Читать книгу "Князьки мира сего"

Глава 6
Фамилия майора

Службы в храме опять не было. Свечница почему-то не узнала Петра и опять начала нести про благообразие, благолепие и благоговение. Но Иваненко сказал, что хочет помолиться, и та тихо испарилась.

В этот раз Пётр пошёл не к иконе Христа, а к Казанской иконе Божьей Матери. Глаза у Богородицы были грустные, с каким-то красноватым оттенком, как на фотографии, где вспышка высветила кровеносные сосуды глазного дна.

– Помилуй мать мою Людмилу, Вадима, Светлану, а ещё одноклассников моих – Владимира, Константина, Александра, Игоря, Акима и Гутмана, – прошептал Пётр и перекрестился. – А ещё рабу Божью Ольгу, и упокой раба твоего Алексея…

На душе стало, как будто, полегче. Он побрёл по храму, разглядывая иконы, и вдруг увидел на лавочке ОБ.

– Присаживайтесь, – сказал ОБ, отрешённо улыбаясь. – На Алину Васильевну не обижайтесь, что она вас не узнала, у неё плохая память на лица.

– Что мне делать дальше? – хрипло спросил Пётр, сев вполоборота к ОБ.

– Вы же отлично знаете. Помочь вдове. А мы обеспечим вам неприкосновенность со стороны силовых структур.

– Где её искать?

– Вы же – следователь. Полагаю, неподалёку от руководителя секты.

– И как я должен ей помочь?

– Помогите ей воссоединиться с покойным мужем. К сожалению, даже пришельцы не могут его вернуть на Землю. К тому же это совсем не нужно. Следовательно, надо отправить несчастную на небеса к супругу. Ведь она сильно страдает. Оружие вам использовать нельзя, поэтому, когда найдёте её, постарайтесь обойтись подручными предметами. Или вот этим. – ОБ вынул из кейса бронзовую статуэтку, дублирующую парусник с Петром Первым на Москва-реке.

– Мне это не нужно, – сказал Иваненко и встал, собираясь уходить.

– Если возникнут проблемы, заходите к нам в храм, – сказал ОБ, любуясь своей статуэткой.

* * *

«А когда пришелец не сидит в иконе, от неё действительно исходит какая-то положительная энергия, пускай она и вся в золоте», – думал Пётр по дороге домой, вспоминая, как молился Богородице. Что-то в молитве за других было такое приятное. Чувствуешь себя добрым-добрым, этаким божком, покровителем всех этих несчастных. А самое приятное в том, что несчастные даже не подозревают, что ты за них молишься. От всего этого испытываешь огромное чувство удовлетворения.

Вот дикари не молятся за других. Какая им от этого польза? Они молятся о здоровьице, об успехе в бизнесе, чтобы крокодил не съел… Нет кайфа в том, чтобы молиться о здоровье и благополучии членов своей семьи или даже о друзьях – ведь ты лично заинтересован в их здоровье и благополучии. Истинные верующие должны молиться за врагов, за чужих людей. Вот где настоящий кайф! Иваненко понял это, когда стал молиться за одноклассников, которых не любил и много лет не видел, за Алексея и Ольгу, которые были его врагами. Нет, ведь действительно получилось! Теперь стервятники больше не приснятся!

Чувство какой-то небывалой эйфории не помешало милиционеру почувствовать, что за ним хвост. Об этом сообщили волосы на загривке.

«Только не оборачиваться, сдержать себя и не оборачиваться, – твердил себе Иваненко. – Если они не узнают, что я про них знаю, будет шанс оторваться».

Свернув за угол, он резко рванул вперёд, забежал в арку и проскользнул в ближайший подъезд, напугав выходящего мужичка. Через полчаса Пётр осторожно выбрался из подъезда и окольными путями направился к дому. Загривок молчал: похоже, хвост оторвался.

* * *

У Светланы был выходной. Она уже успела съездить на рынок и наготовить кучу вкусной вегетарианской еды, а колбасу скормила бездомным собакам.

– Рановато благодаря тебе у меня в этом году начался Рождественский пост, – улыбнулась Света, пока он обозревал приготовленные ею блюда. – А ты-то где был?

– В храм ходил, молиться.

– В какой?

– Знаю я один очень милый храм, в полутора часах ходьбы отсюда. Но тебе я туда ходить не рекомендую. Для тебя там слишком помпезно, гламурно, я бы сказал.

– А ты не врёшь, правда, молился?

– И не думаю.

Их прервал звонок в дверь.

– Кто это может быть? – насторожился Пётр.

– Понятия не имею. Коммивояжёры, наверно. Спрячься на всякий случай в туалете.

Сидя в темноте на унитазе, Пётр слышал, как Света сначала разговаривала с кем-то через дверь, потом открыла – и опять неразборчивые голоса. Неужели попа́ притащила?

Минут через пять Света сказала, что он может выходить.

За столом на кухне сидел майор ФСБ и ел бородинский хлеб с израильской редиской.

– Зачем ты его впустила? – выпучил на Свету глаза Иваненко.

– Он – не враг, а друг.

– Тебе́ это откуда знать? Молитвенница великая, да? Определять Божью волю наловчилась?!

– Успокойтесь, дорогой Пётр Исаакович, я всё сейчас объясню, – сказал майор, вытирая рот платком. – Я больше не тот человек, которого вы знали, если можно так выразиться. Броня пробита, старое мировоззрение рухнуло. Я продолжаю служить, мне по-прежнему доверяют, я сумел скрыть от начальства изменения, произошедшие во мне. Но теперь я чувствую себя двойным агентом, кротом, окопавшимся в Службе Безопасности. Я ни на кого никогда не полагался, всё привык делать сам. Я даже остался холостяком, хотя начальство сильно давило на меня в этом вопросе. И я привык доверять эмпирическому опыту. Вам интересно, старший лейтенант, как я вас вычислил?

Пётр кивнул.

– Вообще-то вас должны были взять на следующий день после вашего побега, но у нас в управлении последнее время творятся какие-то странные вещи. Не буду вдаваться в подробности, но люди стали вести себя неадекватно. Про ваше дело забывают, вас как будто не видят. Я думаю, вы в курсе, почему это так?

– Возможно.

– Так я и предполагал. Итак, как я вас вычислил? Как и для моих коллег, этот адрес, где мы сейчас с вами находимся, был для меня невидим. Я рассказал об этом своему другу, с которым познакомился двенадцатого сентября сего года. И знаете, что он мне сообщил вчера вечером? Что видел вас у одной продуктовой палатки. Я решил там подежурить, и, как видите, дежурство оказалось весьма успешным. Чутьё у вас очень хорошее. Но должен вас огорчить, оторваться вы пытались весьма неумело.

«Значит, во второй раз загривок всё-таки подвёл! – подумал Пётр. – Вот дурак! Хотел же идти другим путём! Впал в эйфорию и пошёл мимо этой долбанной палатки!»

– Не расстраивайтесь, всё к лучшему, – сказал майор. – Я здесь, потому что боюсь, что вы натворите ещё каких-нибудь бед. Позволите дать вам совет? Посоветуйтесь с мыслящим человеком. Мне кажется, вы такого человека знаете, у него и фамилия соответствующая.

– А этот человек на свободе? – спросил Иваненко.

– А кто его удержит в заключении? Несколько лет назад Анатолий Сергеевич уболтал одного из наших лучших следователей, и тот вышел в отставку. С тех пор профе́ссора поместили в специальный список «неприкосновенных». Считается, что государству будет меньше вреда, если таких граждан не трогать… Так вот, я прошу вас, дорогой Пётр Исаакович: не принимайте необдуманных и скоропалительных решений, у вас есть к этому склонность. Поговорите с профессором. А больше я вам пока ничего не скажу. Вот, кстати, я принёс вам ваш паспорт. Учитывая сложившиеся обстоятельства, вряд ли кто-то из наших сотрудников обнаружит его отсутствие.

Майор положил на стол паспорт, встал и вышел в прихожую.

– Не прощаюсь, – сказал он, крепко пожимая Петру руку. – Надеюсь в скором времени ещё с вами увидеться.

Майор поклонился Светлане и, развернувшись на каблуках, вышел на лестничную клетку.

– Скажите, как ваша фамилия? – спросил Пётр вдогонку.

– Степанов, – ответил майор через плечо и зашагал к лифту.

* * *

– Странно всё это, странно, – рассуждала Света. – Тебе пришельцы помогают. Это очень плохо. Не следовало бы принимать от них помощь. С другой стороны, может, в этом особый Промысел Божий?

– А мне уже всё равно, кто мне помогает. Я что-то как будто немножко запутался. Пусть будет Мыслетворцев, запутаннее уже не будет. У тебя есть его телефон?

– Есть.

– Ну и позвони ему сама, пригласи. У меня будет теперь здесь приёмная. Пусть приходят майоры, отцы Антонии, Мыслетворцевы…

– Серьёзно? Отца Антония тоже позвать?

– Не всех сразу. По одному.

* * *

Мыслетворцев сказал, что приедет часа через полтора. Света убрала квартиру и отдыхала в кресле. Иваненко ходил из угла в угол.

– Значит, ты за эти годы ни с кем не встречалась?

– Нет.

– А расскажи мне, Свет, каково это – быть женщиной?

– Тяжело это, Петь. На нас ответственности больше. Вы, мужики, отвечаете за технику, за деньги, за порядок, за безопасность. А мы отвечаем за воспитание, за душевное спокойствие, за красоту, за любовь. Чувствуешь разницу?

– Слушай, Свет, мне надо во что бы то ни стало найти эту Ольгу, мужа которой я случайно застрелил. Она может знать, где лидер секты. Или наоборот: найти руководителя, а от него узнать, где Ольга. Хотя, скорее всего, они в одном и том же месте.

– По-моему, тебя малость зациклило.

– Есть такое дело. Но лучший способ расциклиться – удовлетворить свою потребность.

– Не уверена. Я думаю, что сильный человек рождается именно в борьбе со своими потребностями. Которые к тому же обычно ему кем-то навязываются.

– Я тоже много размышлял об аскезе, – сказал Иваненко минуту спустя. – И пришёл к выводу, что все аскеты тешут своё тщеславие. Аскеза – самоограничение напоказ.

– А те, кто аскетствует не напоказ?

– Ищут похвалы в будущем. Всё равно рано или поздно про их «подвиги» все узнают. Ваши христианские аскеты сами признаю́тся, что делают это ради награды на небесах. А те, кто не верит в личное бессмертие, могут верить в посмертную славу, хотя, на мой взгляд, это – бред сивой кобылы: кому будет нужна твоя посмертная слава, если тебя уже не будет?

– То есть ты считаешь, что у аскета может быть только один мотив – показать, насколько он круче других, на какие вещи способен?

– Если он, конечно, не мазохист, то да.

– Эх, Петенька, как же ты заблуждаешься! Фиговый ты философ – видишь мир слишком упрощённо для философа. Человек может изнурять своё тело как раз затем, чтобы избавиться от навязанных ему потребностей, потому что ему противно, что не ОН ЖИВЁТ, а ЕГО ЖИВУТ. А также он может заниматься аскезой из любви…

– Так, давай уточним, ты сказала, что человек может издеваться над собой из любви к кому-то? Я правильно понял? «Он так любил, что шкуру с себя готов был содрать ради своей любимой!»

– Не ёрничай! Чего тебя в этом смущает? Влюблённые действительно способны на любые подвиги, и чем выше объект их любви, тем бо́льшие подвиги они могут совершить.

– Понимаю, к чему ты клонишь. Безумство любви, и всё такое. Может, это действительно неплохо. Но извини, так уж вышло: ты доказала, что Бог не любит тех, кто готов ради него на подвиги любви. Какая искренне любящая девушка будет требовать, чтобы её любимый носил вериги, изнурял себя до изнеможения физическим трудом, неделями ничего не жрал и делал Бог знает чего ещё?

– А если девушка полюбит алкоголика? И ему придётся носить вериги и поститься, чтобы бросить пить, иначе он через год окажется в гробу? Об этом, Петенька, ты не подумал? Подвижники изнуряют себя, чтобы побороть в себе губительные страсти, которые могут навсегда разлучить их с объектом их любви!

– Ну вот, ты сама опустила своих подвижников, приравняла их к алкоголикам. Получается, что в подвижники идут худшие из людей? Или они такие же «плохие», как и все на Земле? В этом случае, как подсказывает мне логика, лишь они попадают в рай, и соединиться с «объектом своей любви» человек может, только став подвижником.

– Как же с тобой тяжело! Они – не худшие из людей, они любят Бо́га больше других! Это же просто как дважды два! А попасть в рай действительно можно, только став подвижником. Но для этого не обязательно уходить в монастырь. Достаточно просто ежедневно, последовательно и планомерно бороться со своими страстями, с желаниями, приходящими извне. Это и есть подвижничество!

– Ладно, у меня уже мозги закипели! А мне ещё с Мыслетворцевым… – Раздался звонок в дверь. – Вот, кстати, и он.

Глава 7
Доктрина профессора Мыслетворцева

Мыслетворцев почему-то очень обрадовался вегетарианскому столу, подзакусил, галантно беседуя со Светланой и не обращая внимания на Иваненко, а потом выгнал Свету из кухни, затворил дверь и уставился на Петра, сложив руки на коленях.

– Что ж, батенька, я не священник, поэтому можете всё рассказать мне как другу.

И Пётр рассказал. Ему надоело скрытничать, врать. Он выложил профессору всё до мельчайших подробностей, начиная с того дня, когда обнаружил мёртвого пришельца.

– Первое, что я заметил: у вас, батенька, потрясающая сопротивляемость к воздействию чужой воли, – сказал Мыслетворцев, когда Пётр закончил свой рассказ. – Жили б мы в монастыре, я бы голосовал, чтобы избрать вас настоятелем. Я имею в виду настоящий монастырь, а не игрушечный – такой, где настоятеля избирает братия, а не назначают сверху… И вторая деталь, на которую я обратил внимание – мясо! Призна́юсь вам по секрету: у меня та же проблема, если это можно назвать проблемой – с недавнего времени не могу принимать его даже в малых дозах. Вашими стараниями и Светлана мясное есть перестала. Не удивлюсь, если то же самое происходит с вашим другом Вадимом и вашей почтенной матушкой. Похоже, нас к чему-то готовят, укрепляют наши душевные и телесные силы постом тогда, когда церковного поста нет. Это неоднократно бывало с русскими войсками перед ответственной кампанией, но солдаты и офицеры постились осознанно, нас же, немощных, принуждают чуть ли не силой. Но теперь, батенька, мы тоже осознали, что надо попоститься, и давить на нас больше не будут. Это означает, что физических и психологических барьеров к мясоедению больше нет, и придётся прилагать волевые усилия, чтобы не есть мясное. Сами делайте выводы из вышесказанного мною, а я собираюсь вам сейчас изложить свою доктрину, свой «символ веры», так сказать. Готовы?

Пётр попытался отмазаться усталостью, но Мыслетворцев вскочил, сварил крепкий кофе по какой-то своей рецептуре и всучил чашку Иваненко. Проделал он всё это быстро и ловко, ни капли не запачкав свой безупречный костюм.

– Что ж, приступим, батенька, – сказал профессор, откинувшись на спинку стула, сложив руки на коленях и полуприкрыв глаза. – Вначале была только Сила. В какой-то момент Сила обрела личность, осознала себя. (Впрочем, не исключено, что Сила обладала личностью всегда – для нас это не имеет значения.) Сила поняла, чем она является – бесконечностью, присутствием, созиданием, умножением, сохранением, структурированием, укреплением – и назвала себя Светом и Любовью. И Сила поняла, чем она не является – отсутствием, разрушением, энтропией, хаосом, распадом, деструкцией. И поняв то, что она является созиданием и умножением, Сила решила умножить себя. Она осталась единой, но при этом стала троичной. Хотя, не исключено, что так было всегда – нам этого не понять. Дело в том, что понятие времени неприменимо к Силе, потому что само время было создано ею. Однако наш разум существует во времени и требует, чтобы у всего было начало, поэтому я рассказываю вам свою доктрину именно в таком виде. Итак, Сила стала троичной, и каждая из трёх её ипостасей всем своим существом стала любить другие две. Но им этого было мало. Любовь, присущая каждой из ипостасей, оказалась бесконечнее бесконечного объекта своей любви. В этом парадокс Силы: по логике, она должна удовлетворять сама себя, потому что бесконечна, но она не может до конца этого сделать, потому что не может не созидать. И как вы думаете, что произошло?

– Сотворил Бог человека… – апатично произнёс Иваненко.

– Вы потрясающе одарённый человек! – засмеялся Мыслетворцев своим детским смехом и потёр руки. – Но это было несколько позже. Сначала Сила сотворила духов и обезьян, а уже потом произвела эксперимент по их скрещиванию. Как вы полагаете, удачен был этот эксперимент?

– Полагаю, что не очень.

– А вот тут вы ошиблись, батенька! Эксперимент оказался таким удачным, что все приборы зашкалило. К несчастью, мы с вами проживаем как раз в зоне их зашкаливания. Но волноваться особенно не о чем: одна из ипостасей Силы усиленно работает над починкой оборудования. Как вы считаете, когда починка будет закончена, продолжит ли Любовь творить и изливаться в мир?

Иваненко вспомнил разговор со Светой о бесконечном творческом развитии и понял, куда клонит профессор.

– Чуть не забыл сказать, – продолжал Мыслетворцев, – отбракованные детали будут выброшены на свалку. Почему я всё время забываю об этом говорить? Может быть, потому что не верю в это… Нет, не так, в свалку я верю. А не верю я, батенька, в то, что кто-то останется там навсегда… Вот собственно и вся моя доктрина. Если вас интересуют детали, спрашивайте, не стесняйтесь!

– У вас тоже есть духовник? – спросил Пётр.

– Последний сбежал три месяца назад. Это был восьмой по счёту. Попросил митрополита перевести его служить в другую епархию, куда-то на Урал. А разве это имеет отношение к моей доктрине?

– Тогда расскажите, как ваша доктрина у вас сформировалась.

– Долгие годы размышлений и наблюдений. Логика, фактически чистая логика. Книг я с юности читал очень много, но доверял исключительно логике и эмпирическому опыту.

«Прямо, как майор», – подумал Иваненко, а вслух сказал:

– Честно признаться, я думал, что вы подскажете мне, как выпутаться из сложившейся ситуации.

– А я что делаю? – вскинулся профессор. – По вашему взгляду видно, что у вас в уме соседствует несколько противоречивых концепций. Это логично, ситуация ваша весьма неординарная. Единственный выход из вашего положения – принять какую-нибудь одну доктрину и начать действовать соответственно ей. По ходу она будет подсказывать вам, как действовать дальше. Чем плоха моя доктрина? Вы же понимаете, надеюсь, что она предельно практична и не является отвлечённым умозрительным рассуждением?

– Я дурак, – со вздохом признался Пётр. – Расшифруйте, пожалуйста, по поводу практической части.

Мыслетворцев захлопал в ладоши.

– Как я рад, батенька, что вы наконец это признали! После всех моих похвал, воспевания вашей одарённости! У вас, кажется, действительно открывается один удивительный талант – талант самоуничижения!.. А по поводу практической части… Попробуйте вступить в контакт с Силой. Это самое разумное, что сейчас можно сделать. Разве я не сказал, что Сила в виде любви изливается на свои творения? Но, как всякая любовь, Сила ждёт ответной реакции, так как любовь подразумевает диалог, а не монолог. Обратитесь к Силе, поблагодарите её за дарованную вам жизнь и свободу, спросите, как вам быть дальше, и постарайтесь расслышать ответ.

Иваненко знал, что профессор обладает почти гипнотической силой убеждения. И майор его об этом сегодня предупреждал. Но противостоять силе Мыслетворцева Пётр не умел. Да и не хотел. Что ж, позвал он профессора именно за тем, чтобы быть убеждённым…

Тут в кухню вошла Светлана, и Мыслетворцев вскочил, чтобы приготовить ей кофе.

Они просидели на кухне втроём до позднего вечера. Говорили о всякой ерунде, рассказывали анекдоты. Вечер был чудесный.

Потом профессор вызвал такси, раскланялся, поцеловал Свете ручку и был таков. Уставшая Света отправилась спать. А Пётр встал на молитву.

* * *

Пётр много чего видел в ту ночь. Он видел себя маленьким-маленьким, уместившимся на ладони у огромного улыбчивого человека, без конца повторявшего: «Слава Тебе, что утаил истину от мудрых и открыл её младенцам. Кого я люблю, так это малых сих».

С ладони гиганта Пётр видел множество маленьких человечков, копошащихся внизу. Большинство из них были великану по колено, но попадались и те, кто был по пояс. Одного из тех, кто был по пояс, Пётр узнал – это был Николай Угодник.

Чуть поодаль копошились человечки ещё меньше, размером с Гулливеровых лилипутов. «Да ведь я сам такого же размера!» – вдруг осенило Петра.

Николай Угодник помахал Петру рукой и застыл. Тогда Иваненко понял, что смотрит на икону святителя Николая, расположенную на нижней полке Светиного красного угла.

Потом явился Старший Посол. Он плакал и умолял Петра спасти своих братьев от сатанистов. Протягивал статуэтку Петра Великого на паруснике, просил уподобиться в благих делах своему великому тёске.

Потом Пётр беседовал с Алексеем Голубинниковым.

– Почему так мерзко, тошно мне бывает жить, особенно по вечерам? – доверительно спрашивал Иваненко у мертвеца. – Впору удавиться. Может, это депрессия?

– Так со всеми, братишка, со всеми, даже со святыми, – отвечал Алексей. – Все мы живём в аду. Не в аду «маленького человека» Гоголя или раннего Достоевского. Я говорю о том, что Земля – натуральный ад. Как мы опишем человека, попавшего в ад? Низвергнут с небес, не любит Бога, или даже ничего не помнит о Боге по собственному желанию – вытеснил всё в подсознание. Как мы опишем человека, попавшего на Землю, например, трёхлетнего ребёнка, работа сознания которого уже не сильно отличается от работы сознания взрослого? Так же! Вся разница между адом Земли и тем адом, который Господь называет «тьмой внешней» и «вечной смертью», в том, что из нашего ада каждому дан шанс вырваться – вспомнить о Боге, покаяться и попытаться вернуться к свету. Но немногие из тех, кто спускается по тёмной лестнице в тёмный подвал, этот шанс используют. Вокруг уже так темно, что большинству наплевать на то, что дальше будет ещё темнее. «Какая разница, в первом я круге ада или в пятом? – думают они. – Какая разница, на первой я ступеньке лестницы, на десятой или уже в подвале? Вот я здесь, в темноте, и единственное, что могу сделать – приспособиться к условиям окружающей среды». Не понимают, бедные, что когда они окажутся в подвале, дверь за ними навсегда захлопнется. Вот поэтому я и молюсь о всём мире…

– Всё же лестница в подвал – не сам подвал… – размышлял Пётр.

– Для тех, кто выберется из тьмы, это будет так, – отвечал Алексей. – Для тех, кто дойдёт до самого низа, лестница станет частью подвала, а не его преддверием.

– Скажи по правде, ты был сатанистом? – спрашивал Пётр.

– Конечно, – отвечал Алексей. – Я всю жизнь творил дела, угодные сатане. Но поклонялся последние годы Иисусу Христу.

– А как там, на том свете? – спросил наконец Пётр.

– Сам узнаешь! – сказал Голубинников, захохотал и растворился в воздухе.

Потом Иваненко увидел Вову Курляндского. Откуда-то Пётр знал, что тот стоит перед Голгофой в храме Воскресения в Иерусалиме. Вова о чём-то думал, но вдруг встрепенулся и посмотрел на Петра, как на привидение.

– Здравствуй, Вова, – сказал Пётр.

– Здравствуй, Петя, – сказал Вова. – Я ещё не очень привык к таким штукам. Почему ты просто не разузнал мой номер телефона?

– Ты случайно не знаешь Семёна Израилевича Кукушкина? – почему-то спросил Иваненко.

– Он мой пациент, я его врач. Определённо, я его знаю, если речь идёт не о каком-то другом Семёне Израилевиче Кукушкине, – ответил Вова.

– И где сейчас твой пациент?

– В одной из лучших клиник Израиля. Я регулярно созваниваюсь с его тамошним лечащим врачом.

– Он нужен мне здесь, в Москве! – сам того от себя не ожидая, заявил Пётр.

Курляндский странно посмотрел на него.

– Что ты конкретно предлагаешь?

– Приезжай в Москву вместе с ним.

– Способ общения у тебя, действительно, необычный, но я должен всё проверить, – почесал Вова свою густую шевелюру. – Знаешь ли, у Семёна Израилевича были проблемы не только со здоровьем…

Курляндский ещё продолжал что-то говорить, но Пётр его уже не слышал. Вскоре вслед за звуком исчезла и картинка.

* * *

Ещё Петру явилась женщина в накидке с капюшоном. Она долго гладила его по голове, затем потушила лампаду, отвела Петра за руку на его диван и уложила спать. Это было уже в седьмом часу утра.