Читать книгу "Школа жизни. Честная книга: любовь – друзья – учителя – жесть (сборник)"

Юрий Лукин
Про физику и многое другое…

От слова «косинус» во мне тоска и трепет, как от всего, что не вмещает разум. Из теорем помню лишь про квадрат гипотенузы, да и то благодаря анекдоту про Пифагора. Но физика…

У физики был шанс стать одним из любимейших моих школьных предметов, когда я впервые увидел Его.

Какой размашистой энергичной походной Он вошел в наш класс Кушвинской средней школы № 3, что в Свердловской области, с какими интонациями гулкого бархатистого голоса объявил физику важнейшей из наук!

Каждый Его урок был потрясающим спектаклем, где все крутилось, вертелось и даже закручивалось вокруг Него – худощавого и нескладного двадцатидвухлетнего выпускника Нижнетагильского пединститута, с горящим взором подвижника и сеятеля Доброго и Вечного на ниве народного просвещения!

Он неизменно начинал с фразы: «На все, что происходит в жизни, физика задает вопрос: “А почему?!” При этом дугой оттопыривал указательный палец, подносил его к правой щеке и, вывернув руку кругообразным движением, с силой втыкал в ближайшую горизонтальную поверхность – чаще всего в столешницу второй парты среднего ряда, отчего Ленька Большаков сперва вздрагивал, а потом целый месяц таскал с собой стыренную у младшеклассников чернильницу-непроливашку, и – что самое удивительное! – сумел-таки однажды подловить физика. Физик, кстати, на наш взгляд, повел себя не совсем адекватно: всего лишь удивился, обнаружив на пальце нечто, вернул чернильницу Леньке и протер палец носовым платком, не переставая интригующим, как у Пуаро Агаты Кристи, голосом рассказывать историю про буравчик.

После первой четверти он уволился по собственному желанию. Естественно, обстоятельства, мотивирующие это желание, мне неизвестны, но подозреваю, что таковое было прямым следствием фатальной ошибки: представляясь традиционным «Здравствуйте, дети! Я ваш новый учитель физики, а зовут меня…», помимо имени-отчества, он назвал свою фамилию: Вовкотруб. Имя-отчество из моей памяти стерлись, а то, как эта фамилия пишется, я узнал много позже. Думаю, некоторые из моих одноклассников по-прежнему воспринимают ее только по звучанию.

* * *

В 1973–1974 учебном году, когда некоторым еще казалось, что распад «Битлз» – чья-то неумная шутка, когда из каждого утюга с хрипами и всхлипами звучали «Дым на воде» и незабвенная «Шизгара», а переписать на магнитофон «Обратную сторону Луны» с пласта почиталось за счастье, когда «Марш рыбаков» Доривала Каимми перепевался пацанами во дворах словами «Погасло солнце, и в песках темно, прошедший день принес печаль, а генералы уже спят давно, и их мечты уносит вдаль», когда Костя Ионов, которого я знаю из прожитых пятидесяти пяти лет пятьдесят три года, играл в школьной группе «Квинта» на фирменной с виду гитаре (сделанной моим соседом по парте Сашкой Татауровым), – в третьей школе девятиклассники вели войну с учителями за право носить длинные волосы и покидали поле боя (временно) лишь из-за предательства коллаборационистов-родителей.

Я держался до последнего.

Обвинения в пресмыкательстве перед загнивающим Западом меня не впечатляли. Проживание в маленьком рабочем городке на Урале, куда ссылали столичных вольнодумцев, иногда провоцирует легкую нотку диссидентства в подростковом нигилизме.

«Тихое доброе слово» педагогов было слишком тихим по сравнению с тогдашними моими комплексами. Был я толстым и некрасивым, поэтому девчонкам хотелось нравиться более чем, а волосы у меня и сейчас пышные и шелковистые.

Родители работали по сменам, даже в детский садик из-за отсутствия мест меня устроить у них не получилось, и с трех лет я был предоставлен сам себе.

Конкретно удалось надавить на меня военруку Михаилу Егоровичу (за глаза – Горынычу) Храмцову: за ним стоял авторитет советской армии и реальная для меня перспектива в скором будущем на два года влиться в ее ряды. Но тройку по военному делу вряд ли можно засчитать его победой, а поскольку троек у меня в аттестате навалом, на Горыныча я почти не обиделся.

Более чем приблизилась к успеху завуч Балабкина, однажды заявившая, будто я своей прической напоминаю ей евнуха. Повторяю: я был тогда толстый и некрасивый, поэтому допускаю, что действительно напоминал. И это меня задело по-настоящему. До зубовного скрежета. До желания бросаться на стенку. До готовности кого-нибудь убить. Например, себя.

Спасла, как ни странно, общегородская допризывная комиссия. Проводили ее в Кушвинском ГПТУ, и это был классный перфоманс времен развитого социализма: штук двести шестнадцатилетних гавриков голыми слоняются по актовому залу от стола к столу, за которыми восседают узкие специалисты в белых халатах… И вот когда я стоял перед пожилым и невеселым хирургом, меня и осенило попросить заверенную его личной печатью справку, согласно которой с репродуктивными органами у меня все в порядке. Дядечка просветлел лицом, не чуждый, как выяснилось, того специфического юмора, который отличает медицинских работников от нормальных людей, справку мне выдал с легкостью и, я бы даже сказал, с радостью.

В день, когда справка была предъявлена по назначению, наша классная вошла в кабинет, сгибаясь пополам от смеха, и выгнала меня с урока. Под предлогом, что мое присутствие мешает ей сосредоточиться и абстрагироваться от пережитого в учительской, где Ирина Николаевна Балабкина долго и весьма нелестно выражалась в мой адрес, пока ей кто-то не посоветовал ни в коем случае не озвучивать столь сильных выражений в моем присутствии во избежание еще одной справки, согласно которой все, обо мне в сердцах завучем сказанное, мягко говоря, не будет соответствовать действительности.

В конце апреля, когда озабоченные моральным обликом советских школьников товарищи перестали обращать внимание на мои роскошные локоны, а я решил, что себе уже все доказал, я подстригся.

* * *

Есть мнение, что пионерская организация и комсомол были хорошей школой менеджмента и именно поэтому бывшие комсомольские активисты оказались неплохими бизнесменами. Признавая правомерность такой оценки, все-таки рискну предположить, что школой менеджмента комсомол был не ахти, судя по состоянию современной российской действительности, на фоне которой преуспевают отдельные господа из бывших комсомольских товарищей. Это во-первых.

А во-вторых, с раннего отрочества мне несимпатичны люди, выработавшие в себе умение держать нос по ветру и, пританцовывая от вожделения грядущих благ, двигаться в фарватере руководящей партии, как бы она ни называлась. Или это всего лишь бухтение неудачника, у которого не получилось стать бизнесменом или чиновником?

А не заладилось у меня с комсомолом опять-таки в школе – уже с процедуры вступления в его стройные и сплоченные ряды. На мою беду, приглашенный товарищ из горкома ВЛКСМ слишком ответственно отнесся к своей роли – потому, наверное, что его карьерный взлет только-только начинался.

Каждого из соискателей товарищ из горкома дотошно спрашивал про ведущую роль Советского Союза на международной арене, про решения Съезда КПСС, про комсомольскую символику и атрибутику.

Моей тогдашней эрудиции для ответов хватало, и это ему не нравилось. И прежде чем расписаться в списке рекомендаций напротив моей фамилии, он стал задавать самые «каверзные» вопросы:

– Скажите, юноша, какой праздник отмечает все прогрессивное человечество 1 Мая?

– 1 Мая все прогрессивное человечество отмечает праздник солидарности трудящихся, – не будучи еще комсомольцем, с комсомольским задором ответил я.

Товарищ нервно сглотнул и задал следующий вопрос:

– А какой праздник отмечает все прогрессивное человечество 14 июля?

Когда я ответил:

– 14 июля все прогрессивное человечество вместе с французским народом отмечает День взятия Бастилии! – товарищ из горкома не смог скрыть досады.

– Тогда скажите, молодой человек, какой праздник отмечает все прогрессивное человечество 18 марта?

Тут моя эрудиция дала маху, и я удрученно опустил голову.

Товарищ расслабился и отечески просветил бестолкового восьмиклассника:

– Запомните на всю оставшуюся жизнь, юноша: 18 марта все прогрессивное человечество отмечает дату начала Парижской Коммуны! – После чего с чувством глубокого самоудовлетворения расписался в рекомендации и отпустил меня из пионерской комнаты небрежным мановением руки.

Я запомнил и уже больше сорока лет 18 марта обязательно поздравляю всех со столь знаменательным событием.

Только вот когда кто-нибудь из нынешних политиков, чиновников или бизнесменов напоминает мне повадками комсомольского активиста, я становлюсь очень смешливым. Поэтому, наверное, у меня не получилось и уже никогда не получится стать политиком, бизнесменом или чиновником.

Да и не хочу, если честно. По профессии я учитель русского языка и литературы с тридцатилетним стажем, и быть учителем мне все еще нравится. Как нравится каждый будний день приходить в школу, где происходящее вокруг напоминает мне то, чем я был счастлив в своем детстве-отрочестве-юности.

Татьяна Мальцева
Танечка

Несколько лет назад я научилась свободно гулять по бескрайним просторам Интернета, освоила почту, завела странички в «Одноклассниках», «Моем мире», «Facebook», «ВКонтакте». Сидя у монитора, с замиранием сердца находила кого-то из старых знакомых, постепенно увеличивая их численность, даже считала – десять, двадцать, тридцать, сорок человек в друзьях. Этот процесс казался очень увлекательным, почти азартным. Каждый день новая встреча, письма… «А ты как? А как ты? А помнишь?..» Как-то в очередном рвении я зашла на сайт своей школы и в блоге одного из учителей увидела фотографии своих одноклассников, свою фотографию в том числе. Учителя, создавшего блог, я не узнала, вспомнила только, что именно эта женщина настойчиво предлагала мне дружбу в социальных сетях. Несколько раз я нажимала «Отклонить», потом перестала обращать внимание, как-то так все и закончилось.

Надо сказать, что многие люди моего поколения после распада СССР потеряли Родину, разъехавшись кто куда, пустили корни вдали от дома, поменяли гражданство. Так случилось и со мной. Я родилась в одной из республик бывшего СССР. Вышла замуж за военного и в 1987 году уехала с мужем и сыном служить в Германию там-то и накрыло нас известие о распаде Советского Союза. Возвращались мы уже с двумя детьми и не в СССР, а в Россию.

Забрав родителей из ставшей чужой мне Родины, я крепко захлопнула за собой дверь и стала осваивать новые просторы. Что-то получилось в моей жизни, что-то нет. Но все, что у меня есть, люблю и, как могу, стараюсь беречь.

На Родине я не была больше двадцати лет.

Редко вспоминала школу, в которой проучилась десять лет, еще реже – своих одноклассников, совсем не вспоминала учителей – я их благополучно забыла, всех! Почему? Да, наверное, потому, что в моей жизни никто из них не сыграл значимой роли. Никто не запомнился как талантливый педагог или врачеватель детских душ. А с одноклассниками не было романов, душевных разговоров, тайн с замиранием сердца. Мои подруги учились в других классах. Первый роман случился уже после школы. Я шла в школу, как на каторгу, и вприпрыжку бежала из школы домой, потому что у наших соседей была огромная библиотека, и мне было разрешено в ней жить.

Я была уверена, что меня так же никто не вспоминает.

И вот фотографии моих одноклассников, и под каждой имена: Саша Иванов, Сережа Гутман, Ира Смирнова, Катя Белова, Лена Конева… почти весь класс, и только под моей фотографией – Танечка (Сомова). Почему вдруг Танечка?! Кто эта женщина, создавшая блог? Учитель? Что она вела? Почему так активно пытается со мной «дружить»?

Я начала прыгать по страничкам и выяснила, что она заслуженный учитель, сейчас на пенсии, преподавала физику в нашей школе, самостоятельно создала блог для того, чтобы общаться со своими учениками.

И тут я вспомнила! Вспомнила и эту женщину, и историю, благодаря которой только под моей фотографией есть надпись «Танечка». История совершенно не выдающаяся – наверное, поэтому я и забыла всех ее участников.

Началась она в девятом классе, кажется, в конце второй четверти. Весь класс решил сбежать с физики и пойти в кино. Меня не спрашивали, пойду я или нет – это не обсуждалось, мое мнение не имело никакого значения. На физику не пойдет никто!

Может быть, если бы это случилось в другой день, я тоже с удовольствием сбежала бы с уроков, но в этот день я не могла не пойти на занятие. Я выучила урок! В отношении физики это случалось так редко, что пустить прахом свой труд я была просто не в состоянии. Сказать, что я не знаю физику, – ничего не сказать! Я абсолютно убеждена, что физику надо вести как факультативный урок, по желанию учеников. Хотя вряд ли такие желающие найдутся.

На физике я выезжала на контрольных, которые, конечно, писала не сама – списывала всегда! Давал списать отличник – получала пять, троечник – получала трояк. В итоге у меня выходила крепенькая четверка. Фантастика, но по физике у меня и правда всегда была четверка. Когда я чувствовала, что меня должны вызвать к доске, я срочно заболевала. Придя после «болезни» на урок и услышав «Сомова, к доске», я вставала и говорила, что только после болезни, знать не знаю, что задано на дом.

Но сколько веревочке ни виться, а конец все равно объявится. И этот конец был назначен как раз на тот самый день, когда мои одноклассники решили не идти на физику.

Физика была последним уроком – очень удобно, в школу возвращаться больше не нужно. Классная в очередной раз на больничном, в общем – зеленый свет по всей дороге от школы до кинотеатра.

Активисты «физиковой» забастовки уверенно уговаривали сомневающихся отличников в том, что всем двойки не поставят, а если и поставят, то только так, для острастки, а им, отличникам, и вовсе бояться нечего, «физичка» показатель успеваемости в классе снизить не посмеет.

– Я не пойду в кинотеатр, я пойду на физику. – Наверное, я сказала это очень тихо, потому что никто не обратил на мои слова внимания.

– Я пойду на физику. В кино я не пойду. – Кто стоял рядом, услышал, показывая на меня пальцем, стал кричать, чтоб услышали остальные.

– Сомова на физику хочет! Народ, хватит орать, Сомова не идет с нами.

Я оказалась в самом эпицентре землетрясения. Еще минута, и земля у меня под ногами обвалится, и я вместе с ней. Класс у нас был еще тот! Как-то в очередной раз, издеваясь над девочкой (она была просто крупнее остальных), мы облили ее маслом, надели на голову мешок и отлупили. Мальчишки – ногами. Я была вместе со всеми.

Вспоминать об этом сегодня стыдно, но это было.

На ее месте в тот день могла запросто оказаться и я. У меня не было свиты поклонников, я не могла похвастаться отличным аттестатом – в наше время это давало защиту: будешь наезжать на отличника – списать не даст. У меня не было даже такого друга, который бы впрягся за меня. Я стояла одна в орущей толпе и слушала, как мне будут отрывать разные части тела, если я посмею пойти на физику.

Объединенный в едином порыве против общего врага, мой класс отправился в кинотеатр, выкрикивая по дороге, что, мол, она не посмеет, пусть только попробует!

Как я решилась? Наверное, мне было трудно; не помню. Скорее, класс мне просто не оставил выбора: если бы я тогда на физику не пошла, меня бы начали так же травить, как ту девочку. Но я пошла. Физичка спросила меня, так, чуть-чуть, поставила пятерку и рассказала тему для меня одной. Она меня не хвалила, не ругала. Просто я пришла на урок, а она, учитель, этот урок провела.

На другой день я шла в школу умирать. Я сидела за партой, а вокруг меня бушевал класс. Причем я помню, что бушевали в основном мальчишки. Девчонки с презрительным видом предлагали объявить мне бойкот. Я сидела молча, каждую секунду ожидая подзатыльника сзади, но вместо подзатыльника услышала, как сказал староста Женька Дмитриев: «Она ведь сказала, что пойдет на физику. Отстаньте от нее». А потом начались уроки – первый, второй, третий. Все вели себя так, как будто ничего не произошло. На переменах ко мне никто не приставал, после уроков никто не караулил. Казнь была отменена.

На следующем уроке физики физичка рвала и метала. Всем поставила не по «единице», которую при желании можно исправить, а по «паре». Всем, и отличникам в том числе. Ругалась на чем свет стоит, при этом не забывала нахваливать меня, какая я умница, честная да порядочная. У меня началась на физике жизнь принцессы. За контрольные, даже те, которые я списывала у троечников, она ставила мне как минимум четверку, при этом те, кто давал мне списывать, сами получали честные трояки. Если подходило время вызывать меня к доске, она делала так: «К доске пойдет… пойдет к доске…». Смотрела на меня, я, естественно, стыдливо опускала нос в парту, и она называла любую фамилию, но только не мою.

Скажу честно, я долго не замечала такой перемены; скорее всего, поняла, что ношу корону, только в десятом. Наверное, поэтому вела себя тихо, скромно, без претензий на индивидуальность. Мои одноклассники не роптали, подлизой меня не называли, так же давали списывать.

Почему вспомнила эту историю? Потому что все как-то сложилось: огромные возможности Интернета, учительница физики, мой класс, с подачи которого я приняла первое в моей жизни трудное решение, и, конечно, подпись к фотографии «Танечка».

Ирина Завьялова
Детские судьбы и взрослые игры

Работая с 1985 года учительницей, понимаю, каким подарком в детстве была для своей классной руководительницы и вообще для школы, где училась. Сама удивляюсь теперь: в двенадцать-тринадцать лет ребенок сочинял и воплощал сценарии общешкольных праздников, литературных вечеров, а летом вместо какой-то официально оформленной дамы работал старшей пионервожатой городского лагеря («площадки»).

И, думаю, если б не произошла история, о которой я хочу рассказать (и, конечно, если б не «пятый пункт»), то наверняка сделал бы этот ребенок семидесятых карьеру – в масштабах Ленинграда, а то и до депутата Госдумы бы дотянул или до его помощника… Да… Но меня однажды «задвинули».

Я была членом совета дружины нашей петродворцовской школы, и мы периодически обсуждали рекомендации для приема в комсомол. Сама я уже стала комсомолкой. Помню, меня разочаровало собеседование в райкоме: мы учили Устав, конспектировали труды Ленина, выпытывали у старших ответы на каверзные вопросы, типа: «Сколько стоит Устав ВЛКСМ? Две копейки? Ты что?! Он бесценен. Ха-ха!..» А на меня там посмотрели, переглянулись, услышав фамилию, – и радостно объявили, что со мной все ясно: единогласно.

Чтоб не разочаровались другие, мы с «боевыми товарищами» стали требовательно подходить к обсуждению кандидатов и… почти никому не давали рекомендацию в ВЛКСМ: ведь у наших семи-восьмиклассников не сформировалось нужное для борьбы за коммунизм сознание… Вскоре мне шепнула наш организатор внеклассной работы Ирина Георгиевна, что ее отругали в райкоме за невыполнение плана приема в комсомол. Абсурдность ситуации для меня была очевидна. Меня это потрясло. Начитавшись книг про пионеров-героев (слава богу, школьный библиотекарь Инна Ефимовна подкладывала к «Улице младшего сына» «Кондуита и Швамбранию», а дома благодаря маме звучали Окуджава, Дольский и Высоцкий), я решила действовать.

В то время в 16.00 по радио шла передача «Ровесник», частым гостем которой был инструктор ЦК ВЛКСМ, толково отвечавший на волнующие нас вопросы. Туда, «дорогая передача», я и написала письмо, наполнив его болью за существующие (?) планы приема в комсомол.

В марте я собиралась в «Артек» – не от школы, а от моего отряда, победившего в телеигре «Один за всех – все за одного», в которую я втянула одноклассников.

…На днях мне исполнилось 50 лет. Мама принесла папку моих бумаг – дипломы победителя олимпиад, грамоты за отличную учебу и активную общественную работу, газетные заметки обо мне – участнике бардовских фестивалей (это уже студенческая пора). Между нами – конверт. В правом верхнем углу его – «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Под этим подчеркнутым призывом чернеет: Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз молодежи. Затем еще чернее, жирнее и крупнее: ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ, ну и адрес отправителя: Москва, ул. Богдана Хмельницкого, дом 3/13. (Интересно вам, что там сейчас? Поселок Минвнешторга!)

Вот текст письма Исх. № 10/11:

Ира! В ВЛКСМ нет нормативных документов, устанавливающих план приема юношей и девушек в члены Ленинского комсомола, не высказывались и рекомендации по определению разнарядки на прием молодежи в ВЛКСМ.

Мы поручили Ленинградскому обкому комсомола внимательно разобраться с фактами, о которых ты пишешь, принять конкретные меры по повышению уровня работы комитетов комсомола по подготовке к приему в члены ВЛКСМ и дать тебе подробное разъяснение по поднятым вопросам.

Зам. зав. Отделом школьной молодежи ЦК ВЛКСМ С. Дармодехин.

16.02.1978

Из-за ошибки в нумерации квартиры (небрежность секретарши?) письмо нашло адресата только в марте, за несколько дней до моего отъезда в Крым. Помню, что, вытащив его из ящика, я побежала к маме на работу, чтоб похвастать, что меня заметили в самой Москве. Что-то павлико-морозовское скребло в душе, но правда была на моей стороне! Я взлетела на чердак здания РОНО, где обычно до 22–23-х вечера работала моя мама, инспектор.

– Ты кому-нибудь показала письмо?

– Нет, я сразу к тебе.

– Ну вот, иди домой, спрячь его и никому не рассказывай. Иначе тебе не то что «Артека» – даже не знаю, что будет…

Как меня ни распирало, я продержалась – и через несколько дней уехала в лагерь. А к исходу смены пришло письмо от товарища по оружию, Светы Ш., из которого стало известно, что нашей пионерской дружине впервые за много лет не дают звания «Правофланговая». Виновата я, написавшая в ЦК какое-то письмо, из-за чего трясут наш райком.

Я вернулась домой. Мама грустно и твердо попросила меня не ходить никуда, куда б меня ни вызывали, и обо всем, что со мной будет, сообщать ей.

В первый же день в школе Ирина Георгиевна схватила меня, подкараулив у столовой, за шиворот, вбросила в свой маленький кабинет, закрыла дверь на ключ и стала «промывать мне мозги». Из ее ора я расслышала, что Александр Матросов не совершил бы своего подвига, если б не был комсомольцем, потому что он был плохим, а в комсомоле его исправили. Что планы есть, даже точные цифры – и они были мне показаны. И, устав от собственного крика, подытожила: к сожалению, исключить меня из комсомола они не могут (а я уже этого захотела), но уж общественной работой заниматься мне никто теперь не позволит. Меня изолировали. «Школа без тебя обойдется, а вот ты…»

Потом, через много лет, я узнала от мамы, что меня вызывали на заседание райкома комсомола, на какие-то совещания директоров, но ходила она, и ее вместо меня там «песочили», и что два директора из тринадцати после такого совещания пожали ей руку, а один из них – даже при всех! – посоветовал мною гордиться. Это была Вера Георгиевна Черкасова. (А шесть лет назад она ушла на пенсию, подготовила к блестящей сдаче творческого экзамена в университет мою дочь, и мы с ней, Почетным жителем Петергофа, иногда за кофе и коньяком вспоминаем дела давно минувших дней: оказывается, она сбежала из райкома на заре своей взрослой жизни, категорически не приняв этого, чем и какими методами он занимается.)

Конечно, сознание правоты и сочувствие друзей придавали сил, но теперь я понимаю, что должность мамы смягчила удары. Как понимаю, что взрослые нас обманывали и сами заигрались до искреннего лицемерия. И масштаб этой игры и этого вранья – целая страна…