Читать книгу "Школа жизни. Честная книга: любовь – друзья – учителя – жесть (сборник)"

Аннета Мейман
Когда бьют – больно, а когда молчат – больнее

Я пошла в 5-й класс в 60-м (неужели это было так давно?!). И почему-то именно в этот момент у меня возникли проблемы с самооценкой. Я была худенькой, невысокого роста, с толстенной, до попки, косой и веснушками по всему лицу. Мнения по поводу моей внешности в нашей семье кардинально расходились. Папа считал, что я красавица. Мама же, глядя на меня, вздыхала:

– И в кого ты такая уродилась? Конечно, не в меня, а в папину родню. Такая же страшилка, как и его сестренки.

Еще за мою любовь к некоторым старым вещам она называла меня «синим чулком». Например, сколько раз прятала и даже пыталась выбросить обожаемый мной китайский синий берет с красными бабочками, которые победно летали над моей головой, удерживаемые лишь фетровыми ножками! И почему-то не хотела понимать, как сказочно все, что с ним связано. Как-то, когда я в своем любимом берете вместе с мамой ехала в вагоне метро, к ней стал приставать чужой дядька. И ужасно противным голосом на весь вагон сказал: «Что это у такой красивой женщины такая некрасивая дочка?» А мама даже не заступилась за меня… «Ну и что, что некрасивая, – успокаивала я себя. – Ведь я еще ребенок, могу и измениться».

Раньше в нашей жизни все было хорошо и просто. Я, мама и папа, дедушка и бабушка жили все вместе в центре Москвы в замечательном, полном тайн желтом доме с белыми колоннами, что на углу Волхонки и улицы Маршала Шапошникова. А напротив, прямо через дорогу от нашего дома, за красивой металлической оградой возвышался роскошный особняк. Это был Музей изобразительных искусств им. Пушкина. Туда меня и детей из ближних домов пускали без билетов. И мы играли в больших залах музея в казаки-разбойники, рисуя мелом на полу указательные стрелки. Я пряталась за египетскими надгробиями и с замиранием сердца следила, чтобы меня не нашли, перебегая от одного места к другому. Случалось, эти стрелки выходили на улицу и вели всю нашу компанию к Цветному бульвару и на Арбат, за что родители нас ужасно ругали.

Когда мама особенно сильно сердилась на меня, и все могло закончиться поркой, я убегала и пряталась у маминой подруги тети Зины, которая жила в нашем доме, в своей мастерской в полуподвале под аркой, где на стеллажах стояли ее скульптуры, и там пережидала грозу.

Но вдруг неожиданно умерла бабушка. И сразу вся жизнь полетела кувырком. Мама стала ругаться с дедушкой. Папе от работы дали квартиру, и мы уехали в Тушино, на улицу Свободы. С чем я никак не могла смириться.

Размышляя как раз на эту тему, я в первый раз подходила к своей новой школе № 820. У входа стоял крупный мальчишка – Васька-Сыч, как я потом узнала, – с двумя шестерками и отбирал у тех, кто послабее, деньги. И никто даже не пытался протестовать. Меня это так возмутило, что я решила: буду стоять насмерть!

Ко мне подошли два парня, которым я была по пояс:

– Ты что, малявка, новенькая? Давай-ка, быстро плати за вход.

Один из них обошел меня со спины и попытался схватить за косу. Тогда, не долго думая, я подпрыгнула, и изо всех сил вцепилась в лицо стоявшему напротив горе-грабителю, и висела на нем, царапая его лицо. От неожиданности и боли он стал кричать. Двое других, щедро осыпая меня тумаками, пытались меня от него оторвать. Но не тут-то было! Услышав крики парня, на крыльцо выбежала завуч. Тут массовка быстро рассосалась, и на поле боя остались только я и расцарапанный верзила, истошно вопящий:

– Спасите, уберите от меня эту сумасшедшую!

Завуч за ухо оторвала меня от него и велела нам обоим следовать за ней. В этой школе было два завуча: Рыжая – добрая и Черная – ну очень злая. Именно злой – Черной в первый же день я и попалась. Верзилу завуч сразу же отправила к медсестре. Потом она повернулась ко мне:

– Ты кто?

– Я новенькая. В пятый класс.

– Не успела прийти в школу и уже отличилась! Сейчас ты идешь в свой 5-й «А», а завтра жду твоих родителей.

Я поднялась на второй этаж и пошла по длинному, залитому солнцем широкому коридору к двери в неизвестность… Урок уже начался. Я растерянно стояла у входа, не зная, куда сесть: почти все парты были заняты. Вдруг рыжая девчонка, сидящая за четвертой партой в левом ряду, вытолкнула свою соседку так, что та чуть не упала на пол, и громко сказала:

– Иди сюда, садись со мной.

Я с облегчением вздохнула и прошла на свое новое место. Так началась моя жизнь в Тушине. Препод по имени Александр Александрович сразу вызвал меня к доске: доказать какую-то теорему. Я никогда не учила доказательства: мне это было скучно. Но всегда как-то выкручивалась, доказывая теоремы по-своему. Так же я поступила и на этот раз. Ал-Ал, как сокращенно его про себя назвала, окинул меня ироничным взглядом:

– Ну, что ж, барышня, четыре за сообразительность, но все же я бы вам рекомендовал материал учить.

Остальные уроки прошли достаточно весело. Моя соседка, которую звали Галя, и на переменках, и на уроках вводила меня в курс школьной жизни. Оказывается, в этом классе была группа девочек и мальчиков, у которых родители занимали высокие посты. А у одного из них, мальчика с большими черными глазами по имени Валя Подерин, папа был известным писателем и имел две машины. Меня это как-то не впечатлило: родители давно мне объяснили, что наличие у моего папы личного шофера и высокой должности не дает мне повода считать себя чем-то лучше других. Ну, я как-то и не стремилась в число классной «элиты».

Васька-Сыч с приятелями делали вид, что в упор меня не видят да и раньше никогда не видели. Более того, они не только никогда ко мне не подходили, но даже тех, кто шел рядом со мной, не трогали. Так что некоторые стали у входа в школу делать вид, что они мои друзья.

После прихода родителей в школу по вызову Черной месяца полтора прошли относительно спокойно. И вдруг меня на переменке вызвал из класса мальчик, передал записку и, сказав, что будет ждать ответ, отошел к окну. Записка была от того самого Вали Подерина, у которого черные красивые глаза и папа – писатель. Раньше у меня приятелями были дворовые мальчишки – в их компании я играла, лазала по деревьям и крышам домов на любимой Волхонке. И вдруг: «Давай с тобой дружить, мне без тебя не жить. Я буду очень рад видеть нежный твой взгляд»…

Я покраснела до корней волос и в полном смятении спряталась в классе. Мне почему-то было ужасно стыдно, записка жгла руки. Исписав и изорвав немыслимое количество бумаги, вся перемазанная синей пастой от шариковой ручки, когда уже за окнами потемнело и в школе зажгли свет, я, наконец, оглядываясь по сторонам, как преступница, вышла из класса. Тот же самый мальчик, что принес записку, по-прежнему стоял у окна и ждал. Я с колотящимся сердцем подошла к нему, протянула свою записку с ответом и мгновенно умчалась, съехав по перилам. Плодом моего эпистолярного творчества явилось вымученное послание: «Я согласна с тобой дружить. Но только так же, как со всеми девочками и мальчиками нашего класса».

Приближался конец четверти, и надвигалось родительское собрание. И вот этот день наступил. Мои родители решили пойти на собрание вместе. Я осталась дома и, сидя за фоно, старательно разучивала вальс Шопена, готовясь к экзамену в музыкальной школе Дунаевского, в которой параллельно училась. Родители что-то задерживались. Я даже подумала, что они пошли к кому-нибудь в гости. Вернулись они какими-то мрачными. И я не могла понять, в чем дело: отметки у меня были хорошие, к поведению после той истории с компанией Васьки-Сыча больше претензий не было.

Как самый дипломатичный, первым со мной решил поговорить папа:

– Доченька, какие у тебя проблемы с Валентином Подериным?

Меня всю как огнем обдало:

– Он мне написал записку, а я ему ответила. Вот и все.

Папа нахмурился:

– Но на родительском собрании выступила мама Валентина и попросила оградить ее сына от нашей дочери. Она утверждает, что ты ему каждый день звонишь и требуешь, чтобы он шел с тобой в кино и покупал тебе конфеты. Мы что, не даем тебе конфет или в чем-то отказываем?

Я видела, что папа сильно расстроен:

– Папочка, я никогда ему не звонила. Честное слово!

К моему удивлению, мама вдруг за меня заступилась:

– Если девочка говорит, что не звонила, значит, не звонила.

Папа набрал телефон Подериных. И женщина, которая, не задумываясь, опозорила чужого ребенка перед родителями всего класса, услышав мой голос в телефонной трубке, тут же извинилась, признав, что звонил им кто-то другой. Но о ее извинениях кроме моих родителей так никто и не узнал.

На следующий день весь класс стоял в два ряда в коридоре перед дверью классной комнаты. Я шла через живой коридор, в начале которого стояли Валька Подерин и его ближайший друг Мишка Славин. Они попытались меня остановить. Но я, гордо подняв голову, прошла, не отвечая, мимо: я никому ничего не хотела объяснять…

Тогда я не знала слова «обструкция», но что это – почувствовала на своей шкуре: со мной почти все перестали общаться, а по школе гуляли слухи, что я обрываю телефон Вальке Подерину, а Галя – Мишке Славину.

Злая Черная разбираться, кто прав, кто виноват, не стала, отреагировала по-своему: вызвала наших родителей и заявила им, что девочки дурно влияют друг на друга. И Галю перевела в немецкий класс 5-й «Б». Теперь Галя училась на первом этаже и каждую перемену бежала ко мне на второй. Мы демонстративно под руку ходили по коридору все перемены.

В классе я оказалась совсем одна. А Мишка Славин меня начал преследовать и при большом скоплении школьного народа все время говорил что-то обидное. Я решила, что не стану жаловаться родителям, а сама с ним разберусь.

Я собрала все свои ценные вещи: велосипед, коньки, лыжи – и спрятала, а родителям сказала, что потеряла. Потом все это богатство подарила Лиде из моего класса. Она была крупная и очень сильная девочка, но училась плохо, была второгодницей, над ней все насмехались и никто с ней не дружил. Я же стала помогать Лиде с уроками, а та стала верным моим пажом и телохранителем. Сколько раз она появлялась вовремя и меня выручала! Теперь в школе уже никто не мог безнаказанно меня обидеть. А Мишку Славина после очередных его издевок в мой адрес при большом скоплении народа Лида отмутузила и скрутила ему руки за спиной, а я тонкой кожаной перчаткой отхлестала его зловредную физиономию, приговаривая:

– Будешь уважать девочек, скотина (ну просто как в моем любимом фильме «Мичман Панин» – «Будешь замечать офицера, скотина!»)!

Фильма этого, похоже, Мишка не видел, а если и видел, то в тот момент аналогии не понял. Но от меня отстал.

А к концу учебного года папе дали квартиру в центре Москвы, и мы переехали в Фурманный переулок. Там прошли счастливые годы моего взросления. Туда из роддома номер один я привезла своего первенца… Только это уже было в другой жизни. А та, тушинская, горьким осадком осталась в памяти навсегда.

Алексей Завьялов
Утро в сосновом бору

В нашей волости, Сондоге, что в Вологодской области, в начале шестидесятых была только начальная школа – четыре класса, а потом все шли в восьмилетку за тридцать километров на Вожбал. Жили там в интернате, а в субботу после уроков бежали домой. В воскресенье после обеда возвращались. И так весь год: и в мороз, и в дождь, и в грязь со снегом, по тракторной дороге лесом, гатями. Зимой иногда нас подвозили в санях на тракторе, но половину дороги все равно приходилось бежать, чтоб не замерзнуть.

Нас у родителей было четверо: три брата и младшая сестра Света. На Вожбале пришлось поучиться только старшему, Саше. Полтора года он там отбыл. А начиная с моего года родившихся в шестидесятом стали отправлять в райцентр, что за семьдесят километров, в Тотемскую школу-интернат. С Вожбала-то на каждый выходной домой можно было прибежать, а из Тотьмы – только на каникулы.

Начальную школу я окончил почти отличником (чистописание хромало) и в интернате год еще по инерции хорошо учился, хотя мысли были больше о доме и о еде, а не об учебе. Народ в интернате собирался самый разный. Были там и детдомовские, были и из детских колоний, была тотемская блатная шпана, ну и мы, деревенские, мужики. Воспитатели и учителя подобрались хорошие, нормальные люди, желавшие нам добра и жалевшие нас.

После зимних каникул, на третий день, я сбежал. Накопил хлеба, украл два кухонных ножа в столовой (от волков). За картиной Шишкина «Утро в сосновом бору», что висела напротив кабинета директора, я оставил записку, чтоб меня не искали: «всё равно не найдете». Морозы стояли ночами за тридцать градусов. Добирался я по узкоколейке на лесовозах. Выловили меня только утром следующего дня в лесопункте Крутая Осыпь, это за семнадцать километров от дома. Там бы уже пешком пошел и дошел бы – мы подготовленные все были, не мороз это был для нас и не расстояние (знайте, дети, любой пятиклассник может пройти 17 километров по тридцатиградусному морозу). А в Осыпи меня уже ждали: директор с воспитателем (они на машине по зимнякам доехали) и отец на лошади с санями. Родные из-за меня натерпелись.

Меня отпустили домой на неделю. Святые люди! Тогда-то я обрадовался, но зря они это сделали (хотя если б не отпустили, то снова бы сбежал). У них не было выбора, наверное, но они создали прецедент (как сейчас говорят) – в интернате начались побеги, порой с драматическим и даже трагическим исходом.

Вот Серега Ульяновский ушел весной в свою Тарногу – сто километров по бездорожью, дошел, но стоптал ноги так, что отслоилась кожа на пятках, а две девчонки замерзли на дороге зимой в сорокаградусный мороз, не дойдя до дома километров десять из сорока: сели отдохнуть… Говорят, какой-то говнюк на бензовозе не взял, хотя они и голосовали. Да хоть бы и не голосовали! Моего младшего брата Ивана тоже через год сняли с лесовоза: моим проторенным путем пошел.

А учеба? Да какая там учеба! Три года я отбыл в интернате, брат Ваня – два, Саша – два с половиной, его после моего побега тоже перевели в тотемский интернат, чтоб мне было веселее. Сестре не пришлось, к счастью, – семья переехала в Тотьму. Учились ни шатко ни валко: все дни считали до каникул, вычеркивали в календаре. Нас, сондогских, вместе с девчонками было человек двадцать. Мы держались все вместе. Скидывались, у кого были деньги, и на всех покупали в пирожковой булочки.

В город было опасно выходить. Тотемская шпана лютовала: братья Тиховы, Цыка, братья Хрычи, Суббота, Аника – всех не помню. Они все с ножичками ходили, многие через колонии прошли, могли подколоть или запинать до полусмерти. Были случаи. Мы их побаивались, но все равно делали вылазки, – по двое, перебежками, от угла к углу. Городские шарой ходили, жестокие были, звери. Из тюрем не вылезали, многие там и сгинули. Мы в драки с ними не ввязывались, да и драться-то не умели. Мы и драк-то до интерната не видали: у нас в деревне как-то все мирно жили, мужики даже по пьянке не дрались. Недавно один старик сказал: как в лукошке там жили.

До сих пор у меня к Тотьме нет теплых чувств, хотя столько лет прошло. Не было там праздника без поножовщины, чтоб кого-нибудь не убили или не покалечили. Многие имели тюремный опыт, молодежи было у кого учиться. Север. Кругом зоны и поселения, леспромхозы с вербованными, бывшими уголовниками. По Тотьме и мужику-то не местному опасно было ходить даже днем – законы действовали тюремные.

Голодные мы были всегда. Лет десять назад Ванино письмо на чердаке родительского дома нашли. Ваня пишет, что живем хорошо, учимся тоже, ну и все такое на страницу, а в конце приписка, чтоб прислали «мяса печеного и паренцы (пареная репа). Побольше». Передачи нас выручали, мы их все вместе ели.

Кормили нас в два захода: вначале младшие классы, потом мы. На обед отпускали после последнего урока, а на ужин – после домашней подготовки. Толпа из всех классов вначале сбивалась, неслась, как голодное стадо, вниз по широкой лестнице, потом сужалась в коридоре к столовой, размазывая зазевавшихся учителей по стенам, а потом ломилась в узкую дверь, за которой была крутая лестница вниз, шесть ступеней. Протиснувшиеся, продавленные напором толпы ученики сразу валились, прыгали вниз, но внизу были еще одни узкие двери, – создавалась буферная подушка из тел, поэтому травм особых не было. В столовой порядка было больше, так как места за каждым классом и учеником были закреплены, и можно было тем, кто дежурил по столовой, «паснуть» другу побольше еды.

Очень жалко было детдомовских ребят из младших классов. У нас родители, дом, мы на каникулы домой, а они весь год там, и передачку им никто не пришлет, голову не к кому приклонить. Мы некоторых подкармливали и старались быть с ними приветливыми. Помню, в первый класс пришел Гоша из детдома – крепыш такой, рыжий, на моего брата Ваню, что дома остался, похож. Мы спрашивали его: «Гоша, ты почему такой рыжий?» – «Я, – отвечал, – трактор ржавый проглотил». Он так «р» выделял, будто недавно выговаривать стал. Я его очень жалел, делился иногда, чем мог. До сих пор их жалко. Как будто долг какой-то перед ними.

Да, еще об учебе. Помню, в пятом классе, в начале зимы я заболел, температура высокая. С температурой пришел вечером на подготовку домашнего задания, мы все вместе его в классе делали, так мне старожилы у виска пальцами крутили: радовался бы да лежал в спальне. А я тогда не мог, но через год уже мог.

Детдомовские и те, что из колоний, ушлые были. Мы с ними не так боялись в город выходить. Они нас учили фене, учили воровать пирожки в тотемских столовых. Меня Васька Антонов натаскивал, я несколько украл, каюсь: на десять копеек покупали пару, а два-три еще в карманы совали. Возможно, женщины столовские видели это, но закрывали глаза, жалея нас, «инкубаторских», голодных.

Разные в классе были ребята. Были и одаренные. Вот Толик Красильников из Великого Устюга почти не занимался, но контрольные по физике и математике за десять минут решал, а потом нам помогал. Все мастерил что-то, красивые перстни напильником вытачивал из бильярдных шаров, наушники делал в коробках из-под гуталина – магнит, обмотка из медного провода, мембрана. Мы радио слушали, закинув из форточки на уличные провода один выход, а другой, землю, к батарее прицепив. Но психованным был, учителям грубил, и в седьмом классе его в колонию упекли. Яшка Коротаев из Тарноги ночами книжки у окна под уличным фонарем читал. Музыканты были. Был и свой вечный второгодник, Коля Некипелов, на задней парте сидел. Мы учились в пятом, а он должен был быть уже в восьмом. Такой мужик! Голос уж сломался, но добродушный, никого не обижал. Учитель пения ему говорит: ну, «недокипяченный», иди, пой. Коля только лыбится, а мы ржем. Он редко в классе появлялся: кочегарам помогал уголь таскать, они его подкармливали.

В седьмой класс к нам из детской колонии поступил Толик Федосеев, отец его привез. Такой небольшого роста паренек, и не качок, а дрался как в кино. Жил независимо. Никого не трогал, справедливый был. Блатные старшеклассники Япончик, Макака, Боцман, Баланда его однажды в коридоре возле туалета поучить смирению решили. Рожи у них после этого неделю светились, у Макаки два ребра было сломано, у Боцмана нога не гнулась, а у Толи – ни царапины! Его даже тотемская шпана боялась, черным дьяволом звали, он в черной кожаной куртке ходил. На поговорку «дают – бери, а бьют – беги» он говорил: не побегу. Смелый был парень. Потом его отец забрал. Интересно, как сложилась его судьба?

Зимой в спальнях было холодно, вечно пьяные кочегары топили не очень и плюс высокие потолки и большие окна – это был старый купеческий дом, да и зимы здесь морозные. Спали под двумя байковыми одеялами и простыней вместо пододеяльника. С простыней теплее, хотя она и тонкая, но воздушная прослойка сохраняет тепло, греет (так нас учили воспитатели, и это действительно так). А вот в Вожбальском интернате, где пришлось поучиться брату Саше, зимой спали в одежде под тюфяками, все вместе, так теплее (наверно потому, что простыней у них не было). Сдвигали кровати и освободившимися тюфяками укрывались, а на полу делали ледяной каток, чтобы быстрее добираться до своего места.

Раз в полтора месяца каждый класс, начиная с пятого, дежурил неделю по столовой. Там приходилось делать все: от самой приятной работы – хлеборезом – до мытья посуды. Очень много посуды. Меня часто ставили хлеборезом: я умел ровно половинить буханку, а потом каждую половину разделить на восемь равных кусков. Вася Климов с клинообразной, вечно стриженной головой (мы все там часто ходили стриженными наголо, чтоб вши не заводились) под общее восхищение колол об свою макушку крупную картошку – пополам! А парикмахеры обычно появлялись неожиданно, и всегда на вечерней подготовке, чтоб никто не сбежал. Дверь запиралась, и, пока карнали первого несчастного, мы судорожно чесали головы гребнями, выхватывая их друг у друга, чтоб доказать, что у нас вшей нету. Но гниды-то все равно оставались. Коля Конев вычесал однажды сто двадцать пять вшей, мы считали, пока его не увели под наши восторженные возгласы. Такой рекорд и слава! Коля остался навеки в нашей памяти, многое уж забылось, а это нет.

По воскресеньям нас строем водили в кинотеатр. Я до сих пор не люблю смотреть кино в кинотеатрах, в темных залах, хотя сам много лет работал киномехаником, в том числе и в том самом кинотеатре. Я не любил то удручающее состояние, когда выходишь на улицу из темного зала, где два часа был в каком-то другом, ярком, захватывающем, нездешнем мире, а этот, реальный, сильно проигрывает киношному. Я и сейчас иногда испытываю нечто похожее: по сравнению с кино мир статичен, малоподвижен. Я сейчас понимаю, что это хорошо. Но хорошо, когда ты свободен, а тогда было только плохо, потому как тянулось долго. Тогда, в школе-интернате.

До интерната мир был лучше кино. Выходя после фильма из деревенского клуба, мы возвращались к жизни счастливой: стоял родительский дом, падал снег или солнце светило, все было хорошо! Паслись овцы, шли коровы, текла река, в реке – рыба, дома ждали родители, бабушка с дедом, в печке – каша, стояла школа с первой учительницей, доброй Галиной Васильевной, за деревней – бор с грибами и ягодами. И уже никогда не вернуться в тот красочный, полный жизни мир детства…

Недавно был в Тотьме, зашел в интернат – там сейчас сельскохозяйственный лицей. Ком к горлу. Батареи под окнами всё те же, мы около них вечерами грелись, паренцу жевали. Напротив кабинета директора – глазам не поверил – так и висит картина «Утро в сосновом бору». Я даже невольно проверил: не там ли моя записка? В конце коридора к столовой все такая же узкая дверь, но новая. Добрый охранник, выслушав про мою здесь учебу когда-то и про коридор этот, сказал, что сейчас в столовую можно зайти с улицы и пообедать недорого. Да только вот есть расхотелось…