Читать книгу "Три твоих имени"

Глава 2
Я буду звать тебя Гошка

Больше всего на свете я ненавижу свое имя. Особенно мне не нравится, если меня зовут Марго.

Когда Александра Евгеньевна пришла к нам в детдом первый раз (это было в октябре прошлого года) и знакомилась со всеми, она ходила по комнатам, рассказывала о себе. И наши имена запоминала.

– А тебя как зовут? – спросила она меня наконец.

Наконец, потому что наши девчонки в комнате наперебой рассказывали про себя, а я сидела, подобрав ноги, на кресле в углу и молчала.

– Маргарита, – мрачно ответила я. Мне не хотелось разговаривать.

– О, значит, Марго, – улыбнулась Александра Евгеньевна.

Меня из кресла выкинуло, словно кто-то мне шилом в зад ткнул:

– Не надо меня звать Марго! Не зовите меня Марго!

Я не Марго вам! Я же сказала: Маргарита!

Пока я орала, Александра Евгеньевна удивленно смотрела на меня, а потом тихо ответила:

– Ну хорошо. Маргарита. Я поняла. Не надо так кричать.

Я вернулась в кресло, успокаиваясь.

– Простите, что я кричала. Я просто не люблю это имя. Оно мне не идет. Совсем.

– Пожалуй, – улыбнулась Александра Евгеньевна. – Мне мое имя тоже не нравилось в детстве. Представляешь, меня в школе звали Шурой. Ужасно, правда?

Тут уже я удивилась:

– Что ужасного?

– Но ты только послушай: Шшшуу-у-у-ррра! Что-то такое шершавое и колючее, и предательски острое, и темное, пыльное, и опасное.

– Шшшуу-у-у-ррра, – повторила я. – Смешно. Как это вы все расслышали? В одном слове – целую кучу всего.

– Иногда слова звучат темно, или звонко, или скользко, или холодно. Не замечала?

– Странно как-то… А вот Маргарита – как звучит?

– А ты сама послушай – Мар-га-ри-та.

– Камни какие-то. Мелкие камешки с острыми краями. Как на железнодорожной насыпи. Катятся и стучат друг об друга.

– Ну вот, – Александра Евгеньевна пожала плечами. – А мне кажется, что это звучит как… Вот идешь вдоль железной ограды и стучишь по ней палкой – Мар-га-ри-та!

– Мар-га-ри-та, – повторила я. И все равно слышала только стук острого гравия.

– Я даже имя хотела поменять, – сказала Александра Евгеньевна.

– А разве можно поменять имя?

– Конечно. Если у человека есть паспорт, то он может поменять себе имя сам, на любое, на какое хочет. Ты бы стала менять?

Я задумалась.

Нет. Пожалуй, я не готова была менять свое имя. Если меня никто не будет больше звать Марго, то Маргарита меня вполне устраивает. Длинно, зато серьезно. Как камни.

Александра Евгеньевна была волонтером. Она приходила к нам почти каждую неделю. То приносила билеты в цирк, то нитки мулине и канву (кружок вышивания у нас закрылся, и мы сразу перестали вышивать. Потому что дорого все стоит, а у нас денег нет). То просто поговорить приходила.

Однажды в декабре она пришла, чтоб спросить нас, какие подарки мы хотим себе на Новый год.

Все бесновались и кричали: «Медведя плюшевого! Телефон! Куклу! Набор косметики! Ножик складной!»

А я стояла и молчала. Проорутся, потом я скажу, что мне надо.

Ну вот, наконец утихли, Александра Евгеньевна все записала в блокнот, теперь можно и мне со своей просьбой вылезти.

– А мне купите, пожалуйста, веревку. Вот такую. – И я показала Александре Евгеньевне кусочек шелковистого шнура. У меня остался небольшой клубок, я тренируюсь на нем, потом расплетаю. Сто раз уже сплела и расплела.

– Зачем тебе веревка? – удивилась Александра Евгеньевна.

Она очень смешно удивляется – брови ползут вверх вместе с очками, и она становится похожа на девочку.

Хотя когда Александра Евгеньевна не удивляется, а просто разговаривает, она похожа на заграничную актрису. Очень красивая, у нас все девочки в нее влюблены.

Девочки, которые влюблены, ходят за ней хвостом, и все время сюсюкают:

– Ах, тетя Саша, какие у вас ногтики! Ах, тетя Саша, какое у вас колье!

Почему влюбленные девчонки такие дуры все-таки?

Я в Александру Евгеньевну не влюбилась, мне она просто нравится. И я вижу, ей не очень приятно, что все к ней лезут и орут. Поэтому я и стояла подальше, когда все выкрикивали свои подарки. Ну запишут меня в конце списка, какая разница.

– Понимаете, – объяснила я Александре Евгеньевне, – у нас тут неделю назад открылся новый кружок.

– Ну, рассказывай, – говорит Александра Евгеньевна.

И я рассказываю.

Новый кружок открылся странно. До этого у нас в детдоме был кружок вышивки, а потом его руководительница куда-то делась. Потом для мальчиков открылся кружок столярного дела. Повесили объявление, что кружок будет в школе, все, кто хочет, могут записываться, их будут на занятия кружка отпускать. А тут ни объявления, ничего, просто зашла какая-то пожилая тетенька однажды к нам в зал, где мы телек смотрели, поздоровалась и говорит:

– А слабо из этой веревки завязать такой узел, который я повторить не смогу?

И кусок веревки нам протягивает.

На слабо многие ведутся, ну и тут все повелись.

Через полчаса мы уже сидели за столами в пустой столовой и слушали:

– Простой узел завязать может каждый. Дело нехитрое. А вот попробуйте завязать свой узел, особенный, ни на чей больше не похожий.

Передо мной лежали две веревки, которые надо было связать непохожим узлом.

Я злилась. Я вообще часто злюсь, когда у меня что-то не получается, когда чего-то не понимаю. Но никто не подозревает, что я злюсь. Я всегда сижу тихо и молчу.

И тут я крутила в руках куски веревки, пытаясь запутать их один вокруг другого – а куски распадались, или же получалось, что руки сами завязывают обычный узел.

Тогда пожилая тетенька выложила перед нами очень красивые штуки. Такие панно – их на стенку вешают.

Из веревки сплетенные. Называется ма-кра-ме.

Вот кружок макраме у нас и открылся.

Руководительница на первое занятие свой шнур принесла и нам по кусочку отмотала, чтоб мы тренировались делать первые узлы, которые она показала.

– С закрытыми глазами. Чтоб только руки летали!

– Так вот, я хочу тоже сплести что-нибудь такое… на стенку. Панно. Большое. Но у меня шнура нет.

Александра Евгеньевна покачала головой.

– Сколько вас там в кружке занимается?

– Человек шесть.

– Значит, надо шнур нести на всех.

И мне стало обидно. Я ведь что хотела? Я хотела раньше всех шнур получить, быстрее всех научиться, сплести панно, хотя бы маленькое, и на Рождество Александре Евгеньевне подарить. А тут – всем шнура. Если всем – то это не скоро еще. Не получится у меня.

– Я прямо завтра узнаю, что за шнур нужен. Будет у вас шнур.

С того первого прихода Александры Евгеньевны пролетело уже полтора года.

Ушел в армию Миха, ушли из нашей группы некоторые взрослые дети, появились новенькие. Теперь я самая старшая в комнате. Со мной живет Анютка-пятиклассница, и две третьеклашки – Светланка и Настюха.

Я теперь все время думаю, как звучит то или иное имя. Вот руководительницу кружка макраме зовут Аполлинария Максимовна. И мне кажется, что «аполлинария» – это огромная блестящая рыба, которая неподвижно замерла под толщей морской воды и смотрит вверх круглым серебряным глазом.

Мне даже сама Аполлинария Максимовна кажется похожей на эту рыбу. На такую очень хорошую рыбу, совсем не хищную, а добрую и спокойную.

Мы уже научились делать настоящие панно, я сплела их шесть штук. Они висят у меня в комнате в ряд. Сначала я их хранила в шкафу, а потом подумала – красиво же.

И сама вбила шесть гвоздей над своей кроватью. Девчонки пищали, советовали позвать кого-то из парней, но я считаю, что надо делать все самой. Гвоздь в стенку вбить – не велика проблема. Вот на шести гвоздях я все и развесила. Заняла всю стенку.

Одно, самое первое, маленькое панно, еще тогда, прошлой зимой, я подарила Александре Евгеньевне.

Сейчас мне за него стыдно – оно было крохотное и корявое.

Но эти шесть панно – другое дело. Я знаю, кому их подарю. Мне кажется, я знаю.

В моей жизни появился телефон.

Нам всем шефы на восьмое марта подарили маленькие дешевые телефончики. У меня он зеленый как лягушонок.

И так получилось, что мне теперь звонят разные люди. Отовсюду звонят. Даже из Америки.

Мне самой это удивительно.

Где я, а где Америка.

Такой город – Данхил, я с трудом нашла его на карте. Совсем маленький.

Звонят из Санкт-Петербурга.

Звонят из Волгограда.

А вот из Москвы мне не звонят. Оттуда мне приходят эсэмэски. Каждый день. Много раз в день. Уже неделю. Всю последнюю апрельскую неделю.

Сегодня пришло вот что:

«Мне трудно называть тебя Маргарита. И Рита тоже какое-то колючее имя».

Я ответила:

«Мне кажется, что Маргарита – это как груда острых камней».

И тогда в ответ мне пришло:

«Можно я буду называть тебя Гошкой?»

Гошка похоже на плюшевого мишку. На кусочек теплого пирога. На облако. На…

«Можно», – ответила я.

Сейчас я расскажу вам, как все это получилось.

Глава 3
Самая лучшая

Миха называл меня «Рыжая».

Коля-дурачок зовет меня «Золотая».

Он идет по коридору, в кошелке у него какое-то тряпье и пустые банки.

Он высокий, а одежда ему мала. Рукава коротки.

Коля-дурачок живет неподалеку и очень любит приходить в детдом. Иногда он играет с малышами – сам как маленький.

Он может показаться некрасивым, но если к его лицу привыкнуть, то оно смешное. У Коли-дурачка большой овальный подбородок, и он втягивает нижнюю губу в рот, так что кажется, будто это специальная рожа, чтоб рассмешить собеседника. Но Коля-дурачок все время так ходит.

По субботам он играет с нашими мальчишками в футбол. Они любят ставить его на ворота, потому что Коля такой огромный, что занимает почти все место от стойки до стойки. И мячи он ловит очень ловко.

А вот говорит он неразборчиво. Как будто у него в голове вата, а во рту горячая каша.

Наша кастелянша, тетя Надя, говорит, что он не сумасшедший, а блаженненький. Я не знаю, что это значит, но звучит гораздо лучше. Сумасшедший – злое слово.

А блаженненький – мяконькое.

Еще Коля все время путает имена. Он уже сто раз знакомился с мальчишками, и все равно, когда ему надо позвать кого-то, он говорит:

– Эй, эй, мальчик!

Коля точно знает только двух человек в нашем детдоме.

Первый человек – это наша воспитательница Вера Петровна.

Коле как-то так удается угадать – он никогда не заходит внутрь корпуса, если в нашей группе дежурит не Вера Петровна. Словно у него в голове календарик, в котором точно отмечено, когда она, а когда другие.

И вот он идет по коридору, звеня своими банками, прямо в нашу группу. И находит там Веру Петровну.

Коля говорит ей:

– Петровна! Дай десять рупчиков!

– Коля, – отвечает строго Вера Петровна, – десять рублей – это деньги. Деньги надо заработать!

– Давай, я заработаю, – радостно улыбается Коля.

И тогда повторяется одно и то же. Вера Петровна дает ему горсть гвоздей и молоток и говорит:

– Вот, Коля, забьешь эти гвозди – и заработаешь десять рублей.

Коля радостный идет по коридору назад, останавливается у каждой двери и забивает в косяки по два-три гвоздя.

А потом приходит к Вере Петровне и показывает ей пустые руки:

– Только молоток остался, Петровна! Коля всю работу сделал!

И Вера Петровна дает ему десять рублей. А потом берет плоскогубцы, проходит везде, где Коля поработал, и вынимает гвозди.

Так повторяется раза два в месяц.

Новенькая воспитательница соседней группы Колю боится.

– Как это вы психу даете молоток, Вера Петровна! А если он… По голове кого-то этим молотком отоварит?

– Голубушка моя, если б Коля захотел кого-то ударить, он и без молотка бы прекрасно справился – видали, какие у него руки? Но вы не бойтесь, Коля не злой.

Я тоже верю, что Коля никого не обидит. Никогда.

Мы с ним почти что дружим. Ведь второй человек, которого Коля знает в детдоме, – это я.

Правда, что меня зовут Маргарита, он тоже не помнит. Он повторяет невнятно: Мого-лииита.

И мое имя тут же выветривается из его мозгов.

Но он говорит:

– Ой, вон моя золотая идет! Здравствуй, золотая!

Я понимаю, что он запомнил меня потому, что я рыжая. И мне немного смешно, что такой человек, как Коля, нежно ко мне относится. Например, он приносит мне какие-то сухие травки и веточки, а в прошлом году наломал и принес такую охапку сирени, что ее пришлось оставить ночевать в столовой: Вера Петровна сказала, что если мы поставим цветы в спальне, у нас разболится голова.

Я не знаю, сколько Коле лет – может быть, тридцать, а может быть и пятьдесят.

Но однажды Колю-дурачка не пустили в корпус. Шуганули от самого порога. Он не понял, обиделся, почти заплакал.

Хорошо, Вера Петровна была рядом.

– Не ходи туда, Коля, – сказала она. – А то к нам телевидение приехало. Смотри, заснимут тебя в телевизоре, и придется тебе все время у них сниматься.

– А когда же мне? Я занят! – важно сказал Коля.

– Вот именно, – погладила его по плечу Вера Петровна. – Сиди тут, на скамеечке, если хочешь, а внутрь не лезь.

Был март, и Коля мог замерзнуть на скамеечке, но раз ему велели сидеть – он и сидел послушно.

А к нам в самом деле приехало телевидение.

Оно приехало снимать одного из детей, чтоб показать всей стране. Может быть, кто-то захочет взять этого ребенка себе.

Сначала журналистка с телевидения приехала к нам без всяких камер. Она пришла к директору и спросила – кого из детей можно было бы снять в их передаче.

А директор ответила:

– Идите в любую группу, выбирайте любого ребенка.

Я не стану вам никого называть.

И журналистка Света пошла в нашу группу. И там ей понравилась Татьяна Игнатова.

– Понимаете, – объясняла она Вере Петровне, – понимаете, маленьких ведь и так берут. А мы покажем в своей передаче взрослого ребенка. Вот – десятилетнего. Вдруг найдется кто-то и возьмет себе большого ребенка?

– Я понимаю, – кивала Вера Петровна.

Татьянка – она у нас красивая. Волосы у нее русые, глаза карие, румянец во всю щеку. И ростом она как фотомодель – почти с меня. Правда, это не только потому, что она высокая, но и потому, что у меня роста не хватает.

Никто не верит, что я уже в седьмом классе.

В общем, выбрали ее.

Ну и хорошо, что не меня.

Не хочу я больше никакой семьи. Тем более, я и не красивая. Как меня по телевизору показывать? Я, во-первых, рыжая, а во-вторых, глаза у меня разные. И уши еще.

А через несколько дней приехало телевидение. Они протянули везде какие-то провода, поставили камеру на такую специальную трехногую подставку и начали все снимать. Комнату, где Татьянка живет, нашу столовую, потом Татьянка должна была рассказывать о себе, и Вера Петровна тоже должна была что-то сказать. Про то, какая Татьянка добрая и хорошая, какая из нее дочка получится.

Из меня бы тоже хорошая дочка получилась, думала я, да не надо уже мне никакой семьи.

Снимали долго. Наши все толпились в коридорах, всем было интересно посмотреть, как снимается передача. Оператор все время шикал на них, а потом вообще прогнал на лестницу, чтоб они не мешали снимать интервью.

А я надела куртку и вышла на улицу.

На скамейке неподалеку от крыльца сидел важный и вечно веселый Коля и махал в воздухе своей сумкой.

Я села рядом с ним.

– О, золотая пришла, – обрадовался Коля.

– Привет, Коля, – сказала я.

– Телевизор приехал к вам? – спросил Коля.

– Угу, – сказала я. – Снимают Танюшку.

И Коля вдруг заволновался:

– А почему не тебя, почему не тебя, почему?

– Да ты что, Коля. Танюшка – она маленькая и красивая. Ей семью найдут. Маму.

– Золотая тоже маленькая и красивая! Самая лучшая! Тоже маму, тоже маму! – встревоженно залопотал Коля. – Мама – хорошо. У Коли есть мама, мама – хорошо! Мама суп варит, Коля суп ест! Иди, иди!

Коля вдруг начал толкать меня назад в корпус.

– Иди, тоже пусть найдут маму! Иди!

И я пошла.

Сама не знаю, почему.

Наверное, потому, что даже у дурачка Коли есть мама, которая варит ему суп, а у меня – нет.

Я шла по лестнице на второй этаж и неожиданно подумала «а вдруг», хотя еще минуту назад твердо верила – не надо мне никакой семьи.

Я шла и думала: мне четырнадцать лет. Сейчас, сегодня, здесь сидят люди, которые могут что-то сделать. Я думала: это последний шанс.

Потому что хотя все наши хорохорятся и делают вид, что очень самостоятельные, никому особенно не нравится жить в детском доме. Все хотят жить в обычной квартире, чтоб были родители, ну, какие-нибудь не злые. Хотят быть единственным ребенком, чтоб всё покупали и везде возили.

А мне все равно. Я могу в любую семью. Пусть будут младшие братики или сестры.

У меня ведь была сестра, Гелька. Это было очень давно, в другой жизни. Гельку отправили в дошкольный детдом, и теперь я даже не знаю, где она. Наверное, я не узнаю ее, если вдруг увижу. Я даже не очень хорошо помню ее лицо.

Словом, я подошла к первой же телевизионной девушке, которая попалась мне на пути (а попалась мне как раз Света), и сказала:

– А меня Маргарита зовут. Хотите, я покажу вам, какие я умею макраме делать? Заходите ко мне в комнату в гости.

Света, кажется, очень растерялась и от растерянности пошла со мной. И я ей все показала – и вышивки свои, и макраме. И тетрадки по литературе. И грамоту, ту грамоту, которую мне дали в четвертом классе, когда мы пели про весну.

Я показала ей даже бабушкину кружевную дорожку.

– А почему она немного гарью пахнет? – спросила Света.

Надо же. Я уже не замечаю запаха гари, мне кажется, за столько лет он выветрился.

Пришлось рассказать, почему такой запах.

И, когда я закончила рассказ, Света вдруг спросила:

– А сколько тебе лет, Маргарита?

– Четырнадцать.

Света замолчала. Она молчала, смотрела на меня и о чем-то думала.

Надо было, наверное, попросить ее снять меня в телепередаче тоже. Но я не стала просить. Не стала говорить, что я не могу больше тут жить. Что я хочу куда-нибудь домой. Что толку говорить – если я ей понравилась, сама догадается.

Передачу про меня сделали через две недели. В ней говорили, что, конечно, я уже почти взрослый человек, но в жизни, мол, всегда есть чудо. Вдруг оно случится именно с Маргаритой Новак?

И я стала ждать чуда.

Глава 4
Чужой бог

– А вы знаете, что на свете были дикари, которые боялись, когда европейцы их фотографировали? – говорит Александра Евгеньевна. – Эти наивные люди думали, что фотография украдет их душу.

Я плохо получаюсь на фотографиях. Мне не нравится, какая я – нос торчит. Раньше еще торчали уши, но теперь я отрастила волосы, и они все закрывают.

Какая уж тут душа. Мне кажется, в жизни я некрасивая, но все же лучше, чем на фотографиях.

Девчонки бегают из комнаты в комнату, делятся своими тенями и помадами. Всем хочется быть симпатичнее.

Александра Евгеньевна сначала неодобрительно качает головой, а потом, переглянувшись с Верой Петровной, берет дело в свои руки.

– Если вас не остановить, вы раскраситесь, как те самые дикари, – ворчит она.

В итоге нам разрешают чуть-чуть подкрасить ресницы и – («ну пожа-а-алуйста!» – ноют все девчонки) чуть-чуть наложить тени.

Александра Евгеньевна делает сайт.

Вот захочет какой-нибудь человек найти себе сына или дочку, зайдет на сайт, а там – пожалуйста: Маша Петрова, Петя Иванов. Сколько лет, и что он любит, и какой у него характер. Выбирайте, кого хотите. Черненьких, беленьких, рыженьких…

Я часто думаю – каких родителей я бы хотела.

Вот, например, если бы они увлекались спортом…

Я бы привыкла, конечно, но я спорт терпеть не могу. Пришлось бы зимой каждое воскресенье на лыжах в лес ходить, летом в какой-нибудь теннис играть – все через силу.

Я же не скажу им, что я не хочу.

Хорошо, когда у людей в семье общие увлечения.

Что бы я написала о себе в анкете? Ну, я спокойная. Люблю убираться, чтоб чисто было. Люблю порядок во всем. Люблю читать. Люблю петь.

Фотограф, которого привела Александра Евгеньевна, велит мне повернуть голову чуть влево и улыбнуться.

Я улыбаюсь и думаю две вещи.

Первое – не будет ли видно, что сквозь волосы торчит ухо.

И второе – у меня теперь есть свой собственный знакомый фотограф. В другом городе.

После телепередачи, через неделю примерно, оказалось, что мне со всей страны написали чуть ли не сорок человек. Я устала читать письма.

Только большая часть были просто жалостливые. Вот, мол, какая ты хорошая девочка, когда у тебя день рождения? Я, тетя Маня или тетя Люся, пришлю тебе подарочек. И вообще – что ты хочешь?

Я хочу домой.

Со словом «домой» было всего три письма.

Первое – из Санкт-Петербурга. Какая-то тетка писала крупным почерком на пяти листах, как она непременно заберет меня себе в приемные дочки. Три листа занимало описание ее дачи – шесть соток, домик из трех комнат, ну и что там она сажает. Интересно, сотка – это сколько земли? Один лист был посвящен тому, как я буду работать на этой даче. Сажать картошку, собирать ягоды, пропалывать сорняки. Мне, говорила тетка, не хватает собственных сил. Я, говорит, уже старая. Мне маленького ребенка брать тяжело – не подниму я его. А ты большая.

И ты мне будешь помогать.

Ага, уже разбежалась. В письме не было ни одного ласкового слова, одни только сельхозработы. Картошка-морковка. Ну ее.

Второе письмо пришло по электронной почте. Из Америки! От Хелен, Майкла и их детей Джошуа и Элис. Хелен – на самом деле Лена из России. Только по-американски, оказывается, это будет Хелен. Майкл работает в банке, Хелен не работает нигде, а Джошуа и Элис – близнецы, им шесть лет. Эти люди тоже звали меня к себе.

В письме была веселая фотография, где они все четверо улыбались так, словно это реклама зубной пасты. Письмо было очень милое, очень доброе. Они рассказывали, что в их доме 9 спален и у меня будет своя комната. Что Джошуа и Элис будут моими братиком и сестрой.

Только я не поеду. Я боюсь. Я не умею разговаривать по-американски, и в этой семье меня будет понимать только мама. Как же я буду там жить?

Вот утром выйду на кухню – они все разговаривают, а я не понимаю о чем.

– Ты научишься, – осторожно говорит мне Александра Евгеньевна.

– Я боюсь, – отвечаю я ей.

– Ну понятно, – кивает Александра Евгеньевна. – Только ты все же не торопись с решением.

Я не то чтоб не тороплюсь. Я просто думаю, что написать «я согласна» как-то слишком рано. Я ответила вежливым письмом, сказала, что они все красивые, спросила, какая у них погода, чем занимаются дети в свободное время…

Третье письмо пришло от женщины из Волгограда. У нее было немножко кукольное имя – ее звали Ляля-фотограф. Она так и подписалась.

Письмо было очень серьезное, как будто я ее ровесница.

Ляля-фотограф почти все письмо писала о себе. Энергично так, с напором. Что она очень честная и ненавидит ложь и фальшь. Не любит, когда люди сплетничают. Любит делать вокруг красиво. И еще – что она фотограф. Что больше всего на свете она любит свою профессию. Что раньше она была бухгалтером, потом закончила курсы психологов, а теперь решила, что будет фотографом.

«У нас, у фотографов, особый взгляд на мир, – писала Ляля-фотограф. – Мы видим красоту. И я сразу увидела красоту в тебе! Но главная красота должна быть в душе у человека, вот прочитай, что пишет про это поэт Асадов: И сквозь туман, как звездочка в тиши, Она горит и вечно улыбается. И кто откроет красоту души, Тот, честное же слово, не закается!».

Ляля прислала мне свою фотографию, фотографию своего мужа, своего сына, своего котика, своей собачки, каких-то цветочков, клубники, закатного неба, каких-то деревьев и каких-то церквей.

«Я верю в Бога, но не в того, который в церкви, – писала мне Ляля, – а в того, который в душе у нас. У каждого из нас есть в душе Бог, и этот Бог есть Добро».

Я села и задумалась про бога.

Это ведь важно. Вот возьмут меня в семью – и там надо будет верить в то, во что верят мама и папа. А как иначе: например, будут они ходить в церковь. А я в этом ничего не понимаю. Ни молитв до конца не знаю, ни как там себя вести в церкви – тоже дуб дубом.

Наверное, те дикари, которые боялись фотографий, тоже верили в какого-то своего бога, не в Исусахриста.

Я на минутку представляю, что меня удочерят дикари и мне придется молиться раскрашенной деревяшке – дикому идолу, и мне становится смешно.

Но вот про своего бога у Ляли я не очень понимаю. Это как – каждый человек может придумать себе своего бога? Придумать правила, как ему молиться, придумать, какая у него борода и как его зовут? Это значит, сколько людей, столько и богов может быть?

А если Ляля-фотограф заберет меня к себе, то мне придется верить в ее бога? Узнать у нее, как именно ему молиться?

В тот год, когда я вернулась от Ларисы Сергеевны, к нам в детский дом начал приходить отец Михаил. Высокий, красивый, молодой. У него был густой низкий голос, и он гладил каждого, с кем разговаривал, по голове.

Он беседовал с нами о боге, учил всякому такому – как надо молиться, какие молитвы бывают. Но я до конца так ни одну молитву толком и не выучила.

Отец Михаил говорил, что если быть хорошим и молить бога о том, чтоб он позаботился о тебе – он тебя услышит. Потому что бог любит всех людей.

– Только учтите, дети, – сказал он нам строго, – у Господа нельзя просить всякое там материальное – денег, или телефон, или новую одежду.

– А что можно? – спросила я.

– Можно просить, чтоб он вразумил тебя – и ты бы лучше училась в школе. Можно просить добра и здоровья тем людям, которых ты любишь. Можно молиться за упокой тех, кто уже умер. А можно просто ничего не просить – славить Господа и все.

Я подумала тогда: а если у тебя дом сгорел, можно просить новый дом? Или просить просто хорошего, а бог сам разберется, чего именно тебе дать?

Потом отец Михаил сказал, что кто хочет – может креститься. Но про меня он засомневался. Ты, говорит, Маргарита, может быть, уже крещеная. И может быть – ты уже католичка? Ты же полька.

Я ничего не поняла. Отец Михаил начал объяснять мне разницу между тем, как верит он, и тем, как верят поляки. Долго объяснял. Непонятно.

Я тогда разозлилась и сказала, что не надо меня крестить.

Но каждый вечер я молилась.

Я говорила:

«Господи, Иисусехристе, сынебожии, отченаш ижееси нанебесех. Пожалуйста, пусть мама Лариса вернется ко мне и заберет меня назад. Я думала, что она не захочет меня оставить, а она захотела. Господи, отченаш, пусть она захочет меня снова взять. Или пусть напишет письмо, слава тебе, Господи, и спасибо, если ты меня слышишь и поможешь».

Я так молилась каждый вечер. Несколько месяцев.

Я даже привыкла перед сном говорить молитву и креститься. И иногда молилась, думая про что-то другое.

А однажды я поняла, что прошу-прошу, но ничего не меняется. Наверное, меня никто не слышит. Или я неправильно молюсь, или потому что я неправильная – католичка или еще что-то. Только мама Лариса больше не появилась в моей жизни и не написала ни одного письма.

Может быть, богов на самом деле много? У дикарей – свой, у католиков – свой, у отца Михаила – свой и у Ляли-фотографа тоже свой.

Какой у меня бог, я пока не знаю. Может быть, и никакого.

А Ляля начала писать мне чуть ли не каждый день.

И называть меня «моя девочка». И в каждом письме писать какие-нибудь стихи. И еще – она писала, что обязательно заберет меня. Когда-нибудь. Что сейчас у них нет большой квартиры, но однажды она появится, и тогда она обязательно заберет меня к себе. Чтоб я верила и ждала.

Что, может быть, это случится через год, а может быть, через два.

Я рассказала про это Александре Евгеньевне.

– У меня почти что нашлась новая мама! – радостно сообщила я ей, когда она принесла мне свежую пачку писем. Но Александра Евгеньевна почему-то не обрадовалась.

А посмотрела на меня серьезно и сказала:

– Маргарита, это хорошо, что тебе пишут добрые письма. Но ты должна понимать, что…

Говорить ей было трудно, она подбирала слова очень медленно и аккуратно.

– Ты должна понимать, что взрослые люди не всегда делают то, что обещают. Хорошо, что Ляля хочет забрать тебя к себе, может быть, так оно и случится. Но… год или два… видишь ли, тут ничего конкретного. Если человек хочет что-то делать – он делает.

– Очень конкретно, – рассердилась я. – Ляля пишет, что все время молит своего бога, чтоб он помог ей с квартирой и чтоб она поскорее могла меня забрать. Что она научит меня фотографировать. И что бог непременно будет на нашей стороне.

– Своего бога? – переспросила Александра Евгеньевна. – Ну что ж, я искренне желаю, чтоб это был и твой бог тоже. И чтоб он помог тебе.