Читать книгу "Пушкин как наш Христос"

Разумеется, найдется очень много людей, готовых его за это осудить. Но тем не менее нравственная заповедь Пушкина нам говорит в этом случае «не осуждай». Пробуй и надейся.

Почему же, собственно говоря? Ведь мы прекрасно понимаем, что сотрудничество с этой властью никого не спасет, а поэта замарает. Потому что тот, кто это знает, тот, кто априори презирает и не верит, – это не наш человек, не наша фигура. Потому что без веры, детской, наивной, бессмысленной, не может быть гения. Мне скажут, что это идиотизм. Очень может быть. В таком случае гений не может быть без идиотизма. На этот случай Пушкин нам оставил еще одну совершенно конкретную заповедь – «поэзия, прости Господи, должна быть глуповата».

Разумеется, когда я говорю о себе, мне самому совершенно неприемлемо с этой властью сотрудничать ни в чем, хотя позыв очень силен, желание сильно, сильно сознание значимости своей, которая появилась бы. Это значит только, что я еще недостаточно смиренная личность и недостаточно хорошо еще следую пушкинским заповедям, в конце концов, много ли мы можем назвать людей, которые бы им следовали?

А вот другая удивительно точная, удивительно пророческая пушкинская заповедь. О ней говорить сложнее всего, потому что она не формулируется словами. Нормальное состояние в России – это состояние незнания, непонимания, состояние мучительного выбора, состояние зависания между двумя полюсами.

Тот, кто знает, на самом деле не знает ничего. Тот, в ком происходит вечная буря, смятение и поиск, тот наш человек, и тот живет правильно, не приемлет никакой окончательности.

Протагонист в «Пире во время чумы», безусловно, Председатель. Но, как совершенно точно заметил Рассадин, а до него еще Непомнящий, композиционно лучшее стихотворение русской литературы – «Песня Председателя». Все сходятся, от Ходасевича до Цветаевой в том, что лучшего лирического шедевра не порождала русская литература.

«Песня Председателя» зажата между «Жалобной песней Мери» и появлением священника. За Предесдателем нет правоты. Председатель говорит священнику: «Святой отец, оставь меня». И вот этот-то как раз самое страшное. За лучшим текстом в русской литературе нравственной правоты нет. Но тем не менее мы понимаем и то, что изложенная в нем истина не окончательна. Правда Пушкина не в гордом презрении к смерти и не в милосердии, а в зависании между этими двумя полюсами. И тот, кто между ними болтается, из того никогда ничего не получится. Грубо говоря, тот, кто в России знает, как жить, на самом деле ничего не понимает и проживет неправильно.

Вспомним этот гениальный текст, который так соблазнителен, который неотразим как всякий соблазн.

 
Когда могущая Зима,
Как бодрый вождь, ведет сама
На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов, –
Навстречу ей трещат камины,
И весел зимний жар пиров.
Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой….
Что делать нам? и чем помочь?
Как от проказницы Зимы,
Запремся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья –
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.
 

И дальше эти четыре страшных ямбических удара:

 
Итак, – хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьем дыханье, –
Быть может… полное Чумы!
 

За этим гениальным текстом стоит страшная моральная неправота. Потому что произносит его тот самый Вальсингам, который только что на коленях «труп матери, рыдая, обнимал».

И вот в этом, в кураже над гробом, в вечном сомнении в упоении, в этом лежит высшая мудрость Пушкина. Упивайся и всегда помни, что ты при этом не прав. Как это еще объяснить – я не знаю. Для этого, наверное, нет формулировки. Собственно, лучшая формула русской жизни это и есть упоение и раскаяние. Может быть, поэтому самое знакомое нам состояние – это похмелье. Состояние, в котором замечательно сочетаются память о вчерашнем восторге и нынешнее горькое покаяние. Кстати говоря, и Пушкин всегда считал это состояние весьма нравственно благотворным, а потому впадал в него весьма охотно.

Есть еще одна очень важная пушкинская заповедь, которая и есть основа вот этой странной русской христологии, русской версии христианства, – Пушкин прожил жизнь в тяжелейшем сомнении, более того, в уверенности в некоторой неправильности и своего образа жизни, и своих взглядов, Пушкин прожил в твердом убеждении, что где-то есть другие правильные люди, настоящие люди.

 
Кто в жизни шел большой дорогой,
Большой дорогой столбовой, –
Кто цель имел и к ней стремился,
Кто знал, зачем он в свет явился…
 

А сам он считал, что живет неизвестно как, неизвестно зачем, «дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?» – и после этого, когда митрополит Дроздов бездарной, прости Господи, рукою поправляет эти стихи и говорит:

 
Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога мне дана… –
 

Пушкин отвечает на это, на мой взгляд, убийственной иронией, хотя некоторые почему-то трактуют эти стихи очень серьезно.

 
И внемлет арфе серафимов
В священном ужасе поэт.
 

Разумеется, понятно, с каким чувством внимал поэт этой небрежной переделке. Дело в том, что «не напрасно, не случайно» – это тоже версия самодовольных, туповатых, ограниченных людей. При самой искренней вере в Бога надо все-таки помнить, что, к великому сожалению, мы не знаем, зачем она дана, и никогда этого не узнаем, во всяком случае, пока она нам дана. И если мы считаем, что знаем, то тут-то нам и карачун, вот тут-то нас и пора уже, действительно, пристрелить: «Аня, как только я начну пасти народы – придуши меня», как говорил Гумилев.

Это самое странное в Пушкине. Пушкин, который так верит своему предназначению, который так бережет этот огонь, при этом полон сомнений в своей нужности, полезности, своевременности.

А отношение к чуду жизни и к тайне смерти у него поэтому простое и домашнее, как к тайне, которую разгадать все равно невозможно. И, наверное, лучше всего это сказалось в лучшем из его поздних стихотворений и наименее известном, к сожалению, в «Погребальной песне Иакинфа Маглановича» – лучше которой ничего нет ни в «Песнях западных славян» в целом, ни во всем каменноостровском цикле.

Надо сказать, что евангельский каменноостровский цикл Пушкина («Отцы-пустынники и жены непорочны…», «Когда за городом задумчив я брожу…» или «Из Пиндемонти» и т. д.), что говорить, это гениальные стихи. Но все-таки насколько лучше и насколько в высшем смысле религиозней, полней, полнозвучней, радостней «Песни западных славян», которые и есть его лучшее завещание – это завещание и в формальном отношении – завещание русской поэзии отказаться наконец от скучных ямбов и хореев и попробовать веселый дольник. И, кроме того, это завещание правильно, по-домашнему интимно относиться к тайне жизни и смерти. Мы все равно их не поймем, поэтому лучше делать их бытовыми, простыми, без лишнего пафоса.

 
С богом, в дальнюю дорогу!
Путь найдешь ты, слава богу…
Светит месяц. Ночь ясна.
Чарка выпита до дна.
 

Конечно, это не от панибратства со смертью. Это от высшего доверия к жизни и к Богу, от нежелания искать разгадку и от тайной веры, что все равно все будет хорошо, что бы мы об этом ни думали. Вот это ощущение мира как дома, в котором все без нас предусмотрено и без наших усилий будет хорошо, – это тоже очень пушкинское и очень существенное. И это нам тоже заповедано. Не надо слишком много думать – всё устроится. Отсюда вот этот великолепный фатализм.

Наконец нельзя не сказать об одной очень важной черте всякого христианского мифа: во всяком христианском мифе обязательно есть Иуда. Без Иуды не бывает ничего. Это не обязательно предатель. Это не обязательно человек, который лично предает Христа. Это враг, потому что он его имманентный противник по всем линиям, он его полная противоположность.

И такая противоположность в нашем христологическом мифе есть, это очень хорошо и наглядно. И это Булгарин. Удивительная фигура, которая в русской литературе и всегда стоит с клеймом предателя, потому что он доносит на своих коллег и дает советы правительству, как именно их должно преследовать.

У Булгарина много недурных черт. Во-первых, Булгарин – человек довольно большой храбрости. Если Пушкин все время говорит о «пугливом воображении» поэта, то в Булгарине нет никакой пугливости, он храбрый малый. Он – вор, безусловно, он – отчаянный рубака. Он – предатель несколько раз. «Россию предает Фаддей// и уж не в первый раз, злодей!» – говорил о нем Лермонтов. Его биография весьма точно изложена в гениальной пушкинской пародии «Настоящий Выжигин»: Глава I. Рождение Выжигина в кудлашкиной конуре. Воспитание ради Христа. Глава II. Первый пасквиль Выжигина. Гарнизон. Глава III. Драка в кабаке. Ваше благородие! Дайте опохмелиться! Глава IV. Дружба с Евсеем. Фризовая шинель. Кража. Бегство. Глава V. Ubi bene, ibi patria <см. перевод>. Глава VI. Московский пожар. Выжигин грабит Москву. Глава VII. Выжигин перебегает. Глава VIII. Выжигин без куска хлеба. Выжигин ябедник. Выжигин торгаш. Глава IX. Выжигин игрок. Выжигин и отставной квартальный. Глава X. Встреча Выжигина с Высухиным. Глава XI. Веселая компания. Курьезный куплет и письмо-аноним к знатной особе. Глава XII. Танта. Выжигин попадается в дураки. Глава XIII. Свадьба Выжигина. Бедный племянничек! Ай да дядюшка! Глава XIV. Господин и госпожа Выжигины покупают на трудовые денежки деревню и с благодарностию объявляют о том почтенной публике. Глава XV. Семейственные неприятности. Выжигин ищет утешения в беседе муз и пишет пасквили и доносы. Глава XVI. Видок, или Маску долой! Глава XVII. Выжигин раскаивается и делается порядочным человеком. Глава XVIII и последняя. Мышь в сыре.

Всё это, разумеется, было. Булгарин был перебежчиком от Наполеона, потом еще несколько раз предавал, врал, доносил, клеветал. Замечателен его ответ Дельвигу на дуэльный вызов: «Я видывал на своей жизни более крови, нежели г-н Дельвиг чернил». И думаю, что это правда. Думаю, что это не бегство от вызова, а вполне нормальное нежелание вляпываться в лишнюю историю. Булгарин храбр как всегда храбр подонок. У него есть такая храбрость, не только храбрость молодца против овцы, это вообще физическая храбрость наглого, безнаказанного человека. Есть и трусость. Трусость перед властью, трусость перед любым проявлением силы, трусость перед Богом, отсюда его робкая, заискивающая религиозность. И самое главное, что Булгарин – самая ненавистная в русской литературе фигура – это популярный писатель.

Вот ведь какая у нас в этом смысле удивительная страна: популярность у нас не гарантирует любви. Более того, все популярные фигуры масскульта прекрасно понимают, что народ их втайне ненавидит, все популярные властители, которым народ кадит, прекрасно знают, что народ после их смерти скажет о них самое худшее. Популярность в России – это залог народной ненависти. Высоким рейтингом у нас пользуется только то, что мы презираем. И мы потому и даем этому такой высокий рейтинг, что на его фоне мы превосходны. Мы только потому смотрим сегодня телевизор, чтобы на его фоне ощутить себя титанами, больше у нас, к сожалению, нет для этого никаких оснований.

Но именно то, что рейтингово, то и ненавистно. Дарья Донцова – этот Булгарин сегодня – не должна обольщаться тем, что народ ее любит. Огромные тиражи ее книг – это залог того, что ее ненавидят в России. И чем больше тираж, тем сильнее ненависть. Трех– и пятитысячные максимальные тиражи русских гениев в диапазоне от Пушкина до Некрасова как раз и доказывают, что хорошо может быть только то, чего мало. Мы любим только элитное, только превосходное, только доступное немногим, как, например, Рублевка.

Мы прекрасно понимаем, что чем общедоступнее фастфуд, тем хуже его качество. Булгарин, гордившийся тем, что первое издание «Выжигина» допечатывалось 7 раз и тираж достиг 28 тысяч экземпляров, прекрасно понимал, что эти 28 тысяч – это бумага для того костра, на котором он будет жарится в бесконечности, потому что имя его, конечно, забыто не будет.

Более того, Булгарин у нас проповедник обыденной нравственности в самом простом ее смысле: он трезвенник, с определенного, разумеется, момента, он моногамен, потому что кому он такой нужен? Он верноподданный слуга царя и отечества, а о Пушкине он пишет: «Можно ли было любить его, в особенности пьяного?» Разумеется, Пушкин для него синоним человека безнравственного. Кстати, и Николай Первый, тоже хорошая гадина, любил поговорить о том, что Пушкина привезли к нему 9 сентября 1926 года, покрытого язвами от дурной болезни, – ложь, конечно, ни на чем не основанная, но, с другой стороны, не проверишь…

И вот эта демонстративная нравственность, подобострастие, если угодно, даже и гуманизм заведомо прожженных сволочей – это и есть черта русского Иуды. Он всегда лицемер, всегда государственник и всегда создатель массовой культуры.

Что же такое тот таинственный народ, который и придает у Пушкина окончательную легитимность всему? А вот это, пожалуй, показано наиболее наглядно в самом темном, в самом загадочном произведении Пушкина, которое можно перечитывать бесконечно и все равно не понять, потому что уж об очень непонятной материи оно написано. Не зря «солнце наше» кричало после этого: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»

Разумеется, «Борис Годунов» – произведение, которое не просто так не поддается ни одной постановке. И даже замечательный, по-моему, во многих отношениях конгениальный оригиналу фильм Мирзоева все-таки не более, чем остроумный экзерсис на общеизвестную и все-таки таинственную тему.

«Евгений Онегин» – понятное сочинение. «Дубровский», «Пиковая дама» – всё более-менее логично. «Борис Годунов» тоже назван по диагонали и тоже не про Бориса Годунова. Разумеется, в драме два главных героя: Отрепьев и народ. И вот народ ведет себя как функция очень загадочная, и более того, Пушкин сам не знал, как закончить вещь. Вы все знаете, что беловой автограф заканчивается словами: «Народ. Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» Народ послушно кричал бы то, чего от него хотят: «Что ж вы молчите? Кричите: «Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» – «Да здравствует царь Дмитрий Иванович!»

Только в последней авторской воле, в единственном прижизненном вот этом тексте, появляется ремарка «Народ безмолвствует». Все-таки неожиданно в сознании Пушкина весы склонились на сторону этого самого народа. И вот, пожалуй, здесь Пушкин дал самое точное определение нам с вами.

Мы – люди лицемерные («Нет ли луку? Потрем глаза» – «Нет, я слюней помажу»), мы люди двуличные, мы готовы кадить этой власти, требовать от нее чего-то, лишь бы она нас не трогала, мы готовы откупаться от нее. И когда мы говорим, что любим ее, нам верить не следует. «Живая власть для черни ненавистна, они любить умеют только мертвых». Но вот одного у нас у всех не отнять – это глубокого, глубоко запрятанного нравственного чувства, той нравственной легитимности, той нравственной санкции, которую мы или даем им, или не даем.

И вот как только мы перестанем ее давать, тут же сразу «кровь хлынула из уст и из ушей». Тут очень странная закономерность. Но закономерность эта, безусловно, есть. Народ не просто гигантская амеба, которая сегодня кричит: «Ура, наш царь! Да здравствует Борис!», а завтра: «Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» – нет. Это все-таки темная, лицемерная, жестокая, фальшивая, какая хотите, но это сила, которая в определенный момент вдруг безмолвствует.

И тогда ничего не поделаешь. Тогда кранты. Вот это удивительное пушкинское прозрение о том, что вся власть в России принадлежит только этой загадочной нравственной легитимности, когда –

 
Но знаешь ли чем сильны мы, Басманов?
Не войском, нет, не польскою помогой,
А мнением; да! мнением народным.
 

Это, конечно, и фальшивое мнение, и покупающееся мнение, и часто меняющееся, и, более того, это мнение народа, который ни за что не хочет отвечать, который вечно делегирует свои права кому-то.

Но однажды вдруг наступает момент, когда он безмолвствует, когда вдруг в нем просыпается вот это вечное нравственное начало. И тогда с ним невозможно сделать ничего. И тогда после этого сразу Минин и Пожарский. И тогда высочайший взлет народного вдохновения и конец смуты, и начало нового этапа российской истории.

Вот страстная вера Пушкина в то, что этот темный, фальшивый, малый, как мы, мерзкий, как мы, – какой угодно – народ все-таки обладает непрошибаемым нравственным чувством и владеет правом отозвать свою любовь, когда ему надоедает эксплуатация, – вот это, пожалуй, и есть самый светлый оставленный нам урок.

Мы можем сказать, что мы и малы, и мерзки, но иногда мы начинаем безмолвствовать, и тогда все становится правильным. И в этом залог того, что Пушкин с нами; всегда же мы верим в то, что наш Христос встретит нас на небесах, как все христиане надеются встретиться во Христе, так все русские начиная с Гоголя надеются встретиться в Пушкине. Пушкин это тот человек, который явится в полном своем развитии через двести или триста лет. Эти двести и триста лет от нас бесконечно отодвигаются. Но тем не менее мы знаем, что наше будущее – Пушкин. И это дает нам радость и уверенность.

Вопросы

У вас сразу появились вопросы? Вспомним, как

сказано Христом: «Откроюсь не искавшим меня». Пушкин очень редко открывается профессиональным пушкинистам, как Христос – профессиональным священникам. Он, как правило, открывается людям, которые думают над ним самостоятельно, поэтому у нас с вами хорошие шансы.

Что будет с нашей культурой в ближайшие 10 лет?

Будет Пушкин, это ее неизбежное и светлое будущее.

Хотелось бы услышать ваше мнение на тему: Пушкин как персонаж «Евгения Онегина».

Блистательный вопрос! Пушкин как персонаж «Евгения Онегина», собственно, задан уже одним из отброшенных эпиграфов: «Ничто так не враждебно точности суждения, как недостаточное различение». «Всегда я рад заметить разность между Онегиным и мной». «Я был озлоблен, он угрюм». Пушкину присуща живая злоба, иногда даже арапское бешенство, а вот хладнокровное пренебрежительное угрюмство ему чуждо.

Я думаю, что Пушкин оттеняет Онегина именно тем, что он в связи со своей удивительной способностью любить всех и любит всех. Это совершенно верная мысль Синявского: Пушкин любит всех. Он вмещает всех героев своего текста. Чем ярче герой, даже если он злодей, тем больше любит его Пушкин. Он восхищается ими. Пушкин любит всех, Онегин не любит никого. И это очень наглядно. Пушкин все время говорит «мой Ленский», «моя Татьяна» и даже «мой Онегин». Онегин ни о ком не может сказать ничего подобного.

При жизни Пушкина Гоголь сказал о нем как о национальном поэте. То есть Пушкина при жизни отлили в бронзе?

Да нет. Это не в бронзе, конечно, что вы… Наоборот, сказать «национальный поэт» – это значит в огромной степени принизить его. Тургенев, напротив, доказывал, что мы узко трактуем Пушкина, мы видим в нем слишком национальное, тогда как на самом деле надо любить его всемирность, его европейскость, его открытость и так далее.

Сказать «национальный поэт» – это очень сомнительный комплимент. Я думаю, что Гоголь сильно преувеличивал свою близость с Пушкиным, при том, что, конечно, он – равновеликая ему фигура. И при этом, я думаю, Пушкин относился к нему с немалою досадою. Назвать его национальным поэтом – ну это как сегодня сделать комплимент, сказав: «Ты – настоящий верный путинец». Что-то в этом роде… Я думаю, это слишком узкая характеристика, это как раз не в бронзе он отлит. Пушкин – явление абсолютно всемирное, и в этом как раз его русская душа.

С какого возраста и что в первую очередь следует читать детям у Пушкина?

Я думаю, что «Пиковую даму» обязательно, «Повести Белкина» обязательно, из драматических произведений и из поэтических «Маленькие трагедии» и «Песни западных славян», лучше которых я вообще ничего не могу найти.

Если бы Пушкин воспитывался сегодня, то что было бы с Лицеем?

Интересный вопрос, на самом деле. Я сильно подозреваю, что такой частной школы, очень сильно напоминающей Хогвартс, в России сегодня нет. Нет среды, которая воспитала бы Пушкина. Почему? Потому что Пушкина воспитывали несостоявшиеся реформаторы. Пушкина воспитывал Куницын, которому «дань сердца и вина». Лицей был построен для наследников, а достался в результате такой аристократии обедневшей.

По большому счету, если бы у нас сейчас был Лицей, в котором преподавали бы бывшие гайдаровцы, при условии, разумеется, что они были бы под строгим правительственным надзором, и над ними был бы какой-нибудь Энгельгардт, и они не слишком бы увлекались, и если бы при этом еще шла Отечественная война, то вот тут для Пушкина был бы хороший инкубатор.

Но думаю, что все это не за горами так или иначе… Особенно Отечественная война.

Кто, на ваш взгляд, пророчестововал о Пушкине?

Можно ли назвать Марину Цветаеву апостолом?

Очень интересная точка зрения. У нас, если уж продолжать структуралистские аналогии, есть сретение, и все легко поймут, когда это сретение состоялось. Когда в Лицей в 1815 году приехал Державин, когда он еще спросил: «Где у вас нужник?», чем страшно разочаровал Дельвига. Пушкин прочел ему стихи, и после этого Державин сказал: «Оставьте его поэтом!» И была еще знаменитая фраза: «Скоро явится свету другой Державин: это Пушкин, который уже в Лицее перещеголял всех писателей». Дождался наследника.

Другое дело, что это сретение не сопровождалось пророчествами о Пушкине напрямую. Но тем не менее, пророчество о том, что в России будет национальный гений, будут свои гении – вот, пожалуйста, ломоносовское пророчество чем вам не Иоанн Предтеча? И тоже дитя Петра, не видевшее Петра.

 
Дерзайте ныне ободренны
Раченьем вашим показать,
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать.
 

И она тут же родила… Вот он напророчестовал. Кстати говоря, Ломоносов – это очень в таком смысле предтеченская фигура. Не зря его Пушкин называет первым нашим университетом. И тут уж, если продолжать эти аналогии, можно много до чего договориться, до чего я договариваться не хотел бы. Тут появляется своя «Иродиада», это все, конечно, не нужно.

А как раз черты определенные у Ломоносова есть. Это быстроумие невероятное, универсальность, невероятная широта интересов и абсолютно пушкинская гармоничность развития. Ведь Ломоносов не просто первый наш университет, это силач, верзила, мне в ломоносовской биографии безумно нравится эпизод, когда Ломоносов идет по пустынному еще Большому проспекту Васильевского острова, обдумывая некое физическое явление, кажется, как раз северное сияние, и тут на него нападают три иностранных матроса, одного он валит с ног, двое других убегают в панике, а он, узнав от упавшего, что они собирались его ограбить, говорит: «Ах, каналья, так я тебя ограблю», сдирает с него одежду и радостно идет домой с трофеем. Вот в этом есть какая-то великолепная пушкинская задиристость. Легкость, вечное детство и, простите, неубиваемое физическое здоровье, потому что Пушкин это еще и образец замечательного физического совершенства, замечательной гармонии, неубиваемости. И это делает Ломоносова фигурой абсолютно предтеченского масштаба.

Что касается апостолов… Пушкин был окружен этими апостолами, этими учениками, этими младшими современниками. Иногда это прямое апостольство. Иногда он открывается им, как Христос открылся Савлу, который становится Павлом на этом пути. Думаю, что с Тютчевым произошло нечто подобное. И разумеется, Языков, Баратынский, Лермонтов, в огромной степени Гоголь – эта среда ученическая существует, конечно. Существуют и близкие друзья, которые тоже с ним ходят рядом, но ничего не понимают. Такова фигура Вяземского, который только после смерти Пушкина понял, с кем он рядом находился.

Чем вы объясняете такое количество постановок Чехова и не очень большое, по сравнению с ним, постановок Пушкина?

Чехов льстит слушателю, зрителю, потому что можно вчитать любую интерпретацию. Про чеховские драмы Толстой, по-моему, сказал очень верно: «Шекспир писал плохо, а вы еще хуже». Я очень люблю чеховские пьесы, но при этом испытываю к ним глубочайшую, вот такую толстовскую онтологическую враждебность.

Это пьесы, которые если не до трагедии, то до элегии, до чего-то музыкального, акварельного, прекрасного поднимают нашу жизнь. Мы все говорим: «В Москву, в Москву!» Мы все думаем, что мы поедем в Москву. «Музыка играет так весело!» Ну, вместо того, чтобы сказать там: «Чего это мы, на самом деле, сидим?» Разумеется, у Чехова мы этого не найдем. Мы найдем это в его прозе. Но пьесы у него возвышенные, прелестные.

Кстати говоря, «Вишневый сад» самая, наверное, пушкинская пьеса. Потому что мы прекрасно понимаем, что будет с Лопахиным в очень скором времени, и Чехов понимал. Трудящийся, энергичный Лопахин… Даже еще революции ждать не надо – придут недобросовестные конкуренты и настучат на него в налоговую.

А кто будет вечен? А вечен будет Симеонов-Пищик, который никогда ничего не делает, но у него на участке нашли какую-то удивительную белую глину, и эта белая глина помогла ему выплатить все долги – не надо ничего делать, и Господь все тебе даст. Вот в этом смысле, пожалуй, да, Чехов, конечно, пушкинский драматург.

Чехова гораздо легче ставить. А попробуйте поставить, например, «Каменного гостя», и вы увидите, что сокровенный смысл пьесы все время ускользает. Вот та самая амбивалентность, то самое зависание между упоением и раскаянием: Дон Гуан – постоянно кающийся мерзавец. Кто мог бы такое сыграть? Я думаю, только Колтаков.

Что нам читать из современной литературы и западной, и нашей? Очень много всего…

Ну здесь я могу вам только позавидовать, потому что на самом деле не так уж и много, но если вам кажется, что много, то и слава Богу… Мне кажется, что самое интересное сейчас – это американская большая литература. Это и последний роман Уоллеса «Бледный король», это и роман Франзена «Свобода», это и Каннингем, да много, в общем… Много есть хороших авторов. Британцы есть замечательные.

Вот поступил чрезвычайно интересный вопрос: «О Наталии Гончаровой расскажите, пожалуйста…»

Что касается Наталии Гончаровой… Это тоже удивительная, в некотором отношении христологическая фигура. Я далек от того, чтобы видеть в ней Магдалину, но «кто из вас без греха, тот бросьте в нее камень». Вот это пожалуй, верно.

Дело в том, что в семейных отношениях, в этих вот межчеловеческих делах Пушкин тоже для нас очень важный ориентир. «Мой идеал теперь – хозяйка, // Мои желания – покой, // Да щей горшок, да сам большой». Вот это, наверное, зачем-то нужно… Пушкин – образцовый семьянин, что нам важно. Семьянин из раскаявшихся, из перегулявших, из отгулявших. Поэтому относящийся к семье с должной долей свободы, которую он разрешает, но и при этом блюдущий свою честь, говорящий: «Женка, охота тебе, чтобы всякие бегали за тобою, понюхивая тебе задницу?» То есть все-таки это такое несколько патриархальное отношение к семье. Пушкин, безусловно, Христос семейственный, Христос, у которого есть дети, о которых он заботится, который перед смертью говорит: «Я должен устроить мои домашние дела, я должен привести в порядок мой дом».

Более того, ведь Пушкин перед смертью прощает блудницу, что тоже очень точно и очень по-христиански. И когда Наталья в соседней комнате кричит: «Tu vivras!» («Ты будешь жить!»), рыдает, он говорит ей: «Ну, ничего, слава Богу, все хорошо». Просит: «Пусть она меня покормит», когда ему принесли по его просьбе последнее в его жизни лакомство – морошку. Вот это как раз прощение блудницы, это, безусловно, очень христологическая тема.

Ну и то, что после этого она так удобно, так готовно воспользовалась этим прощением, это тоже очень по-русски

Как погиб Пушкин?

Ну, вы это знаете, я думаю, лучше меня. Очень интересно другое: Пушкин был жертвой действительно очень масштабного заговора. Пушкин погиб в результате заговора, в нем участвовали самые грязные, самые мерзкие люди, которые были в тот момент при дворе, не говоря уже о том, что пружиной этого заговора были два гомосексуалиста. Я не хочу, чтобы меня заподозрили в гомофобии, но, видимо, Пушкин заповедовал нам, как минимум, довольно осторожное отношение к этим людям, может быть, еще и потому, что он всю жизнь становился жертвой именно их ненависти.

 
В Академии наук
Заседает князь Дундук.
Говорят, не подобает
Дундуку такая честь;
Почему ж он заседает?
Потому что <жопа> есть.
 

Как вы помните. Дундуков-Корсаков был именно этим известен, как и Вигель, так что это тоже очень важная заповедь.

Чувствуете ли вы на себе народную ненависть?

Народную – нет. Она не народная.

Каково ваше отношение к мнению Бродского о том, что Пушкин выбран нашим поэтом, а при этом менее известный Баратынский более сильный поэт?

Бродский считал лучшим поэтом Баратынского, а не Пушкина, потому что, как Баратынский он мог, а как Пушкин – нет.

Знаете, это всегда такая вечная ревность Баратынского к Пушкину, кстати, и к Лермонтову тоже. У нас есть два симметричных поэта. Есть Кушнер, продолжающий Фета очень точно, и есть Бродский, продолжающий Баратынского. Вот они так рядом и стоят – симметричные две фигуры. Хотя Кушнер, может быть, Тютчева продолжает в большей степени.

Маленький, сухонький Кушнер и вечно отчаянный и мизантропичный Бродский – это вот такая пара. Но то, что рядом с Пушкиным никто из них и близко не стоял, по-моему, совершенно очевидно.

А Пушкин в это время странным образом раздвоился, я думаю, на Слуцкого и Самойлова.

Как на ваш взгляд сочетается нравственная легитимность и сталинизм?

Good question. Они сочетаются довольно прямым образом. Я могу по-разному относиться к книгам Радзинского, хотя очень люблю его самого, и он человек хороший, достойный. Вот как раз сегодня я его интервьюировал на «Коммерсанте», и выйдет в воскресенье это интервью на радио, там он много дельного говорит о Сталине. Конечно, гибель Сталина была предопределена тем, что он эту самую народную легитимность утратил. Утратил он ее после 1949 года. И еще немного – бунты начались бы. Они уже начинались. Начинались они сначала с ГУЛАГа, где людям было нечего терять. Потом они бы распространились. Не нужно думать, что наш народ – вечный раб. Сталин просто помер вовремя, а если бы не помер, то кончил бы совершенно определенным путем.