Читать книгу "Три твоих имени"

Дети вокруг меня все взбудоражены предстоящим концертом, нарядные и немножко незнакомые.

Никто не замечает, конечно, что я всеми силами изображаю собранность и веселье. Но как только меня никто не видит, я отхожу в сторону и смахиваю слезы.

Кто-то дергает меня за край кофты.

Маргарита.

– А почему вы плачете? – серьезно спрашивает она.

Я сперва говорю:

– Ничего я не плачу, тебе показалось!

Но в этот момент вспоминаю, как утром я перематывала скотчем небольшую картонную коробку, как мы с Севкой рыли каким-то детским совком в дальнем углу двора под кленом ямку, как гнулся этот совок и как я положила коробку в эту ямку и засыпала землей.

Маргаритке сейчас выступать, и я не должна ей ничего говорить.

Но я почему-то говорю.

– У меня Мартин сегодня ночью умер.

Маргарита гладит меня по руке.

– Не плачьте. Он теперь на небе, у него там много сена, и семечек, и чего он там еще любил в жизни? Он на вас смотрит, и ему не нравится, что вы плачете.

Я вдруг запоздало соображаю, что передо мной стоит девочка, у которой погибли родители. А я реву о крысе.

О какой-то крысе. О моей любимой крысе, о Мартичке…

Но я беру себя в руки.

Наш хор уходит на сцену. И я слышу, как Маргарита поет там своим звонким и радостным голосом:

– Горы и долины пробудились ото сна! Снова возвратилась к нам красавица весна!

Глава 5
Рассказывает Олеандрус Людвиг Аттикус

Бывает такая погода, что добрый хозяин собаку на улицу не выгонит. Есть такая поговорка. Что делать собаке, если за лужи на паркете ей попадает газетой по попе, совершенно неясно. Так что дождь там, снег, град, цунами, землетрясение или смерч – а собаку выпустите, она без этого не может. А то будет вам плохой сюрприз.

Я недавно по телевизору видел интересную историю про американских собак. Жили у одной старушки два той-пуделя. Один белый, другой черный, два веселых пуделя. Чтоб вы поняли о чем речь, той-пудель – это такая глазастая, кудрявая и визгливая животинка размером чуть побольше среднего котенка. Весит килограмма полтора, что там приходится на мозги – я не знаю. Старушка своих пуделей, как водится, очень любила.

И вот однажды настал для старушки день испытаний. Объявили, что на городок надвигается торнадо. Торнадо – это когда дует ветер и срывает с места все начисто: крыши там, стены, велосипеды и вообще все, что попадется.

Старушка подумала: что в ее доме самое надежное?

И придумала: это ванна! Ванна была у нее тяжелая, чугунная. Взяла старушка мотоциклетный шлем, что внучок-байкер оставил, взяла своих пуделей, намотала поводки на руки и легла на дно ванны ждать урагана.

И ураган пришел. С дома сорвало все, что могло сорвать – крышу унесло, переднюю стену в щепы, про мебель пришлось забыть. Все завывает, громче всех воют бедные пудели. И тут сильный порыв ветра выдул из ванной легких пуделей и попытался унести их куда подальше вслед за крышей и стенами. Но не тут-то было. Уверенным движением старушка подтянула к себе за поводки мотыляющихся в воздухе собачек и затащила назад в ванну.

И все спаслись.

Кроме дома.

Со мной такая история бы не прошла. Я бы вместе со старушкой в ванну не поместился, а уж если бы меня выдуло, то и старушку вслед за мной – так и летели бы мы, соединенные поводком.

Я ведь лабрадор.

У меня есть семья.

Мою маму зовут Мама. Моего папу зовут Папа.

Утром я бегу с ними здороваться, и Мама говорит:

– Да, да, хороший, хороший Люська, иди поцелуй папу, где у нас папа?

Если бы я умел краснеть, я бы покраснел сейчас, конечно. Потому что у меня есть паспорт, я сам видел, и там меня зовут Людвиг. Но для своих я Люсик, Люська. Не смейтесь, это же свои.

Люсик тоже хорошее имя.

А еще у меня есть Марго.

Марго появилась в семье позже всех. Она… как бы вам объяснить. Она девочка, но я внутри себя все время помню, что она человечий щеночек, младше меня, я-то взрослый пес.

Марго – она вот какая. Она вкусно пахнет, потому что меня кормит именно она. Она рыжая, но не такая, как я (я шоколадный), а светло-рыжая. И у нее глаза красивые. Собаки особенно относятся к человеческому взгляду, так вот, я очень люблю смотреть Марго в глаза. А она любит смотреть на меня.

Мы живем на первом этаже большого дома.

Утро наше начинается так.

Мама кричит:

– Марго, не забудь вывести Люсика погулять!

И появляется Марго.

Мы немножко целуемся, визжим тихонечко и возимся, она пристегивает ко мне поводок и выводит меня на улицу.

В любую погоду.

Иногда мне жалко ее, потому что я – собака, я почти не замечаю дождя и ветра, а она в своей тонкой курточке ежится и засовывает руки в карманы. Но никогда не торопит меня с моими делами и всегда дает после побегать.

Потом Марго уходит в школу, а я жду ее дома. Мама и папа тоже уходят на работу.

В середине дня Марго возвращается домой и гуляет со мной еще раз.

Я слышал, что мама этим недовольна.

– Марго, сколько раз тебе говорить: после школы иди сразу ко мне на работу! Тратишь время на собаку, потом не успеваешь сделать домашние задания.

– Когда я не успевала? – тихо под нос ворчит Марго, но громко говорит:

– Хорошо, мамочка, ладно. Но ведь жалко Люсика, он же писать хочет.

– Собаку достаточно выгуливать два раза в день. До вечера твой Люсик вполне дотерпит, ничего.

Я вздыхаю и кладу морду на лапы. Конечно, я люблю маму, но тут мои симпатии на стороне Марго.

Кто же откажется лишний раз побегать на улице, понюхать, погавкать, ну и поделать разные полезные собачьи дела?

Вечером мама иногда ругает Марго за то, что она засиделась с уроками и теперь из-за этого будет нехорошо. Целых две плохие вещи.

Во-первых, Марго поздно пойдет со мной гулять – а маленьким девочкам вечером на улице быть опасно.

Ха, опасно, я такой большой, кто же подойдет к нам просто так? Не все ведь знают, что я довольно миролюбив и не сразу кидаюсь кусаться.

А во-вторых, Марго поздно ляжет спать, а это вредно.

Про «вредно для здоровья» мама говорит часто. Она медсестра и все знает про здоровье людей.

– Марго, не сутулься, – говорит она, когда Марго сидит над уроками. – А то придется купить тебе резиновый корректор осанки. Ты горбишься, как гоблин какой-то.

Марго вздрагивает и выпрямляется. Но через три минуты ее спина опять крючком.

– Ну что ты скрючилась? – сердито вопрошает мама. – Может, у тебя зрение плохое? Так недавно проверяли, единица. Распрямись!

И Марго опять ненадолго распрямляется.

– Мам, – говорит она, – у меня задача не получается… Помоги?

Мама у нас самая умная. Только она помогает Марго с уроками, папа в это дело никогда не встревает.

Папа вообще мало разговаривает. Он никогда не гуляет со мной – я мамин пес. Еще он совсем не знает, что делать с Марго. Снимет очки и смотрит на нее немного растерянно и немного испуганно. Папа у нас мастер на заводе. Мастер – это что-то очень хорошее, люди таким словом хвалят друг друга, говорят: «Ну, ты настоящий мастер».

Но обычно мама присаживается за уроки ненадолго. Она смотрит в учебник, в тетрадки, а потом брови ее сдвигаются к переносице:

– Я не понимаю, зачем ты ходишь в школу. Чему тебя там учат? Или ты совсем идиотка? Вы решали точно такие же задачи сегодня на уроке. Ничего я не буду тебе подсказывать, сиди и сама думай.

Марго сидит час, и два, и три, а в одиннадцать мама ругается, что пора спать.

Зато Марго умеет вышивать красивые картины. Они висят на стенах, и мама с удовольствием хвалится ими перед гостями.

Когда приходят гости, мама наряжает Марго в цветастое платье и заплетает ей косы. И говорит:

– Вот, видите, какую красоту делает у нас Марго, это у них кружок в детдоме.

– Надо же, надо же, – удивляются гости.

Обычно Марго при гостях очень тихая и ходит за мамой хвостиком. Принести вилки? – Сейчас. Убрать чашки? – Сейчас.

А сегодня при гостях вот что было: Марго попросила себе новые карандаши.

Я знаю, ей хочется большой набор карандашей, двадцать четыре цвета.

– Понимаешь, Люсик, – говорит она мне, – тогда я нарисую тебя как живого. А у меня только шесть карандашей, что ими нарисуешь-то?

Вчера она пробовала попросить карандаши у мамы.

– Мам, нам в школу надо. У нас там кружок рисования, я хочу ходить. А туда надо гуашь двенадцать цветов, еще пастель какую-то и карандаши двадцать четыре цвета, и бумагу акварельную большую…

Мама поднимает брови.

Вообще у мамы брови – главная часть лица, я смотрю на них и сразу понимаю, в каком она настроении. Вот когда она их поднимает – дело плохо.

– И на какие шиши я куплю тебе все это, скажи мне?

– Не знаю, – шепчет Марго.

– А я знаю. В твоем детдоме канцтовары за полгода мы уже выбрали. Ты знаешь, сколько стоит все, что ты перечислила? Пастэ-э-эль! Акваре-е-ель! Вот иди к своей директорше и требуй у нее, а у меня нечего просить. Все равно денег нет!

Марго очень огорчается.

И решается сегодня еще на одну попытку.

За столом она говорит громко:

– А у нас не только вышивальный кружок. У нас еще изостудия теперь есть. Туда надо карандаши двадцать четыре цвета, только мама никак не может найти, где они продаются. Вот и нету у меня карандашей. У всех есть…

Мамино лицо идет красными пятнами.

– Что ж ты, мама, – подтрунивает кто-то из гостей.

– Куплю, куплю, – скороговоркой бросает мама и смотрит на Марго так, как смотрит на меня, когда я написаю в коридоре на пол.

А ночью, когда Марго уже спит, они разговаривают с папой.

Никто ведь не принимает в расчет собаку, а я все слышу.

– Ну купи ты ей эти несчастные карандаши, – говорит папа.

– Да, карандаши купи, одежду купи, пастель эту, велосипед, то-се-другое-третье… Мы так не договаривались. Твоя зарплата – копейки, моя – слезы. Почему я должна содержать чужого ребенка? Государство обязано – пусть оно и содержит.

– Ну какой же Марго чужой ребенок, – вздыхает папа. – Уж за два года можно привыкнуть.

Мама шмыгает носом в темноте. Кажется, она плачет.

– Устала я. Думаешь, я сама не понимаю. Девчонка хорошая, хорошая. Но вот она меня мамой зовет, а я же вижу, чужая она мне, чужая. Я свою хочу, понимаешь, сво-ю!

Папа в ответ молчит и дышит в темноте громко. И гладит маму по плечу.

– Ну все-таки, – говорит он примирительно через пару минут, – ведь есть что-то такое, что тебе в ней нравится.

– Есть, – говорит мама. – Вон старательная она, иной раз смотрю – ну такая лапушка, все убрала со стола.

А еще, только не смейся, ладно?

– Ладно…

– Мне нравится, что ее можно звать Марго. Мне всегда нравилось это имя.

– Смешная ты, Лариска, – говорит папа. – На Марго она совсем не похожа, вот ни чуточки.

– Все равно нравится. Ты завтра с работы пойдешь, купи эти треклятые карандаши ей. Купи. Самую большую коробку чтоб, ладно?

– Большая сорок восемь цветов.

– Вот ее и купи. Пусть у нашей будет коробка больше всех в классе.

Потом в темноте раздаются шорохи и вздохи. Я думаю: все хорошо. Завтра утром в шесть меня разбудит Марго, и жалко, что я не смогу рассказать ей, что вечером ее будет ждать большая коробка карандашей.

Но зато будет сюрприз.

Хороший сюрприз.

Глава 6
Рассказывает Виталий Михайлович

В моем детстве родственники были главными людьми в жизни. Мать устраивала на каждый праздник большой сбор – приходили тетки и дяди, и мои двоюродные братья и сестры, и накрывался огромный стол, от одного конца которого мне не было видно другого. Селедка под шубой, салат оливье, пельмени, компот…

Я только недавно понял, что посиделки прекратились после смерти отца – все родные были с его стороны, а мать всегда была одна, выросла сиротой и потому так любила привечать братьев и сестер мужа, кучу племянников, любила накрывать столы, любила петь хором, любила, чтоб вокруг была большая семья.

А отчим оказался человеком не таким семейным. Зато он выстроил матери большой дом, два этажа, развел вокруг сад, и мать смеялась, что у нее теперь вокруг настоящий рай.

Только рай за оградой и в одиночестве. Они все время звали нас с Ларисой переселиться к ним в Зеленодольск, но Лариса говорила: «Приживалами при твоих не будем».

Теперь мы сидим с Ларисой и думаем, что делать. Третий час ночи, а мы все никак не можем решиться ни на что.

Ночной звонок всегда к неприятностям. Вот и на этот раз – позвонила соседка из Зеленодольска среди ночи, сообщила, что мама умерла.

Мне сорок лет, странно думать о себе таким детским словом – «сирота», но ведь это верно.

Я стоял, растерянно опустив трубку. По короткому разговору Лариса поняла, что произошло, встала, накинула халат, но тут из своей комнатушки, цепляясь тонкой рукой за косяк и сонно хмурясь, появилась Маргошка.

– Что-нибудь случилось?

Лариса сразу строго шикнула на нее:

– Ничего не случилось, не твоего ума дело, иди спи!

Но я поманил Марго к себе, она подошла, привалилась теплым сонным тельцем, подняла на меня глаза:

– Пап, кто звонил?

– Звонили вот… сказали… мама у меня умерла. Вот такие дела, Маргош.

Марго вздохнула и взяла меня за руку.

– На похороны поедете? – спросила она деловито.

– Конечно, – сказал я.

– А меня возьмете? Она ведь бабушка мне считается… Считалась, да?

Я смешался.

– Иди-ка ты спать, Марго. Завтра тебе в школу с утра, не выспишься.

Марго потерлась о мою руку щекой и сказала:

– Не плачь, папа, ладно?

И ушла к себе.

А я сел на край кровати и попытался подумать о том, что мне сказали.

Мама умерла.

Все.

Дом, любовно построенный отчимом, остался без хозяев. И я единственный наследник.

Я все хотел собраться с мыслями и как-то осознанно погоревать о матери, но Лариса сразу начала думать о делах. Надо ехать на похороны, утром купить билеты, вечером выехать, а главное…

Я не понимал, что главное, мысли путались, возвращаясь к одной: «мама, мама», – но Лариса понимала главное лучше меня.

Главное – решить, как потом. После похорон. Дом ведь.

Так что теперь мы с Ларисой сидели и решали, как нам быть дальше.

Вариантов было два. Продать дом, получив за него кучу денег, купить тут квартиру попросторнее и жить дальше. И второй вариант: уехать туда, в Зеленодольск, в город моего детства, на берег огромной реки, обживаться в том доме. Работу мы найдем, нам всего по сорок лет. А тут – что тут?

Нас ничего не держит здесь, рассуждали мы, все больше склоняясь ко второму варианту.

Жить в большом доме, поменять жизнь, начать все заново, попробовать…

– И у Маргошки будет там большая комната, – сказал я.

И тут Лариса вскинулась, словно я ударил ее:

– Ты уверен, что нам надо забирать Марго с собой?

– А как же? – растерялся я.

– А вот так же, – сердито сказала Лариса. – У нас патронат. Куда я ее повезу? Если я тут увольняюсь и уезжаю, то это все. Марго останется здесь. Она ведь, ты не забыл – детдомовская, а я – воспитатель ее.

– Она нас мама и папа зовет.

– Ну зовет, – огрызнулась Лариса. – Зовет, и что? Если ее брать, это значит – удочерять, да? Ты готов? Это навсегда. Там еще неизвестно, как устроимся, а тут тащить ребенка. Такая обуза. Не знаю я, Виталь, не знаю.

Так мы ничего ночью и не решили.

Я все думал: сейчас немного оглядимся и решим что-то с Маргошкой, не бросать же ее тут, правда?

А Лариса ходила с утра сама не своя. Она молча проводила Марго в школу, позвонила на работу, что не выйдет сегодня, поехала за билетами. На меня она не смотрела. Я тоже отпросился с работы и слонялся по квартире с полной кашей в голове, растерянный, потерянный. Иногда мне вдруг казалось, что не у сорокалетнего у меня умерла мама, а у маленького. А потом вспоминал, что я уже большой, и мне было стыдно за свои мысли и за свою детскую печаль и обиду, что вот умерла она и я теперь один. И звонил-то ей последний раз чуть ли не месяц назад.

Слоняясь по квартире, я зашел в комнатушку, где спала Марго. На ее письменном столе был, как всегда, идеальный порядок, а посередине стола лежал лист, крупно исписанный Маргошкиным аккуратным почерком.

Я начал читать и обмер.

«Дорогие мама и папа! Я понимаю, что вы хотите уехать жить в новый дом. И что я вам обуза. Я вам не родной ребенок. И что меня трудно туда везти. И у папы совсем мало денег дают на работе и тогда не на что будет мне покупать все.

Я буду тогда совсем жить в детском доме. Я вам желаю большого счастья и успехов в труде.

Марго»

Мне в один миг стало холодно. Я понял, что вчера ночью Марго слышала наши разговоры. И вот так она придумала развязать этот узел. Собралась утром и молча ушла, чтоб нам легче было решать. Или она думала, что мы уже все решили?

Хлопнула дверь – это вернулась с билетами Лариса.

Я вышел ей навстречу из Маргошкиной комнатушки и молча протянул письмо.

– Что это? – недоумевая спросила она. – Что опять? Слушай, давай потом, я так устала сейчас.

– Нет, сейчас, – сказал я, – ты читай, читай.

Лариса взяла письмо и начала его читать.

Она прочитала его два раза.

Потом пошла на кухню.

Грузно опустилась на стул, положила перед собой листок.

А потом вдруг заплакала. Навзрыд, всхлипывая, как ребенок.

И повторяла зло и обиженно:

– Дура, какая дура, дурочка малолетняя, вот дурочка!

Я принес ей воды.

Она выпила. И сказала осипшим от слез голосом:

– Сейчас в детдом пойду, ты пока тут сообрази, какие вещи собрать – свои хотя бы. Вечером едем.

– А в детдом зачем? – спросил я.

– Я всю ночь думала. И весь день сегодня. Не оставим мы ее, Виталь, не сможем. Я как представила, что мы уедем, а она тут одна останется, так жалко мне ее стало. Я уж и в опеку сбегала, узнала. Можно удочерить, можно опекуном мне стать. Решим, да, Виталь? Да, Виталь?

Она смотрела мне в глаза снизу вверх, и я, всегда привыкший полагаться в семейных решениях на ее твердую волю, почувствовал, что именно сейчас она ждет от меня какого-то веского слова.

– Удочерим, – сказал я.

Она вздохнула.

– Ну вот. Я билеты взяла на троих. На похороны поедем всей семьей, да? Побегу заберу эту дурочку из детдома. Тоже мне. Решила она за всех.

Лариса всхлипнула еще раз, порылась в сумочке и выложила на стол розовые железнодорожные билеты.

Три.

Часть третья
Гошка

Хлопнула дверь – это вернулась с билетами Лариса.

Виталий вышел ей навстречу из Маргошкиной комнатушки и молча протянул письмо.

– Что это? – недоумевая, спросила она. – Что опять? Слушай, давай потом, я так устала сейчас.

– Нет, сейчас, – сказал Виталий, – ты читай, читай.

Лариса взяла письмо и начала его читать.

Она прочитала его два раза.

Потом пошла на кухню.

Грузно опустилась на стул, положила перед собой листок.

– Ну вот она все и решила. И хорошо. Я всю ночь думала, думала. Не получится у нас, чужая она мне. Раз сама решила уйти – так тому и быть. Ты, Виталь, собирай свои вещи, вечером едем.

Она порылась в сумочке и выложила на стол розовые железнодорожные билеты.

Два.

Глава 1
Дурная слава

У меня сегодня радость – «день йогурта».

В обед по субботам нам дают на десерт розовую бутылку фруктового йогурта. Малинового или клубничного.

В столовой нашей группы столики стоят сдвинутые: чтобы было как за большим семейным столом, а не как в кафе, объясняют воспитатели.

Миха, которому скоро в армию, ядовито говорит, что это не как за семейным столом, а как в казарме. Мол, из казармы уеду – в казарму и приеду.

За каждым столом помещается по четыре человека.

На четверых дают одну бутылку йогурта. Ее полагается разлить по стаканам. Получается примерно чуть больше трети стакана каждому.

Обидно ужасно: йогурт густой и чуть ли не половина остается внутри, на стенках бутылки (откуда его никак не достанешь), и размазывается по стенкам стакана (тут уж можно вычистить мякишем белого хлеба, если тебе так нравится).

И мы придумали установить расписание. Отдаем всю бутылку кому-то одному, чтобы больше доставалось. Так что получается, раз в месяц у каждого из нашей четверки день йогурта – почти праздник.

Остальные все равно завидуют, потому что твой йогурт был неделю назад или будет через две недели только – это кажется так долго.

Когда я вырасту, я буду покупать себе йогурт каждый день. Йогурт и помидоры – это моя самая любимая еда.

– Рыжая, – говорит Миха, – хочешь мой помидор?

Миха не любит помидоры и всегда отдает их мне, если нам ко второму в обед кладут четвертинку.

С Михой мы дружим. Когда год назад я вернулась в детский дом из той семьи, которая меня брала, Миха почему-то сразу взял надо мной шефство.

А то сперва было очень тяжело.

Люди – они бывают недобрые. В лицо не скажут, а за спиной пошли разговоры.

– Что это от нее отказались? Чем она такое заслужила? Говорят, она дура совсем, приемная мать с ней мучилась-мучилась, с ее уроками сидела-сидела, все за нее сама решала, чтоб у нее оценки в школе были поприличнее, плакала, да и сдала назад.

– Нет, говорят, она там воровала в семье, все, что плохо лежало, деньги воровала, кольцо у матери сперла, вот они ее и вернули, надоело следить за ней и все прятать.

– Да она вообще психованная, контуженная – помните, как она в первый еще день Лерку покусала? Говорят, она, чуть что не по ней – бросалась на родителей и кусалась как собака бешеная.

Я знаю, это все Настька сплетни распускала. Настька в лицо сю-сю-сю, Риточка-Риточка, а за спиной болтает гадости.

Но тут неожиданно за меня вступился Миха. По слухам, он имел с Настькой про это отдельный разговор, после чего все перешептывания за моей спиной прекратились.

Сейчас никого из тех девчонок, кто был в самом начале, уже нет в детдоме. Настька ушла после девятого класса в какой-то колледж, кажется, на маляра учиться. Лерку неожиданно забрала родная тетка, а Вику удочерили.

Повезло ей, маленьких иногда забирают в семью.

Прошел год, как уехали Лариса Сергеевна и Виталий Михайлович. С того самого утра, когда я ушла из их дома, я больше никогда их не видела.

Весь тот день я ждала, что Лариса… что мама – я так ее называла тогда – придет и позовет меня назад. Потом думала: ладно, хорошо, они не могут меня взять, но, наверное, придут, попрощаются.

Еще через день подумала: хорошо бы хоть папа пришел, попрощался, перед тем как уехать навсегда.

Потом мне сказали, что Лариса сразу же уволилась, что она заходила в детдом забрать документы, но очень старалась, чтоб не встретить меня.

Но я, как идиотка, все равно ждала. Думала – придет мне письмо из их Зеленодольска. Я представляла: Зеленодольск весь зеленый-зеленый, как Изумрудный город. Там, наверное, везде парки, и скверы, и во дворах чисто и клумбы с разными цветами. Весной везде тюльпаны растут и нарциссы, потом ирисы, потом пионы расцветают, потом лилии и астры с флоксами. Я знаю, у нас перед крыльцом детдома есть клумба, там цветы. А в Зеленодольске цветы везде. И перед домом мамы и папы тоже клумба. Я бы за ней ухаживала, полола бы сорняки. Я знаю как.

Я ждала письма, мол, доехали хорошо, бабулю похоронили, папа грустит, дела так-то и так-то, как ты живешь, как учеба… Ждала, что мама напишет: учись хорошо, старайся. Думала, вдруг позовут приехать на каникулы, пришлют билет? Ждала каждый праздник – может быть, с Новым годом поздравят? Или с днем рождения?

Сейчас-то мне уже понятно: год пролетел, ждать нечего.

Миха однажды подошел ко мне и сказал:

– Надо поговорить.

И мы с ним отправились на трамвайную остановку, которая недалеко от ворот детдома. Там наши часто сидят – если кто-то первый занял скамейку на остановке, то другие уже не подходят: кто первый встал, того и тапки!

Там хорошо сидеть. Остановка, конечно, вся заплеванная окурками, и мусор из урны там, кажется, никто никогда не выбрасывает. Урна в форме пингвина – придумал же кто-то такое. Пингвину все в рот кидают пустые бутылки, обертки от мороженого, смятые пустые пачки из-под сигарет, а он все жрет покорно, только уже давится, бедолага.

Вот там мы и сели. Накрапывал осенний дождичек, было слякотно и противно. Миха сбегал к киоску и купил пива и сигарет.

– Хочешь пива, Рыжая?

Я помотала головой. Я никогда не пробовала пива и не хочу пробовать. Я вообще никогда ничего спиртного пить не буду, я себе обещание дала.

– Ну, не хочешь – как хочешь, – сказал Миха и закурил.

Курил он долго. Курил и молчал. Я сидела на скамейке рядом с ним, болтала ногами и просто ждала, когда он решит сказать то, зачем позвал меня сюда.

На какую-то минуточку у меня было чувство, что вот, я сижу тут с парнем, с настоящим взрослым парнем, как будто я тоже взрослая девушка и у нас свидание. Если кто-то из наших подходил к остановке, то, наверное, так и подумал, что Миха за мной ухаживает.

А потом мне стало смешно. Это же Миха. В нем росту почти два метра. А я совсем мелкая, он одиннадцатиклассник – я шестиклассница, какая я ему девушка. Нет, видать, у Михи и впрямь ко мне деловой разговор.

Пока Миха курил, прошли три трамвая. Каждый громыхнул колесами на рельсовом круге, выбросив сноп искр, каждый постоял с распахнутыми дверьми, обдал нас светлым теплом, а потом уехал. Я начала замерзать.

Если бы Миха был моим парнем, он бы, наверное, обнял меня, и я бы согрелась. А так пришлось ежиться и терпеливо ждать, что он скажет.

Миха плевком загасил сигарету. Подумал, и затянулся новой. Она просто дымилась у него в пальцах. Отхлебнул пива. И сказал:

– Слушай, Рыжая. Ты из-за Лариски переживаешь до сих пор?

– Из-за какой Лариски? – не поняла я.

– Из-за Ларисы Сергеевны, матери твоей бывшей приемной.

Было мне холодно – стало жарко.

Какое Михе дело до того, переживаю я или не переживаю?

Я молчала. Прикусила губу и молчала. Переживаю.

Не переживаю. Переживаю. Не переживаю.

– Не знаю, – тихо сказала я. – А что тебе-то?

– Хотел тебе сказать. Не переживай. Дрянь она. Дрянь, гадина.

И прибавил еще одно совсем нехорошее слово.

И еще раз отхлебнул пива.

Слово это нехорошее словно повисло в воздухе в темноте. Я повторяла его замерзшими губами, прикидывая, как бы оно звучало, если бы я сказала его громко вслух.

У меня сейчас появилась такая привычка – повторять то, что я услышала или сказала сама. Повторять про себя с разными интонациями, как будто пробуя на вкус. Можно так сказать. А можно так. И вот так.

А Миха вдруг снова заговорил:

– Ты, Рыжая, очень уж хлипкая. Тебя тут, пока я в армию не ушел, никто не обидит. А потом учись сама защищаться.

Он хохотнул вдруг:

– Говорят, ты кусаться умеешь?

– Умею, – сказала я.

Мне хотелось спросить его – кто, собственно, будет меня обижать? Я прожила этот год в детдоме спокойно, после того как стихли первоначальные разговоры о моем возвращении, меня никто не трогал.

Мне хотелось еще спросить, почему он заговорил про Ларису, что ему до нее и до всей этой моей дурацкой истории с неполучившейся семьей.

Но я заговорила про другое:

– У меня глаза разные. Я сглазить могу.

– Это как?

– Ну вот так – гляну, пожелаю плохого, и оно сбудется.

– Здорово, – восхитился Миха. – Ногу сломать кому-то, например, можешь?

– Не пробовала. Но попробовать могу. Если будет за что.

– Врешь ты, Рыжая.

– Почему это вру? – обиделась я.

К мысли, что я могу сглазить обидчика, я привыкла с детства. Я никогда не пыталась это делать, но всегда помнила – если что, если что, если что…

– Потому что, если бы это было правдой, Лариска, мать твоя приемная, уже вся в гипсе ходила бы.

Я подумала, что за этот год не было ни одного дня, чтоб я не вспомнила Ларису Сергеевну. И все же не было ни одного дня, чтоб я серьезно желала ей зла. Наверное, она и вправду не могла меня забрать. И был еще Виталий Михайлович, он хороший, добрый, ему зла желать и вовсе не за что.

Так я и сказала Михе.

– Ну и дура, – подвел итог Миха. – В общем так, Рыжая. Это ты со сглазом здорово придумала. Так всем и намекай. И я расскажу пару раз к слову. Так что, когда я уйду на военку, тебя лишний раз не тронут, бояться будут.

Он загасил сигарету, бросил пустую пивную бутылку в рот безропотному пингвину и поднялся:

– А вот помидоров тебе никто отдавать не будет тогда. Пойдем, провожу тебя до корпуса. А то темно уже.

Про тот разговор Миха больше мне не напоминал.

Но слухи, что со мной лучше не связываться, быстро разошлись – и как-то без моего участия.

Так что, когда Миху заберут в армию и защищать меня будет некому, может быть, защитит меня дурная слава.