Читать книгу "Князьки мира сего"

Глава 5
Костя Каничев

Вадик колесил по городу на своём такси и ждал сигнала к началу операции от начальника штаба. Отец Иларион следил за перемещениями пришельцев из штаб-квартиры ведомым только ему способом и ждал, когда кто-нибудь из них окажется в одиночестве, и притом чтобы в радиусе сотни метров не было людей, которые могут пострадать. Пока удобный случай не представлялся.

В бардачке у Вадима лежали заряженный «Магнум» майора и «Макарыч», выданный всё тем же майором. Там же находились подсумок с патронами для револьвера и запасной магазин для пистолета. Степанову пришлось оформить Вадика сотрудником ФСБ на случай, если его автомобиль вздумает обыскать дорожно-патрульная служба или если его попытаются арестовать в процессе самой операции. Под сиденьем лежал острый тесак для отсечения головы. Другого оружия, если не считать Светин лук, в арсенале «охотников» пока не было, телефон Гаврилы не отвечал.

Получив сигнал, Вадик должен был подхватить Петра и Алексея, находящихся в квартире Людмилы Петровны, ехать на указанное место, убедиться, что поблизости нет людей, и открыть стрельбу на поражение из «Макарыча» по пришельцу. Пётр должен был стрелять из «Магнума», Алексей помогать обоим прицеливаться. Все надеялись, что и Пётр сможет увидеть гуманоида. В случае, если пришелец будет ранен, а не умерщвлён с помощью пуль, необходимо было пустить в ход тесак. Затем в спешном порядке покинуть место происшествия, постаравшись забрать с собой труп, и отправиться в штаб-квартиру.

Майор собирался обеспечивать прикрытие со стороны силовых структур, насколько это было в его силах.

* * *

– Раб Божий Вадим через десять минут к вам подъедет, – сказал голос отца Илариона в трубке. Было три часа ночи. – Один из младших пришельцев кого-то ждёт на лавке в одном из скверов Бульварного кольца. Будьте осторожны!

– Благословите! – попросил Пётр.

– Бог благословит!

Они с Алексеем выскочили на улицу и вскоре увидели машину Вадима, выруливающую из-за угла.

– В темпе запрыгивайте! – крикнул Вадик в открытое окно, с визгом паркуясь у подъезда.

Пётр сел рядом с водителем, Алексей – сзади. В автомобиле гремела забойная музыка и слышался голос Кости Каничева.

– Это «Стать Севера» «Алисы», – прокомментировал друг детства, рвя с места в карьер. – Каничев – свой чувак, православный. Он нам поможет в борьбе с проклятыми бесюгами!

«Мне не продержаться и дня без тех, кто сердцем впитал святую волю Небес. Я танцую в центре огня. Так раскалённый металл перерождается в крест», – пел Каничев.

– Мать моя павианиха! – вдруг завопил Вадик. – Слушай, какая мысля́ пришла! Давай за Каничевым заедем, нам почти по пути! Он тут неподалёку в элитном доме деньки коротает.

– Ты что, знако́м с Каничевым? – удивился Пётр.

– Ну, не то, чтобы очень. Однако, кто такой Вадим Железняков, он знает. Мы с ним по е-мэйлу переписываемся, пару раз созванивались. Я уж ему сообщил, какая у нас ситуация, и он сказал в случае крайней нужды обращаться к нему за помощью.

– А если клиент уйдёт?

– А если без Каничева не справимся? Может, это мне – озарение свыше?

У Иваненко возникло чувство, что «озарение свыше» спланировано его другом заранее.

– Надо с начальником штаба посоветоваться…

– Некогда! Всё, звоню Каничеву, лишний ствол нам не помешает.

– Откуда у него ствол?

– Взял «Протекту» у Вани Охлобского. Нехилое ружьишко – двенадцатый калибр, барабан на двенадцать патронов… Всё, замолкни, кажись, дозвонился! – Вадик заглушил музыку.

Каничев ещё не ложился. Сказал, что будет ждать рядом с постом охраны.

– Прикинь, группа «Алиса» – питерская, а Каничев – коренной москвич! – продолжил тарахтеть Вадик, когда отключил телефон. – Каково ему мотаться всё время туда-сюда! Помнишь, была у них песня «Трасса Е-95»? Тогда так «Ленинградка» в атласах обозначалась. Запружена она вечно…

– Хватит трепаться, – сказал Пётр, – дай лучше послушать «Алису»! Я уже давно её не слушал.

– Да ты всё равно половину слов не разберёшь! «Драматический баритон», блин! Поройся в бардачке, там помимо стволов должны быть распечатки каничевских песен… Да уже приехали почти!

* * *

Каничев вышел из подъезда в сопровождении возбуждённого Вадика, который первый раз общался со своим кумиром лицом к лицу. В руках рок-музыкант держал гитарный футляр.

– Дичь, как я понимаю, крупная? – сдержанно спросил Костя, усаживаясь рядом с Алексеем и пожимая тому руку.

– Не то, чтобы очень крупная, но агрессивная, – ответил Иваненко, тоже протягивая руку православному рокеру. – Да ещё и не всякому видная.

– Бог даст, сдюжим, – сказал Каничев и ушёл в молитву.

Вадику хватило мозгов заткнуться и не врубать музыку.

На Бульварном даже в это время не стихало движение. Можно было задеть проезжающие автомобили, покалечить людей. Но выхода не было.

Они припарковались. Каничев достал из футляра «Протекту», разложил приклад. Пётр и Вадик достали своё оружие. Все перекрестились, вылезли из машины и направились вдоль по указанному скверу. Перевели оружие в боевое положение.

Людей в сквере, к счастью, не было. Никого не было.

– Повернул голову в нашу сторону, – шепнул Алексей, указывая на пустую лавку, освящённую оранжевыми фонарями с бульвара. – Встаёт…

Раздалась канонада выстрелов: огонь открыли все одновременно. И одновременно прекратили, увидев раненого материализовавшегося пришельца, ковыляющего к ограде сквера. Неужели он собирался в таком состоянии перебегать бульвар? Нет, расчёт его был прост: он думал, что в него не будут больше стрелять, боясь задеть проезжающие автомобили. Но автомобилей не было!

Ещё несколько выстрелов, и пришелец завалился на газон. Согласно инструкции, теперь ему следовало отрубить голову. Но оказалось, что вместо тесака Вадим вынул из-под сиденья и сунул за пояс монтировку. Бегать за клинком не было времени, и Вадик с каким-то немыслимым самурайским криком обрушил монтировку на череп истекающего фиолетовой кровью пришельца. Ещё раз, и ещё, и ещё.

Через полминуты от головы гуманоида осталась только кровавая лепёшка. Пётр с Лёшей запихнули тело в полиэтиленовый мешок, и все бросились к машине. Ликвидация прошла успешно. Бог дал.

* * *

– Спасибо вам, Константин Евгеньевич! – благодарил Каничева Вадик. – По гроб жизни обязан! Несомненно, это ваша пуля его сразила!

– Вам спасибо, что пригласили поучаствовать в столь занимательном мероприятии. – Каничев затянулся сигаретой. – Всё никак насовсем не брошу, – поморщился он, – вот опять летом на рыбалке задымил… Только я ружьё должен Охлобскому отдать…

– Всё понимаю! Больше не позволю себе рисковать вашей драгоценной жизнью!

– Ладно тебе, Вадюшь! Спишемся…

Каничев распрощался с Петром и Алексеем и направился к своему подъезду, откуда выглядывало бдительное око одного из секьюрити элитного дома.

– Рвём в штаб-квартиру! – Вадик прыгнул за руль. – А то весь багажник этой падалью провоняет!

* * *

Когда они ехали по трассе, с тёмного неба повалил густой мокрый снег. Самое время для такой погоды – уже наступило седьмое ноября. Вот как оно вышло: окропили коммунистический праздник гуманоидной кровью.

У ворот их встретил отец Иларион.

– Епитимья! – сказал он вылезающему из машины Вадиму.

Тот скукожился под его взглядом и стал сходен с грелкой, которую собирается порвать пресловутый Тузик.

– А вам – выговор! – повернулся священник к Алексею и Петру. Те выглядели не лучше Вадика. – В следующей операции не участвуете.

– А что делать с трупом? – жалобно спросил таксист.

– Не знаешь, что с трупами делают, раб Божий? Лопаты в сарае. Место для захоронения кошек и собак на задах, Алексей покажет.

– Может, его для начала осмотреть? Я видел у него какой-то браслет с кнопками на лапе.

– Браслет туда же, в могилу.

Хорошо бы было ещё разок удостовериться в смерти, но вытаскивать пришельца из мешка никто не захотел. Так и похоронили – в чёрном полиэтиленовом мешке.

Начало светать. Всё было в фиолетовой крови – и одежда, и салон, и багажник. Но Ольга уже растопила баньку и отправила их всех на отмывку.

* * *

– Как тебе из «Магнума» было стрелять? – спросил Вадик, хлеща Петра веником.

– Отдача сильная. Вон какая дурища! А ты-то из «Макарыча» раньше стрелял?

– Где? Забыл, в каких я войсках служил? В мотострелковых, старик, только винтовку, «Калаш» и гранатомёт в руки дают. Надо было нам полигончик в чащобе забацать. Это ж опасно как – пользоваться оружием, когда знаешь только в теории.

– Ещё забацаем. Неожиданно всё свалилось… Ты какой упор делал?

– В локоть, кажись. Фигово стрелять без приклада.

– А я запястье держу…

– Ребят, вас совесть не мучает? – спросил вдруг Лёша, сидевший в уголке парилки.

– Нет.

– Вроде нет.

– И меня не мучает. Значит, Божья воля была́ его застрелить. А вот Каничева мы, наверно, зря взяли. Отец Иларион сильно рассердился из-за него. Хотя, призна́юсь, я сам хотел на него посмотреть, поэтому не стал вас отговаривать. Читал с ним несколько интервью: хороший миссионер.

– Каничев – это сила! – оживился Вадим. – Помнишь, старик, ты тексты его песен хотел почитать.

– Обязательно почитаю, – сказал Пётр.

* * *

Пока Вадик с помощью Ольги отмывал от фиолетовой крови своего железного коня, Иваненко лежал в гамаке под навесом и читал распечатки песен Каничева с нескольких последних альбомов.

Раньше он к творчеству «Алисы» относился прохладно. Да и сейчас вряд ли бы изменил мнение о старых песнях группы. Но вот новые песни Кости цепляли за живое. Оказывается, из них он слышал только одну – «Власть». Клип на неё крутили по нескольким каналам.

А каково вам вот это: «Каждый день приближает час „ч“. В каждом праве сургуч да печать. Я хочу быть мишенью в луче, когда время придёт умирать». Или: «Я рано принял, но поздно внял, что значит „радостью жить“, ловить обманы в глазах менял и постараться простить».

Да, православный Каничев – это вам не оккультно-пантеистический Кормильцев, жаждавший раствориться в бесконечности, как капля в океане! Это вам не смирившийся перед небытием БГ! Каничев – боец, боец с небытием, со смертью и с её адептами!

Пётр вызвал у себя в памяти облик рок-звезды, его глаза. Неужели этот тихий седой человек – в прошлом пьяница, наркоман, панк, эпатажник и дебошир? Ёшкин кот, переживает, что курить не может бросить! Воистину тяжкий грех!

Как он может писать такие чудесные жизнеутверждающие песни? Впрочем, понятно, как: он нашёл смысл жизни, обрёл веру. Она теперь является его стержнем, даёт энергию, силу делиться своей радостью и своей болью с другими…

Оля прервала его размышления, позвав к телефону. Пётр неохотно выбрался из гамака и направился в избушку.

Глава 6
Еврейский вопрос

– Ну здравствуй, друган единоплеменный, – заговорила трубка голосом Вовы Курляндского. – Я в Москве. Всё в ажуре. Только что зарегистрировались с Семёном в гостинице «Руслана». И угадай, кто же нас встречал в аэропорту? Таки пришелец встречал! На шее табличка: «С. И. Кукушкин, милости просим!» Я его, конечно, не видел, а мой пациент видел и до сих пор дрожит, хотя принял таблетки. Знаешь, у меня есть основания предполагать, что пришелец – не галлюцинация. Петя, надо встретиться, и как можно быстрее, чтобы всё прояснить!

– Где стрелку забьём?

– В холле гостиницы. Не могу надолго покидать своего пациента. В шесть тебя устроит?

– Ты свои часы-то перевёл?

– За кого ты меня принимаешь? За хамита? Всё, до встречи!

Вова, по обыкновению, бросил трубку. Может, толика хамитской крови в нём всё-таки текла?

* * *

Пётр более-менее подробно рассказал Курляндскому о «делах наших скорбных», опустив лишь некоторые незначительные детали.

– Да, дела-а-а, – протянул Вова.

– Как ты думаешь, Кукушкин относится к «видящим пришельцев»?

– Определённо. Он видел этих чертей ещё до своего отъезда в Израиль, и это была не последняя причина обосноваться на исторической родине. Вот как оно совпало-то, Петь! Лёша с Олей поселились как раз в его квартире!

– А можно будет взять Кукушкина на «охоту»?

– Проблематично это будет сделать. Если накачать его нейролептиками, толку от него не будет. А если не накачивать, порог страха не даст ему действовать адекватно. Да и мотивация, признаться, отсутствует. Он же не из нашей общины.

– Можно с этого места поподробнее…

Вова возвёл глаза к небу, дабы придать своему ортодоксально-иудейскому лицу возвышенное христианское выражение.

– Петя, я люблю свой народ, очень люблю свой народ! Вот и к тебе сразу приехал, когда узнал, что у тебя проблемы… Бедные, бедные наши братья по крови! Это ужасная трагедия – профукать мессию, которого ждали несколько тысяч лет. Какой-то страшный, немыслимый глюк – с отчаянной надеждой ожидать прихода Того, кто уже больше двух тысяч лет как пришёл тебя спасти. Обсаживать Иордан плодовыми деревьями и рыдать у Стены Плача. Как же я тоскую об ослеплении нашего народа!.. Да, Семён Израилевич – один из тысяч в движении ко дну в танце суматошного дня…

– Где-то мне недавно встречались эти слова… – вставил Пётр.

– А, Костя Каничев, «Моя война». Люблю эту песню… Так вот, мировоззрение Семёна Израилевича близко к каббалистике. Моё мировоззрение его не интересует: мы соотечественники по Советскому Союзу, и я – хороший специалист. Этого достаточно для успешной психотерапевтической работы. В Москве Кукушкин кое-что оккультное практиковал. Вероятно, оно и привело к тому результату, который мы видим.

– То есть уговорить его поехать с «командой охотников» шансов нет?

– Даже если я буду рядом, завидев этих чертей, Семён Израилевич, скорее всего, попросту сбежит.

– Но мне было откровение, что Кукушкин поможет, если вы приедете! – горячо сказал Пётр. Он, и правда, уже верил, что тогда, во сне, сподобился откровения. В любом случае, Вова его в тот раз видел, значит это было что-то вроде чуда.

– И мы приехали! – сказал Курляндский. – Надо что-то крепко думать.

– А сам ты возьмёшься за оружие?

– Где ты видел израильтянина, который не возьмётся за оружие, когда придёт нужда? Исправно езжу на милуим,[7]7
  Милуи́м – ежегодные военные сборы в Израиле.


[Закрыть] если ты об этом. «Узи» у вас есть?

– Специально ради тебя попробуем достать! Слушай, если убедить Кукушкина, что, в случае нашей расправы над пришельцами, они навсегда перестанут преследовать его, за мотивацию это не сойдёт?

– Боюсь, что нет. Мы, евреи, любим гарантии. Откуда ему знать, что чертей столько, сколько мы говорим, или, что не появятся новые?

– А майор ФСБ его не убедит?

– Нет, Петя, в борьбе со страхом нельзя использовать страх. Это я тебе как психотерапевт говорю.

– Тогда ему нужно поговорить с отцом Иларионом.

– Навряд ли это что-то изменит. Но попытка – не пытка, как говаривал товарищ Берия… Эх, Петька! Где наша молодость, куда ушли былые годы?

– «Где будет труп, там соберутся и орлы…» – задумчиво сказал Иваненко, вспоминая «кровавую пирушку». – Труп у нас есть, даже два. И ещё один воскресший.

– Воскресший уже два тысячелетия восседает на престоле с Отцом, притом в человеческом теле! По секрету тебе говорю, как один сумасшедший иудей другому. А орлы, извиняюсь, – это мы!

– Так что, потащим Кукушкина к отцу Илариону?

– Куда деваться, потащим! Только не сегодня. Никто не верит, но я действительно пекусь о здоровье своих пациентов.

* * *

Заходить в храм Семён Израилевич наотрез отказался, и отцу Илариону пришлось беседовать с ним в избушке. Перед беседой священник выставил всех, включая Ольгу, на улицу и запер дверь изнутри на ключ.

Пётр с Владимиром гуляли по опушке леса под моросящим дождём и вспоминали школьные годы. Вова зябко ёжился и думал, какая сейчас погода в Израиле.

– Всё-таки я не до конца понимаю, что со всеми нами происходит, – говорил Иваненко. – Объясни мне, как ты видишь ситуацию в целом?

– Новый виток, Петя, определённо, это новый виток. Ты понимаешь, что такое научно-технический прогресс? Сначала прорыв, НТР, затем зависание на новом уровне, привыкание, воплощение изобретений в быт, совершенствование устройств. Потом новый прорыв. Вот и в Церкви то же самое.

– Ты говоришь об ортодоксальной православной Церкви, я правильно понял? О Церкви, которую называют архаичной, ретроградной, реакционной, консервативной, дремучей, средневековой?

– Да, я говорю о православной Церкви – самой продвинутой и модернистской из всех возможных Церквей, которая является таковой по одной простой причине – её единственную возглавляет Живой Бог, а не зарвавшийся человечишка. Въезжаешь, Петь? Представляешь, что такое «Живой Бог»? Лучше и не пытайся представить! Просто поверь: Он откликается на всё, что происходит на Земле, на всё, что происходит в миллиардах человеческих душ. И Он постоянно формирует новый уникальный путь, по которому направляет человечество. Убирает препятствия, помогает обходить непреодолимые преграды, возводит мосты через пропасти, расчищает и удобряет дорогу, по которой мы движемся. Мы зарываемся, Он нас выкапывает, мы приближаемся к обрыву, Он нас отводит. Он заботится о каждом человеке в отдельности и обо всех людях вместе взятых. Но только православные Ему сознательно поклоняются, и Он печётся о Церкви, которую основал, больше всего. Большинство людей на планете и бо́льшая часть наших с тобой соплеменников поклоняются мёртвым богам, а наша Церковь – Живому Богу. Отсюда и черти у нас в дому завелись! Понял?

– Не до конца. Это антиномия?

– Какая, на фиг, антиномия! Тормоз ты всё-таки, Петька! Для чего Господь устроил никоновский раскол? Чтобы Церковь свою спасти, направить на правильный путь, не допустить её захвата католиками при Петре. Так же и тут. Мы не видим, что грядёт, а Он видит и предотвращает. Сейчас здесь вылезет, потом там засунется! Как геморрой у коллективного бессознательного. Что тут понимать? Про ретроградство выдумали как раз настоящие ретрограды, чтобы перевернуть всё с ног на голову. Вот они, да, стремятся к древнему, выдумщики долбанные. Православие средневеково! До средневековья рукой подать, а эти г…нюки мечтают об античном язычестве! То, что они ставят вперёд, давным-давно осталось позади и издохло. Нет, давай реанимировать, пидоров «сэрами» величать. «Уважаемый сэр пидор Элтон»! Ладно, проехали, а то я щас материться начну. Больная тема…

– Вова, а ты давно стал членом своей общины?

– Нельзя сказать, что я вот так вдруг раз – и стал. Это был долгий и мучительный процесс, который и сейчас не завершён.

– И что тебя подвигло на сближение?

– То же, что и всех – поиск смысла. Ну, ещё жена любимая умерла. Ну, ещё благодатный огонь мою одежду воспламенил и целые сутки не гас. Ну, ещё кое-что было. А недавно школьный друг, как живой, нарисовался рядом с Голгофой, а потом исчез… Да, русский бы уже давно монахом заделался, а нас, иудеев, тяжело пронять. Вот и тебя до конца не проняло, хотя ты вчера собственноручно чертягу пришил и с воскрешённым тусуешься. Так или нет?

– Мне бы побольше доказательств. Факты можно истолковывать по-разному.

– Да толкуй, как хочешь, только веруй! Соплеменничек-то наш, Мень, такого натолковал, от кого только можно было по шее получил, а мученического венца сподобился! Будь хоть агностиком, хоть атеистом, лишь бы православным!

– А тебе-то, Вов, за такие слова шею ещё не мылили?

– Да я по жизни юморист, мне всё спускается. А вот если мы сейчас в тепло не попадём, я дуба дам, и ваша община в этом будет повинна!

* * *

Когда они подходили к штаб-квартире, им навстречу выскочил Кукушкин. Вовино лицо приобрело озабоченное и сострадательное выражение, рука запустилась в густые кудрявые волосы своего хозяина.

Дело в том, что Семён Израилевич смеялся! Как потом выяснилось, смеялся впервые за несколько лет.

– Исполнилось мужества сердце моё, и не преткнётся нога моя! – кричал Кукушкин между приступами смеха. – Велия брань нас ожидает, да не смущаются души наши! Мнози восставали на меня, и именем Господним противляхся им!

Кукушкин принялся исполнять дикий аборигенский танец под холодным дождём.

– Вся работа моя насмарку! – заявил Вова, посмотрев на своего пациента, и шваркнул перчатками о доски крыльца. – Повышали самооценку, учились самогипнозу, рефреймингу… Зачем его псалтирью-то было накачивать?

Отец Иларион вышел из избушки, улыбаясь в бороду, положил свою тяжёлую руку на плечо Курляндского и сказал:

– Радуйтесь, рабы Божьи-иудеи! Вам выпала великая миссия – уничтожить третьего гуманоида! Господь хочет, чтобы в ликвидации интервентов поучаствовало как можно больше людей. Зачем – не знаю, но благословляю!

* * *

Никто так и не узнал, что произошло тем днём в избушке отца Илариона, но на Семёна Израилевича оно подействовало очень сильно.

Следующей ночью «команда иудейских охотников» отправилась на задание. Учитывая обстоятельства, начальник штаба отпустил-таки Иваненко на вторую облаву, хотя и нехотя. Пётр вёл автомобиль Вадима, отрабатывающего свою епитимью известным только ему и отцу Илариону способом. Вова сидел рядом и отмалчивался, сжимая под полой плаща выданный майором «Узи» (и где только Степанов исхитрился его достать?). Кукушкин устроился сзади и что-то напевал – он по-прежнему пребывал в приподнятом настроении духа.

– А зачем Александр Мень, будучи православным, столько бредятины пантеистической написал? – спросил у Владимира Пётр.

– Миссионерствовал. Или думал, что миссионерствовал. Нашему народу надо говорить о Сыне Человеческом,[8]8
  «Сын Человеческий» – известная книга А. Меня.


[Закрыть] а не о Сыне Божьем. – Вова опять замолчал. Пётр решил его больше не теребить и сам попытался творить молитву.

Они уже почти приехали на место, указанное отцом Иларионом, когда Кукушкин сказал:

– Братцы, оно идёт справа по тротуару нам навстречу.

Пётр замедлил скорость, а Вова спросил:

– Поточнее, пожалуйста, где?

– Проходит вон тот столб.

Иваненко с Курляндским увидели на асфальте какую-то смутную тень, колышущуюся в свете фонаря. Пётр ударил по тормозам. Вова выскочил, откинул приклад «Узи» и прошил обладателя тени длинной очередью, израсходовав весь магазин. На перезарядку Вове потребовалось несколько секунд, но вторая очередь не понадобилась. Гуманоид лежал видимый и бездыханный.

Стараясь не перепачкать во второй раз вадиковскую тачку, Пётр с Вовой аккуратно погрузили пришельца в мешок (предварительно удостоверившись в его смерти) и убрали мешок в багажник. Голову решили не отреза́ть.

По пути в штаб-квартиру Иваненко думал: почему гуманоиды продолжают шляться по улицам в одиночку? Казалось бы, после прошлой ликвидации надо было бы усилить меры безопасности: не разделяться, появляться только в людных местах. Неужели они до сих пор не могут поверить, что их хотят банально уничтожить?.. Даже не верилось, что всё опять прошло без сучка, без задоринки. Долго ли «охотникам» будет так везти? Или это не везение, а Промысел Божий?

В этот раз на штаб-квартире их поджидал майор. Он тщательно осмотрел труп пришельца в свете уличного фонаря, пришёл к выводу, что тот не оживёт, и сказал похоронить его рядом с первым, не снимая браслета.

* * *

– Что со мной было? – жалобно спрашивал Кукушкин за обедом. После «охоты» его уложили в постель, и он хорошо выспался. Во сне в его сознании сработала кнопка «Reset».

– Всё в порядке, Семён Израилевич, всё в порядке. Мы применили новую психотерапевтическую методику, направленную на борьбу с депрессией, – говорил Вова. Он был чрезвычайно доволен, что собственноручно «укокошил чертягу» и что Кукушкин вернулся в то «условно нормальное» состояние, в котором был до беседы с отцом Иларионом.

– Но я всё помню! Мы охотились на зелёного когтистого зверя. Постойте, я видел этих зверей раньше…

– Конечно, видели, Семён Израилевич. Но мы с вами как раз работаем в том направлении, чтобы вы перестали их видеть.

– А что мы делаем в доме священника?

– Это часть методики. Собственно, она не в полной мере оправдала себя, и мы с вами завтра же вылетаем в Израиль.

– Мне так тяжело, – запричитал Кукушкин. – Я никому не доверяю. Все хотят меня использовать…

– Это не так, Семён Израилевич. Вы доверяете мне. Директор вашей фирмы – хороший и порядочный человек. Он мог бы воспользоваться тем, что после переезда в Израиль вы не можете в должной мере контролировать свой бизнес, но не воспользовался…

Когда Вова работал с пациентом, он преображался в абсолютно иного человека. В скором времени Кукушкин немного успокоился, и они с Курляндским засобирались в гостиницу.

* * *

Пётр понял, что настало время прощаться.

– До свидания, Вова. Не знаю, увидимся ли ещё…

– Таки увидимся, Петя, – сказал Курляндский с одесским акцентом. – В будущем году в Иерусалиме!

– Что, серьёзно?

– Поговорка такая. Ты никогда не был на Святой Земле? Приезжай, друг, узнаешь, что такое «мало избранных». Прикоснёшься к камням, по которым ступала нога Спасителя мира.

– Я ещё не разобрался со своими сомнениями…

– Плюнь и разотри! Все мы сомневаемся, Петь, на всех накатывают приступы маловерия. Используй свою память. Будь верным лучшему в себе, будь верным тем минутам, когда всей душой чувствовал благость и присутствие Христа, всем разумом видел истину, всем сердцем стремился к свету. Борись за свободу от себя-циничного, от себя-разочаровавшегося, от себя-не верящего в людей. Можно только так. Напрягай волю в нужном направлении, иначе станешь, как мои пациенты.

– Спасибо за совет…

– И тебе спасибо за всё! – Вова крепко сжал в объятьях своего школьного друга, а разжав объятья, отвесил ему крепкую оплеуху.

– А это за что?

– Детство вспомнил! – засмеялся Курляндский.