Читать книгу "Школа жизни. Честная книга: любовь – друзья – учителя – жесть (сборник)"

Вовка как-то отдалился от меня, но я всегда чувствовала его неустанное внимание. Его глаза постоянно следили за мной. Ослепленная переполнявшим меня счастьем, я не обращала внимания на то, что теперь мой друг почти никогда не улыбался. Лишь на выпускном вечере, когда он одновременно с Сережей подлетел пригласить меня на танец, я вдруг увидела, какие грустные у Вовки глаза. Тогда я не пошла танцевать ни с одним из них: я заметила, как все в зале с интересом смотрят на нас, ожидая, кого же я выберу. А я пригласила на танец стоящего рядом физрука. После выпускного Сережа пошел провожать меня домой. О Вовке я даже не вспомнила. Восемь километров до моего поселка мы шли всю ночь. У калитки моего родного дома мы поцеловались распухшими губами в последний раз и расстались, как оказалось, навсегда: через два дня Сережу призвали в армию. Писать письма мы оба оказались не любители, а дальнейшая жизнь сложилась так, что больше мы с ним никогда не встретились.

Ночью я ревела от тоски по Сереже, а днем мы с Вовкой готовились к поступлению в институт. Мы валялись на покрывале под палящими лучами солнца у нас в огороде и пересказывали друг другу учебник истории. Однажды, прикрыв глаза, я слушала Вовкин монотонный голос, стараясь не отвлекаться на мысли о Сереже, как вдруг почувствовала на своих губах горячее Вовкино дыхание и услышала хриплое:

– Научи меня целоваться.

Широко открыв от изумления и неожиданности глаза, я спросила у него довольно ядовито:

– Вы, сэр, на солнышке перегрелись, что ли?

Лицо у Вовки стало пунцовым. Опустив ресницы, он тихо сказал:

– Знаешь, сколько раз вы с Сережкой поцеловались, когда шли с выпускного? Я сосчитал: сто шестьдесят четыре раза.

– Ну и дурак. Зачем ты это сделал?

Вместо ответа Вовка поднял на меня невыразимо грустные глаза и спросил, неровно дыша и близко наклонившись к моему лицу:

– Можно тебя поцеловать?

Я молча закрыла глаза, а он на миг прижался к моим губам своими неумелыми губами, потом вскочил, собрал книжки и убежал. На следующий день Вовка уехал в Архангельск поступать в институт, а я отправилась в Вологду за тем же самым. Жизнь развела нас в разные стороны. И только через много лет я поняла смысл очень мудрой русской пословицы: «Что имеем – не храним, потерявши – плачем».

Лариса Теплякова
Бульвар школьной любви

– В этом классе невозможно вести уроки! – возмущенно сетовала математичка. – Они все поголовно друг в друга влюблены! По классу летают записочки, до перемены дотерпеть не могут. Вызываю к доске задачу решать, а они начинают глазки строить, переглядываться. Какие уж там интегралы с дифференциалами! С этим мириться нельзя! Надо что-то делать, дорогие товарищи родители! Серьезно поговорите с вашими детьми. Ведь класс-то вы-пуск-ной!

Голос учительницы математики звучал пронзительно и тревожно. Глаза горели. Последнее слово она произнесла врастяжку и с осудительным покачиванием головы. Ей в такт высокой прической кивала наша классная руководительница. Для большего эффекта.

Я знала обо всем со слов мамы и очень живо представляла эту сцену. Родители видели наших педагогов изредка, а мы – каждый день и давно изучили все их коронные номера.

Сухощавая математичка быстро удалилась – ее ждали в соседних кабинетах, на родительских собраниях параллельных классов. Думаю, там она говорила то же самое, слово в слово. Школьная любовь мешает извлекать дифференциалы и строить синусоиды. Дети влюбляются, витают в облаках, а экзамены уже на носу. Эту фразу – «экзамены на носу» – мы слышали ежедневно и уже привыкли к ней. Далее обычно следовало внушение о необходимости получить аттестат зрелости с приличествующими оценками, даже если некоторые не собираются в вузы. Ведь впереди вся жизнь, а это первый важный документ, характеризующий зрелую личность.

Математика – царица наук, предмет серьезный. Потому именно математичке поручили ударно выступить перед родителями. Звали ее Аниса Хуснулловна. Вообще-то она прекрасно с нами справлялась и умудрялась вколачивать в затуманенные головы основы алгебры и геометрии. В ход шло все: резкий голос, острый взгляд, едкие замечания, пассы длинной указкой.

Кому-то ее имя покажется странным, но только не в нашей школе. Я родом из Уфы, столицы Башкирии. Нашу классную даму звали Эфира Давлетовна, а физкультурника – Равиль Гендуллович. Завуч – Римма Сулеймановна. И так далее. Обычные имена для республики, расположенной на Урале, на границе Европы и Азии. Тогда и Башкирия называлась длинно и пышно: Башкирская Автономная Советская Социалистическая Республика. Был намек на непонятную автономность, но мы, как все советские школьники, носили октябрятские звездочки с ликом кудрявого Володи Ульянова, потом алые пионерские галстуки, затем гордые комсомольские значки. Очень часто уфимских ребят принимали в октябрята и пионеры в доме-музее Ульянова-Ленина. Вождь бывал тут в ссылке.

В старших классах к широкой лямке форменного фартука я прикалывала крохотный символ кумачового знамени. Из школы мы уходили в большую жизнь комсомольцами.

На собрании в начале последней учебной четверти была мама. Она прекрасно знала, в кого влюблена ее дочь, и потому мягко сказала:

– Вы уж там с Олежкой аккуратнее, не срывайте уроки. И зачем вы эти записки строчите, учителям мешаете? Неужели нельзя на перемене обо всем переговорить?

Эх, мама-мамочка! Ведь даже в песне поется: «Перемена мала, я смолчу, как всегда, очень плохи дела, вот какая беда!». Не все можно сказать вслух. И потом, эти записочки – это же прелесть что такое, их можно хранить и перечитывать!

Маме я свои соображения не озвучила. Чтобы не огорчать. И не усугублять. Мне было некогда, меня на улице Олежка ждал. Поэтому я сделала большие глаза, состроила виноватую рожицу, чмокнула маму и убежала гулять.

Впрочем, особых причин для волнений ни у меня, ни у мамы не было. По математике я имела огромную коллекцию пятерок с редким вкраплением четверок. На строгую Анису Хуснулловну я не держала зла. Вся штука в том, что мы ее любили и знали, что она любит нас. Вот так!

Мы вообще тогда всех и вся любили: свой город; свою страну, самую лучшую и большую; свое светлое счастливое будущее. Другого грядущего у нас быть не могло. Только такое.

Мы обожали свою школу, потому что для нее отстроили новое, суперсовременное здание и оборудовали его круче некуда. Туда перевели самых веселых учеников из двух старых и переполненных школ. В старых стенах постарались удержать будущих медалистов и лучших хорошистов, а здесь собрали самый цвет заводил нашего района: троечников-раздолбаев, хорошистов-пофигистов, начинающих хиппи и пацифистов, искателей приключений и романтиков. Я очень рвалась в новую школу и исхитрилась забрать свои документы сама. За мной последовали мои лучшие подруги. Два мощных потока из разных учебных заведений слились и образовали бурное море страстей. Вот какой замечательной была наша школа!

Наш школьный комплекс возвышался возле огромного лесопарка. Вокруг всегда наперебой чирикали птицы и шелестела листва. Зимой мы прокладывали лыжню среди сонных деревьев вместе с Равилем Гендулловичем. Со всего города к нам съезжались играть в «Зарницу», искать деревянные мины в высоких сугробах и пить горячий чай из термосов. Нам завидовали: у нас был свой стадион с трибунами и свой волшебный лес чудес.

Воздух вокруг изобиловал кислородом и флюидами любви. Мы мечтали и влюблялись, и с этим ничего нельзя было поделать. Ощущение того, что наш возраст «вы-пуск-ной», лишь усиливало эмоции. Мы понимали, что вот-вот все завершится, изменится, и мы уйдем из привычных стен в большую жизнь. От этого наши чувства вообще зашкаливали.

Последняя школьная весна… Теплая, нежно-зеленая, трепетная, чувственная. Каждый день заполнен событиями и радостью. От предчувствия скорых перемен сердца гулко бились. А изменения уже происходили. Даже обычные уроки стали другими. На физкультуре нас учили танцевать вальс, на литературе мы конспектировали напутствия академика Лихачева, на анатомии говорили об отношениях полов.

У меня тогда была коса до пояса. Все уже дерзко стриглись под «гаврош», «финского мальчика» и «сэссун», а я носила простую девичью прическу по настоянию моей мамы. Ах, мама-мамочка, как ты была права!

Моя коса мне шла и очень нравилась моему парню. Каждое утро он ждал меня возле самой ближней к школе пятиэтажки. Зачем? Чтобы зайти в подъезд и поцеловать. Разве это не лучшее начало дня?

Потом я шла в класс, а он – куда душа поведет. Я усердно училась, а он с большим желанием играл в школьном вокально-инструментальном ансамбле. Тоже по-своему готовился к выпускным торжествам.

Олег учился небрежно и мечтал об эстраде. Мой друг везде ходил с гитарой, как трубадур из «Бременских музыкантов». Он дарил мне незатейливые подарки: шоколадки-миньоны, жевательную резинку и стихи. Свои стихи, записанные на листочках почтовой бумаги аккуратным почерком. У него был красивый мужской почерк. Олег вкладывал эти послания в нарядные конверты и вручал мне самолично. Я их хранила и перечитывала.

Долго хранила. До замужества. Перед свадьбой сожгла. Жечь пришлось много, но мне не хотелось огорчать будущего мужа. Легко догадаться, Олег не стал моим супругом. В юности мы часто увлекаемся плохишами, разбитными парнями, но спустя годы понимаем, что с ними не создать стабильную семью.

Иногда мы с Олегом ссорились. Из-за пустяков. И тогда тоже писали друг другу длинные письма и обменивались ими на переменах. Летопись нашей жизни складывалась из записок и фотографий. К счастью, черно-белых снимков тех лет осталось немало.

В нашем классе учился паренек, всерьез увлеченный фотографией. Его отец работал в редакции местной «Вечерки» и сына приучал к профессии. Леша нарабатывал опыт и создавал фоторепортажи неформальной школьной жизни. Он снимал нас всюду и щедро раздаривал карточки. Благодаря Леше мы можем всматриваться в свои юные лица. А ему удалось запечатлеть самое главное – наше шальное счастье в обрамлении солнечных бликов.

Вокруг нашей новенькой школы разрастался городской микрорайон с развитой инфраструктурой. Возникали дома, универсамы, корпуса клинической больницы, детсады, даже Дворец спорта с ледовой ареной. Строили дороги, а вдоль дорог сажали деревья. Нас нередко отправляли на субботники – приводить в порядок улицы. Так мы вносили свою лепту в дело благоустройства города.

Столько лет прошло, а мне до сих пор помнится тот долгий солнечный майский день, когда уроки биологии, труда и физкультуры заменили субботником по посадке деревьев! К школе подъехали грузовики с саженцами. Несколько выпускных классов вооружились лопатами, граблями, лейками и растянулись по улице.

Мы рыли ямы и сажали тонконогие березки. К вечеру обычная улица с панельными девяти– и пятиэтажками превратилась в бульвар. Деревца были слабенькие, поникшие, но постепенно они прижились.

Спустя десятилетия наши березы горделиво вытянулись к небу, вольно раскинули ветви, стали настоящими красавицами. Второй такой улицы в городе не сыскать. По одну сторону – большой школьный двор со стадионом, а по другую – жилые дома, и между ними – два стройных ряда наших берез.

Теперь другие дети учатся в нашей школе. У них не бывает субботников и даже уроков труда в расписании нет. Многих учеников в школу доставляют на машинах, а раньше такого не водилось. Мы сами брели по улицам, размахивая портфелями, обсуждая новости, забегая целоваться в ближайшие подъезды. Ныне повсюду установлены домофоны, кое-где сидят строгие консьержи и даже имеются видеокамеры. Никакой подъездной романтики.

На уроках не пишут записки, как прежде. У всех мобильные телефоны, школьники обмениваются эсэмэсками. Может, это и неплохо, но только теперь влюбленные не знают почерка друг друга, и им нечего хранить в личных архивах. Ведь эсэмэску не оставишь на память о первой школьной любви. Но даже на автомобилях нынешние дети едут к школе по нашему бульвару, где уже немолодые березы шелестят листвой и нашептывают им старые добрые истины. Нужно только вслушаться.

Елена Жарикова
Мои глазки, ваши брови – все доводит до любови

Мои первые серьезные влюбленности начались еще в младших классах средней школы № 4 поселка Горячегорск (Шарыповский район Красноярского края) – классе эдак втором, а было это, если точно, в 1979 году. Примерно с этого времени я уже (отчетливо об этом помню) жила напряженной внутренней жизнью; да, впрочем, делиться-то было не с кем. Мальчика этого, объект моих сердечных волнений, я знала давно, с детсадовских времен, жили мы неподалеку, но столкнулись «нос к носу» только в школе. И я стала внутренне трепетать и замирать, как только он приближался: ну хотя бы в тот момент, когда я дежурила на входе (была у нас такая обязанность), а он являлся вдруг – чарующе-прекрасный, близко-далекий… Разумеется, никакого контакта поначалу – так, внутренний ужас, какое-то девичье «ах!», страх даже взглянуть в его сторону и ожидание нового дня: что сегодня будет хорошего? Увижу ЕГО!

Он был похож на маленького Ленина на октябрятской звездочке, просто копия: хорошенький, с большим лбом, над которым плотно курчавилось темное облачко волос, с совершенно круглым упрямым затылком, с каким-то хитрым прицелом голубых глаз, ямочками на щеках, херувимскими губками… Тоже сын учительницы, как и я. (Кстати, этот кластер внешних данных: кудри, глаз голубой, круглый затылок и ямочки – станет для меня пожизненно-роковым! Вот ужасть-то!)

Словом, я млела и цепенела, когда он приближался на пушечный выстрел или тем паче заговаривал со мной. Казалось совершенно немыслимым оказаться с ним в одной игре и уж совсем непостижимым – сидеть за одной партой! Помню, мы очень увлекались в те годы маленькими блокнотиками, куда записывали и приклеивали всякий вздор: песенки, стишки, картинки, вырезанные из журнала «Пионер»… И мне папа подарил такой зелененький блокнотик в красивенькой обложке, что я припрыгивала и пела (когда не плакала – я пела!). Я туда приклеила вырезанный портретик обожаемой Яны Поплавской – Красной Шапочки – и любимые песенки. И вот когда Володька очередной раз проходил мимо меня, я осмелилась показать ему этот блокнотик – вот, мол, смотри, что у меня есть! И он, представьте себе, полюбопытствовал, смотрел-завидовал…

То ли учителя уловили электрическую волну, которая пробегала между нами, то ли звезды так сложились – но нас ПОСАДИЛИ ЗА ОДНУ ПАРТУ! Это было потрясение! «В целях профилактики правонарушений» нас время от времени пересаживали, и я непременно оказывалась бок о бок с каким-нибудь сопливым двоечником… А тут! Я и глаз поднять не смела, и с трудом сохраняла равнодушную физиономию, когда это произошло. И самое-самое, о Боже! – я почуяла, что и он ко мне – кажется-неужели?? – неровно дышит: вот как-то боязливо, особенно тихо-нежно спрашивает ручку или ластик, как-то улыбается странно… Я не смела поверить.

Надо ли говорить, что сидеть с ним рядом было сбывшимся счастьем и страхом-мученьем! Я не помню, как училась в третьем классе, какие оценки получала, что вообще было в эти годы – второй, третий, четвертый: все смутно, кроме того, что происходило во мне. Кажется, я училась без напряга, кажется, немного грязными были тетради, и мама заставляла меня переписывать, кажется, я любила петь на классном часе… это тоже было что-то! Учительница Валентина Никитишна (царствие небесное, померла недавно!) говорила: а теперь спойте свою любимую песню! И надо было выйти перед всем классом(!) и спеть, – вы бы не испугались? А вот я, самая трусливая трусиха на свете, словно оторвав внутри что-то, встаю и иду петь (конечно, чтобы показать ЕМУ, как я хорошо пою, какие песни замечательные я выучила с пластинок!). Я пою про жирафа, который беззаботно гуляет по своим африканским просторам; про юного трубача (с комом в горле пою), который «был настоящим трубачом», про карусельных лошадок, что «целый день бегут-спешат»… А потом мы с девчонками еще и сказку поставили – «Золушку». Ну, разумеется, режиссером была я, исполнительницей главной роли – тоже. Золушка пела, танцевала со шваброй, набросив поверх маминой тюлевой накидушки («бального платья»!) чей-то дырявый халатик… И ОН все это видел! И точно проникся!

Потом был четвертый класс, и его мама вела у нас географию – такая вся стройная, голубоглазая, узкогубая, в голосе металлические нотки… (Вот пару лет назад мы встретились в банке – она умилилась-прослезилась, обняла меня, назвала красавицей…) А тогда я все время чувствовала, что она СЛЕДИТ ЗА МНОЙ (уж такая проницательная! Наверняка видела, что мы с Володькой не столько географией и историей увлечены, сколько друг другом…).

Грянула очередная пересадка: я не успела и глазом моргнуть, как его пересадили за мою спину – с самой красивой девочкой в классе, с Маринкой, у которой уже пышнела (на зависть всем девочкам) грудь и нежно румянились щеки, а самое главное – на спине ее горделиво покоилась толстенная и длинная темно-русая коса! А ко мне посадили сопливого-нерадивого Ваську, с которым никто сидеть не хотел!

Володька еще долго будет тыкать меня в спину то карандашом, то ручкой – наверное, еще полгода, пока его опять – уже в пятом классе – не посадят рядом со мной.

В пятом классе у нас начал меняться характер поведения: пацаны начали шалеть и проявлять к противоположному полу явные (дикарские!) знаки внимания. Володька стал мне дерзить, отворачиваться – словно стесняться меня или того, что на нас поглядывают как-то… Нет, он не носил мне портфель (это в нашей школе казалось диким, невозможным), не провожал до дома, не покупал мне пирожки в буфете, не защищал меня от мальчишек – словом, он никак не выдавал своей долговременной симпатии. По мере взросления его характер стал портиться – прямо на глазах, к ужасу моему! – он жаднел, при общем озорстве прятался за чужие спины, начал списывать, ловчить, соглашаться со всякими негодяями (а я судила своих одноклассников очень строго!)… Мне с каждым днем становилось грустнее. Чувства мои омрачались сознанием того, что я обожаю недостойного человека. А потом в один день все кончилось!..

Я пришла перед началом урока и обнаружила, что у нашей парты нет стульев. Володька притащил откуда-то стул и поставил СЕБЕ. «Эгоист какой!» – подумала я. Да нет, не мог он так сделать, сейчас звонок, а мне сидеть не на чем. Возьму стул себе. Взяла и села. В одно мгновение он вспыхнул, озлился, сжал кулаки и ка-а-ак отвесит мне оплеуху!!! У меня и дыхание остановилось, и я не могла ничего сказать, только: «Ты?! Ты?!» И разразилась рыданиями…

Это была такая страшная точка в наших отношениях, такое оскорбление, от которого долго заживала душа. Сбежались, конечно, все, Петр Васильевич, классный наш (тоже уже покойный), со свойственной ему экспрессией ахнул: «ТЫ ЕЕ УДАРИЛ?»

С того дня словно шарик лопнул – и воздух вышел, словно вытекла вода из треснувшего кувшина: Володька для меня больше не существовал, хотя доучились мы с ним в одном классе до выпуска.

Елена Смирягина
«Дорогая Бредун!»

Портфель купли светло-коричневый с двумя симметричными блестящими застежками. Кроме застежек на портфеле не было ничего – ни зайца из «Ну, погоди!», ни круглобокого Винни-Пуха, ни енота – «От улыбки хмурый день светлей». Скучный был портфель. Я немного расстроилась, но родителям не сказала.

На белый фартук бабушка нашила толстое кружево, на мои жиденькие волосы-пушок привязали огромный бант – гофрированный, праздничный, белый. Еще были припасены два узких коричневых банта с тонкой окантовкой, но это «на каждый день», «на будни», которые начнутся со второго сентября.

Для меня, ребенка, который никогда не был в детском саду, первое сентября первого класса показалось днем чудовищным и страшным. Огромное здание днепропетровской школы № 28, в которой я проучилась с 1976 по 1986 годы, с полутемными лестницами, громкая торжественная музыка, чья-то рыдающая от переполненных чувств бабушка, общий туалет с кафельным предбанником, и люди – очень много людей разных возрастов и назначений: от мелких вертлявых первоклассников до строгих взрослых – учителей и уборщиц. Мне было страшно и одиноко, я лихорадочно пыталась сообразить, что бы такое придумать, чтобы завтра в школу не пойти, чтобы никогда не наступил этот самый «каждый день», на который были отложены скромные коричневые банты.

Меня посадили за вторую парту. За первую сажали отличниц и детей со слабым зрением, за последние – неформальных лидеров и неисправимых двоечников. Серые мышки вроде меня сидели за вторыми и третьими партами в компании двоечников, которых педагоги еще надеялись исправить воздействием на них примером хорошего поведения и старательной учебы.

«Учительницу первую мою» звали Анастасия Тарасовна. Ей было тогда, наверное, под шестьдесят. Она была полной рыхлой женщиной с густыми черными бровями и маленьким тугим кукишем темных с проседью волос. Анастасия Тарасовна носила строгие простые платья с брошами. Однотонное ли платье, в сумрачно ли синих цветах – обязательно крупная брошь на вырезе. Эти броши гипнотизировали меня, как удав кролика. Я могла весь урок следить за перемещением очередного янтарного паука в пространстве, совершенно не слушая, что в это время говорит Анастасия Тарасовна. Наверное, она была неплохой учительницей, наверняка работала в школе давно. Первого сентября она показала, как надо сложить руки на парте – правую на левую, а если что сказать хочешь – эту верхнюю правую руку следует поднять под углом 90 градусов к парте. Так я со сложенными руками все три года начальной школы и просидела. Читала лучше всех, писала аккуратно, все задания выполняла в срок. А руку так ни разу и не подняла – отвечала, только если вызывали. Видимо, я была идеальной ученицей для Анастасии Тарасовны, потому как табель она мне рисовала отличный: и по успеваемости, и по поведению.

Сначала со мной сидел Паша Козенко. Он был двоечником и хулиганом, но я его не боялась по одной простой причине: мы были почти соседями и иногда вместе играли. За год до того, как я пошла в школу, мы переехали в Днепропетровск, и папа купил покосившийся дом-мазанку с большим участком у старой цыганки. Купил, чтобы построить на том месте новый дом – светлый, большой, в два этажа, где жили бы долго и счастливо дети и внуки, а родители старели бы медленно и чинно в достатке и покое.

Та старая цыганка приходилась Паше Козенко родной бабушкой. У нее был сын Степан, могучий мужик с орлиным взором и кудрями до плеч, – Пашкин отец. Он женился на русской – маленькой полноватой женщине с косым глазом. У них было двое детей: высокая, как модель, гулящая красавица Ленка и маленький двоечник Паша, мой первый сосед по парте. Они жили через три дома от нас, и Пашкина бабушка – старая и страшная, как баба-яга, в многоярусных цветастых юбках, в черном платке с алыми розами, из-под которого мохнатой паутиной выбивались седые жесткие волосы, – эта колоритная бабушка часто ходила по дороге мимо наших окон. Звенели золотые серьги толстыми кольцами в ее ушах, дымила старая трубка во рту. Трубку цыганка вынимала, только когда хотела проклясть свою невестку – тетю Люду, Пашину мать. Проклинала она ее громко – на всю улицу, смачно и красиво – почти без мата, но так виртуозно, что в благоговейном трепете замер бы любой собиратель фольклора. Пашину бабку боялись, говорили, что сглазит и порчу наведет – только глянет. Кто знает… Старая цыганка прожила почти до ста лет, пережила весь свой табор и проклинаемую невестку. Говорили, что хорошо она относилась только к моей маме, потому что мама с ней всегда здоровалась. И улыбалась, говорят. А старая ведьма улыбалась ей в ответ, не вынимая замусоленной трубки изо рта. Мою маму она тоже пережила…

Забегая вперед, скажу, что лет в шестнадцать Пашка сел в тюрьму – вернее, за воровство и разбой попал в колонию для несовершеннолетних преступников, если я ничего не путаю.

Но это все случится потом, а первого сентября 1979 года об этом никто еще не знал и не догадывался.

После нового года, когда началась третья четверть, нас пересадили. Пашка попал на «камчатку», видимо, как не поддающийся положительному влиянию, а ко мне посадили мою тайную любовь – Костю Сплендора. Он тоже был двоечником, но парнем видным, высоким, как по мне – красавцем писаным. Костя был белобрыс и конопат, но брови имел черные и широкие, а ресницы длинные и пушистые, как у восточных принцесс. На меня он не обращал внимания, даже жеваной бумагой плевался в других девочек, через весь класс. Хотя, казалось бы, до меня-то рукой подать, плюйся не хочу. Помню, как он забрал у девочки, что сидела сзади, пенал. Та попыталась вернуть свое, но Костя лег на парту, прикрыв добычу собственным телом, а девочка обижалась, плакала и все пыталась Костю с пенала стащить. Так они возились, пока не появилась Анастасия Тарасовна и не восстановила справедливость.

На следующем уроке я вытащила свой пенал – красивый, желтый, с маленькими красными счетами на внутренней стороне крышки. Вытащила и поставила на парту, ближе к Костиной половине. Пенал так и простоял весь урок, завлекая соседа внутренним содержанием: сине-белой резинкой, простыми карандашами и металлической шариковой ручкой с полуоблупившейся аббревиатурой ГБСМП (городская больница скорой медицинской помощи), которую принес мне с работы папа. Все было напрасно – Костю Сплендора не интересовали ни внутреннее содержание, ни внешняя привлекательность моего пенала.

Приближались праздники – 23 Февраля и 8 Марта. Родительский комитет организованно закупил подарки. Помню, мальчикам мы дарили книгу и поделку-сувенир «Веселый человечек» из желудя и шишки. Были такие фабричные сувениры, стилизованные под поделки из природного материала, продавались в местном промтоварном магазине «Лотос». Мальчиков в классе было меньше, подарки им просто разложили на парты. Раскладывали всего три или четыре активные девочки под руководством одной мамы из родительского комитета, остальные девочки просто сидели и смотрели. Мальчики в это время стояли у стенки в коридоре под присмотром второй мамы из родительского комитета и Анастасии Тарасовны. Когда подарки были разложены, мальчиков организованно завели в класс и – сюрприз! – на парте лежали книга и «Веселый человечек» из желудя и шишки.

Костя немедленно отломал человечку желудевую голову, потом тонкие ноги-спички и попытался сделать из образовавшихся частей какое-то непотребство. Когда же конструкция не получилась, вынул из кармана мятый шарик серой оконной замазки, скатал из него толстенькую колбаску и, подумав несколько секунд, вдруг развернул подаренную книгу. Затем, весело подмигнув мне, он засунул «колбаску» в переплет и стал толкать ее взад-вперед.

– Трахает, – пояснил Костя.

Я ничего не поняла: ни действа, ни объяснения – но на всякий случай сделала «козью морду».

Восьмое марта, закономерно наступившее через две недели, было организовано немного по-другому. Мальчики по очереди брали подарки из заранее заготовленной коробки и шли вручать девочкам. Не знаю, по какому принципу были поделены девочки – скорее всего, по алфавиту, но элемент интриги в этом действе был: кто подойдет к тебе с книгой (да, опять книга, а как же!) и набором цветных карандашей и пробубнит, глядя в пол: «Поздравляю с женским днем…»

У нас было два козырных мальчика: Игорь – сын заведующей маленьким продуктовым магазинчиком, который находился рядом со школой и где все учителя отоваривались дефицитными сосисками, и Лобза Спартак. Второй был, видимо, мальчиком из хорошей семьи – спокойный, разумный, всегда аккуратненький и чистенький, на все торжественные мероприятия мама одевала его в белоснежную рубашечку и галстук. Не пионерский галстук, а настоящий, как у взрослых мужчин. Он вообще, наверное, был хорошим мальчиком – Лобза Спартак, несмотря на то что его почему-то так странно назвали.

В то время как другие девочки ждали с карандашами Игоря или Спартака, я все еще надеялась, что судьба благосклонно подарит мне внимание Кости Сплендора. Но увы, увы… Подарок, молча и не глядя на меня, протянул мальчик по фамилии Ахметов, по имени, кажется, Саша. Я была разочарована.

А на втором уроке, сразу после перемены, я обнаружила под букварем, который лежал на парте, открытку. Открытка была двойная, открывающаяся, с тюльпанами на фасаде. Внутри – разлинована простым карандашом, и на ней аккуратно, большими круглыми буквами: «Дорогая Бредун!» (это не обзывалка, это моя девичья фамилия) и далее – поздравление с Женским днем, пожелание здоровья и успехов в учебе. Подписи не было, вместо нее, как и положено, стояла жирная чернильная клякса. Я огляделась. Через ряд от меня неприметный мальчик Володя Ружицкий сидел, втянув голову в плечи, и неотрывно смотрел вниз, под парту, словно там было что-то интересное, а не его собственные ноги в школьных ботинках.

«Дурак какой», – подумала я, вдруг сразу поняв, кто написал эту ужасную открытку.

Я ничего ему не сказала, да и вообще довольно быстро забыла об этом незначительном событии. А Костя мне скоро разонравился, кроме того, он подрался, и его тоже пересадили на «камчатку». Открытка же долго валялась в старых бумагах в пузатом бабушкином ридикюле. Иногда я натыкалась на нее, когда приезжала из Москвы и искала какие-то документы: то свое свидетельство о рождении, то мамино свидетельство о смерти…

Годы прошли, времена изменились, замелькали города и страны. Мы все выросли, у нас у каждого за плечами свой багаж, свои победы, свои воспоминания и надежды, и я не знаю, где сейчас Костя Сплендор, обогативший мой лексикон, и где аккуратненький, в галстучке Лобза Спартак, и Вова Ружицкий, и Саша Ахметов, и как сложились их судьбы, живы ли, здоровы или одиноки и несчастны. И та открытка с тюльпанами и надписью «Дорогая Бредун!» потерялась. А жаль. Это было первое и, возможно, самое искреннее и настоящее объяснение в любви, которое я когда-либо получала.