я даже не понимаю, куда они деваются. Так что денег на телефоне у меня совсем чуть-чуть, не до звонков.

И я пишу эсэмэску. Я пишу, что была очень занята и не смогла поговорить. Что у меня все хорошо. Что я очень рада звонку.

Ответ прилетает тут же.

И мы разговариваем до вечера.

Через несколько дней мы уже обмениваемся эсэмэсками раз в час. Тете Лиде интересно все, что я делаю. Я пишу, что пошла на обед, потом, что на обед были щи и что я их не люблю, потом, что я сажусь делать уроки, потом, что у меня не получается задачка, потом пишу условия задачки.

Задача тупая. Про какие-то гектары и посадку картошки.

Я знаю, как растет картошка, я и сажала ее в детстве, и окучивала, и копала. Только дело это скучное, а задачки про посадку картошки скучнее самой посадки в тысячу раз.

Но представляете, тетя Лида объяснила мне, как решать задачу! Вот так эсэмэсками и объяснила.

Вся моя жизнь теперь – с телефоном в руках. Я не оставляю его ни на секунду, боюсь пропустить сообщение из Москвы.

И на резкий звонок радостно вскидываюсь! Тетя Лида!

Но звонок не от нее.

Это Ляля-фотограф.

– Девочка моя, отчего ты не звонишь и не пишешь мне писем? – говорит она ласковым и обиженным голосом.

Я что-то мямлю в ответ. Правда, я не звонила Ляле уже неделю. Обычно я звоню и сбрасываю звонок, а она перезванивает. И рассказывает о своей работе, о том, какая у них погода, потом расспрашивает, выучила ли я стихи.

Да, Ляля-фотограф прислала мне в письме список стихов, «которые должен знать наизусть каждый культурный человек». И велела учить их. Это страшная муть. Лермонтов, Некрасов, Тютчев. Я вообще-то люблю стихи, но не понимаю, зачем их зубрить? Мне кажется, что, когда стихи нравятся, они сами собой запоминаются. А тут я долблю их в свободное время, а потом Ляля требует, чтоб я по телефону ей прочла.

Конечно, я могу прочесть ей по книжке, как будто наизусть говорю. Но не хочется обманывать.

Поэтому я, запинаясь, начинаю вспоминать.

– Молчи, скрывайся и таи… эээээ… мммм…

– И чувства, и мечты свои, – подсказывает мне Ляля.

– Мечты свои… – мямлю я. Дальше я не помню. Но пытаюсь выплыть:

– Пусть в душевной глубине… они… оне… восходят… – окончательно запутавшись, я замолкаю.

– Маргарита, стыдно! Стишок совсем короткий! Я позвоню завтра, выучи, пожалуйста! Договорились, моя девочка?

– Нет, – вдруг мрачно говорю я. – я не успею, я занята. Уроками. И вообще.

Ляля сильно обижается.

– Ну хорошо, – соглашается она наконец. – Пусть через три дня, выучишь? Нельзя быть неучем, надо все время развиваться, развивать свою душу, свой мозг, стараться расти. Вот я всю жизнь чему-то учусь! А ты ленишься учиться. А ведь тебе уже пора думать, кем ты хочешь стать.

Ну вот кем?

И тут я неожиданно говорю:

– Время еще есть. Я это с мамой потом решу.

Ляля несколько секунд молчит в трубку, я слышу только ее сопение.

– С какой еще мамой? – ошарашенно спрашивает она.

И я рассказываю, что у меня есть мама. Что она будет. Что она живет под Москвой и что она скоро приедет и заберет меня!

– Через две недели!

Ляля говорит мне сухо:

– Ну что ж. Поздравляю. Это неожиданная новость. Значит, ко мне ты не поедешь жить?

– А когда? – спрашиваю я.

– Ну я же тебе говорила, что у нас пока нет квартиры. Так что через год или два, максимум три года, и…

– А мама Лида заберет меня домой через две недели, – говорю я сердито. – За три года я тут…

… Я тут умру, ждать три года. И все эти три года перезваниваться с Лялей и учить стихи.

Хотя я не очень хорошо считаю, мне неожиданно хочется прикинуть: если ждать Лялю три года, сколько стихов я выучу? И получается, что больше трехсот, если учить один стишок раз в три дня. Толстый том.

Я смотрю на фото, которые прислали мне Ляля и Лида. Ляля красивая и молодая, стоит на фоне цветущего дерева. На ней красная кофта и зеленые штаны шароварами. Крупные бусы на шее. И вся Ляля яркая и праздничная.

Лида в джинсах и белой рубашке сидит на ступеньках крыльца, обняв за плечи своих сыновей. Темноволосые и черноглазые, мальчики напряженно смотрят в объектив одинаковыми серьезными глазами. Лида полная, у нее некрашеные волосы с проседью, небрежно разбросанные по плечам.

Еще я смотрю на Варьку-шиншиллу и на кошку Зю. Мне очень хочется их погладить. Когда-нибудь. Как это – голая кошка? Как это – самый мягкий мех на свете?

Я соображаю, что первый раз сказала про Лиду – мама.

Совсем недавно я ничего не знала про Лиду. А через две недели она обещает приехать и забрать меня к себе. Навсегда.

Весь детдом уже знает про это, все так и говорят: «Когда за тобой мама приедет?»

Скоро. Уже скоро.

Каждый вечер я дожидаюсь последней эсэмэски: «Гошка, спокойной ночи». «Спокойной ночи, тетя Лида», – отвечаю я.

Иногда я лежу и думаю, что мне страшно.

Потому что вся жизнь меняется. Мысли мечутся в моей голове, сталкиваются, настоящая куча-мала. А потом я неожиданно для себя засыпаю.

Глава 7
Воздушные ямы

Все говорят мне: «Наряжайся!»

Не буду. Я напялила на себя спортивные штаны и старую застиранную розовую футболку.

– Дура, – говорит мне Ленка. – Во-первых, тебе вообще не идет розовое. Надень что-нибудь синее.

Нет уж. Как хожу каждый день, так и буду ходить!

– Дура, – второй раз говорит мне Ленка. – У тебя такое событие – мать приезжает за тобой. Ты что-нибудь похуже еще не могла найти, чтоб одеться?

Я сижу в углу на кровати, и меня колотит озноб. На улице светит солнце, но я стучу зубами и трясусь. Мысли у меня короткие и какие-то оборванные, кусочками.

Никогда не думала, что от волнения можно так дрожать. Ленка сбегала к медсестре и притащила мне шоколадного цвета таблетку:

– Пей, Новак, быстро пей, и успокоишься!

Полчаса назад пришла эсэмэска. Последняя.

«Еду в ДД. Минут через сорок буду у тебя».

Тетя Лида прилетела утром, оформила какие-то документы – и вот еще десять минут, и я ее увижу.

– Дура, – третий раз говорит мне Ленка. – В таком виде ты матери не понравишься. Посмотрит на тебя и скажет: зачем мне такое чучело?

Я криво усмехаюсь, но в коридоре слышен какой-то шум, Ленка дергает меня за руку и почти насильно выволакивает из комнаты. Навстречу тете Лиде.

В первый момент я не узнаю ее: она не похожа на свое фото. У тети Лиды усталое с дороги лицо, она совсем не накрашенная. И она тоже смотрит на меня смущенно – как и я на нее. Нам неловко, но, к счастью, в этот момент нам не дают остаться одним. Нас куда-то тащат, теребят, расспрашивают ее, хлопают по спине меня, мы оказываемся то в кабинете директора, то в нашей комнате, то почему-то в столовой – тетя Лида появилась как раз к обеду, и ее угощают нашим супом и пловом.

Я сижу рядом и молчу.

– Гошка, – вдруг шепчет она мне, – а почему компот такой несладкий?

У нас всегда такой компот, я не знаю, почему он не сладкий. Наверное, сахара на всех не хватает.

Мы пьем несладкий компот и стесняемся друг друга.

Через час мы оказываемся в каком-то официальном здании.

– Тут ваша опека, – говорит тетя Лида. – Сейчас мы напишем заявление и будем ждать несколько дней, чтоб нам оформили документы. И тогда уже можно будет ехать домой.

Я поворачиваюсь по ее слову как кукла. «Сядь» – я сажусь. «Подожди тут» – я жду.

Мне кажется, что голова моя наполнена ватой, я плохо соображаю, что делаю.

Мне суют лист бумаги. И диктуют: «Ру-ко-во-ди-те-лю му-ни-ци-па-ли-те-та…»

– А теперь пиши, согласна ли ты, чтоб тебя взяли под опеку. И какие у тебя установились отношения с будущим опекуном, – говорит мне опекская тетенька.

Тетя Лида смотрит на меня вопросительно.

Я не меняю своих решений. Если я что-то решила, то я никогда не поворачиваю назад в последний момент. Отношения установились хорошие. На опеку согласна. Вывожу под заявлением свою фамилию и вижу, что тетя Лида вздыхает с облегчением.

Тетя Лида в нашем городе живет в пустой квартире своей знакомой. Мы сидим на кухне и режем помидорный салат. Я первый раз вижу столько помидоров – и все они мне.

Тетя Лида откладывает ложку и оставляет больше половины миски.

– Доедай, – говорит она.

Потом она раскладывает диван и стелет нам постель. Я забиваюсь в угол и стараюсь не дышать. Мне неудобно спать с ней на одном общем диване, я стесняюсь.

Вдруг я ночью захраплю? Или задену ее рукой или ногой?

Я вытягиваюсь в струнку на самом краю. Но мои страхи напрасны. Тетя Лида не ложится спать. Она уходит на кухню и сидит там.

А я боюсь уснуть. Небо за окном светлеет, мне кажется, что ночь, не успев начаться, уже переходит в утро.

Но потом я открываю глаза и понимаю, что все-таки спала.

Тети Лиды рядом нет. На кухне звенит посуда и пахнет чем-то жареным.

Все документы готовы к концу недели, и мы возвращаемся в детдом – собрать мои вещи. Тетя Лида покупает два огромных торта. И вся наша группа пьет чай и поедает эти торты. А мне кусок не лезет в горло. К тому же я каждый день ем столько помидоров, что у меня уже болит живот. Какой уж тут торт.

Тетя Лида о чем-то разговаривает с Верой Петровной. Они сидят за отдельным столиком, и я вижу, что Вера Петровна почему-то плачет. О чем тут плакать? У меня будет новая хорошая жизнь.

На крыльцо выходят все, кто был в детдоме. Нас провожает толпа. Все обнимают меня наперебой, шумят, просят писать, я обещаю. И в какой-то момент понимаю, что по моему лицу катятся слезы. Я реву и сама не понимаю, отчего я реву. Разве так уж хорошо мне здесь было? А все равно, слезы катятся.

Ленка говорит:

– Новак, я тебя провожу до трамвая.

Мы идем через лесополосу к нашей остановке. Ленка молчит, загребает новыми синими кроссовками пыль, поводит широкими плечами.

Когда подходит трамвай, Ленка пожимает мне руку – резко, как пацан:

– Ну, Новак, пока!

Она разворачивается и быстро уходит назад, туда, где светится окнами наш детдом.

Мы едем домой. Я первый раз лечу на самолете. Я думала, что боюсь летать. Но в последние дни на меня столько всего навалилось, что у меня уже, кажется, не осталось сил на отчетливый страх.

Нас провожает Александра Евгеньевна. В последний момент, когда нам пора уходить за загородку («Там заберут билеты и вернуться оттуда уже нельзя, прощайтесь здесь», – объясняет мне тетя Лида), я вцепляюсь в Александру Евгеньевну и плачу. Второй раз за этот день.

И мы едем в длинном автобусе по летному полю. Здание аэропорта удаляется от нас. Где-то там осталась Александра Евгеньевна. Может быть, я никогда не увижу ее больше. Я стараюсь не реветь. Тетя Лида нерешительно кладет руку мне на плечо. И я чувствую, что почти ненавижу ее в этот момент за то, что все знакомое мне, все мое родное осталось там, за порогом, через который мы прошли с билетами.

В эту минуту звонит телефон. И я думаю: «Вдруг это Александра Евгеньевна хочет мне еще что-то сказать?»

Но это Ляля-фотограф. Я не успеваю сказать «аллё», как она накидывается на меня с расспросами:

– Девочка моя, что случилось? Почему ты не звонишь мне? Я волнуюсь за тебя! Если что-то будет плохо, немедленно звони мне, слышишь?

От ее голоса последние силы вдруг куда-то деваются, и я, нажав на кнопку отбоя, утыкаюсь лбом в стекло и реву, реву, реву.

А тетя Лида не убирает руки с моего плеча и тихонько гладит меня.

Самолет низко гудит, и его потряхивает так, словно он едет по каменистой дороге. Вдруг в какой-то момент я чувствую, как все внутри меня обрывается вместе с душой, дыхание перехватывает и кресло уходит куда-то. Кружится голова.

– Не бойся, это воздушные ямы, – говорит тетя Лида. – Это не опасно. Просто неприятно немного. Сейчас пройдет.

Она накрывает меня теплым пледом, который принесла бортпроводница, и я закрываю глаза. На плывущие за окном поля облаков я уже налюбовалась. На меня наваливается усталость – от всех этих дней, от всех последних часов, от всех слез.