Читать книгу "Ещё раз про Красного Воробья"

Ему отчётливо запомнился её обрызганный аквамариновой волной животик с прилипшими к нему золотистыми песчинками, когда они валялись на пляже, прежде чем пойти к ней домой.

– У тебя предки до скольки работают?

– А что это тебя так волнует? – Она покосилась на него хитрым глазом, ощущая свою власть и своё женское, как бы более мудрое, несмотря на то что была чуть младше, превосходство.

Впрочем, оба знали, что сейчас должно произойти что-то из ряда вон выходящее… давно всё к этому шло. Он спросил прерывающимся от волнения голосом:

– А ты помнишь, ну когда мы ещё в казаки-разбойники играли, и забежали вдвоём к тебе в палисадник… помнишь, что мы делали?

– Ну ты вспомнил… мы тогда ещё маленькие были!

– А сейчас взрослые уже?

– Ну сейчас… да. Ты так и будешь в мокрых плавках шарахаться, вон и трико всё мокрое уже, – она оглядела его, его полураздетое, поджарое, но слабо загоревшее тело смеющимся взглядом.

– Сейчас. Подожди-ка… Давай ляжем.

– Чего это ты выдумал? – Тихонько спросила милочка. Потом молча откинула цветастое покрывало с кровати и устроила в её свежем крахмальном пространстве своё юное, но уже с вполне развитыми формами тельце. Они долго целовались. Как умели.

Грудь её была упругая, нежная и такая невероятно чудесная на ощупь! Розовые свежие сосочки. В почти бессознательном состоянии он запустил руку ей под трусики, в святая святых, и в завитках волос обнаружил что-то податливое и влажное. То женское, девичье место, которое находится как бы не совсем в этой реальности, то, что влекло его так страстно, но не обнажалось до сей поры – лишь снилось в полуобморочных снах, принимая порой странные и прихотливые, нашёптанные его фантазией формы!..

Ничего не получилось.

Он лежал голый на ней голой сверху, его мужское естество звенело от напряжения. Потел и трудился, но никак не мог нащупать потаённый вход. Прикрывшей глаза, возбуждённой любушке его тоже почему-то не хватило соображения помочь ему и направить куда нужно… Как и поступила потом другая. Впоследствии он уже сам выработал определённый алгоритм вхождения туда, скользя взад-вперёд вдоль губок, раздвигая их… После довольно долгих, но тщетных попыток несостоявшаяся первая любовница его лёгким движением дала понять, чтоб он перестал на ней громоздиться. И неловко, но старательно, пока он лежал откинувшись на спину и ни о чём не думая, закончила дело, облегчила его своей отроческой тёплой ладошкой…

В каком-то полубреду он дошёл до деревянного туалета на улице. Отлил. Всё казалось каким-то сном. Одна мучительная мысль сидела в сознании: всё, всё потеряно! Что именно потеряно, он не смог бы себе дать отчёта, но ощущение непоправимости чего-то навалилось на него всей тяжестью. Всё вокруг волновалось первозданной, напоённой послеполуденным солнцем зеленью, но ему уже не было места в этом блеске и в этой чистоте. В этом небе. И ещё: он ведь страшно опозорился… Отчаянно хотелось плакать. Но он ведь уже взрослый. Да, она права: мы уже взрослые.

В этот же день подросток принял своё первое «взрослое» решение: убежал из дома! Зачем, почему, для чего – бог знает… Три дня болтался невесть где, потом его случайно встретили и привели домой друзья его сестры, на 5 лет старше.

Возможно, именно этот случай, это неудавшееся первое любовное свидание послужило тому, что у него сложился некий психологический комплекс: бросать всё на полдороге, ничего не доводить до ума, до логического завершения… до победного торжества.

Прошло тридцать лет, даже больше.

Мальчик, естественно, был уже не мальчик, а пока ещё крепкий мужик, жизнь которого всё-таки уже изрядно перевалила через вершину и пошла под уклон.

Отслужил честно в армии. Четыре раза предпринимались им попытки получить высшее образование, но безрезультатно. Поступал легко, но… бросал! Хотя и учёба в советские времена была бесплатная, и общежитие предоставляли. География его абитуриентства была самой обширной. Всю страну, правда не за рыбным обозом, но на более современных видах транспорта пересёк.

И в каких только профессиях себя не пробовал! От дворника до редактора небольшой газетёнки, с заворотом во всякие водительские дела. Книги ему нравилось продавать, в книжном магазине, и получалось. Не нравилась зарплата на этом поприще.

В конечном итоге, разменяв пятый десяток, остался неустроенным, без нормальной работы, и даже без жилья. Пока сидел в тюрьме, был и такой трагический эпизод в его жизни, матери под давлением обстоятельств пришлось продать квартиру, где он провёл детство. Как говорится, и голову преклонить негде… Отца уже давно не было с ними.

Приютила бывшая жена, с которой совместно народили чудо-сыночка, дала ключи от квартирки в деревянном доме, где жила прежде её уехавшая надолго сестра. Работал он кем-то вроде сторожа – или дежурного – в одном учреждении.

Чуть не каждый день приживалец занимался рукоблудием, используя свой, сравнительно пространный запас воспоминаний. Когда ему стало за сорок, он с удивлением заметил, что нравится молоденьким. Женщинам, девушкам. Даже непрестижная работа его их не отталкивала. Ну не всех. У него бывали любовницы на 19 лет моложе, на 22. С этой, совсем «зелёной» на вид, но имеющей мужа, не старше 30-ти, и маленькую дочку, он познакомился в автобусе, где она работала кондуктором.

Когда он раздел её впервые, а дело было зимой, чуть не заплакал от досады: чересчур худая, неразвитая фигурка, кожа да кости. Но это дело очень любила! Отступать всё равно уже было некуда…

Никак не хотела глотать его потенциальных деток. Нет – и всё!

– У тебя была возможность кончить анально, ты не захотел… Так что извините! В рот – нет.

Но как ни пыжился, в зад ей он никак не мог излиться: недостаточно аппетитный, неженский какой-то пока ещё. А может, на всю жизнь у неё такое телосложение останется… Однажды посадил её сверху и понял: вот оно, то что нужно! Он смотрел, как она скачет на нём, прикрывая и сдавливая едва обозначенные грудки, на её искажённое в исступлении милое личико и представлял у неё на голове огромный, как у первоклассницы, голубой бант. Всё было супер.

С той, что на 19, почти год прожили. И о женитьбе разговоры заходили, причём по её инициативе. Но не сложилось. Осталась в памяти её трогательно закушенная в приближении экстаза губка, когда он работал на ней как заведённый механизм; её услужливая, наталкивающаяся на него неуступчиво чудесно раскрытая попа… Просил её иногда опереться на подоконник, чтобы изгиб получился ещё более волнующим и бесстыдным… Всё происходило в её, вернее, в квартире её матери.

И само собой, у всех этих молодух были мужья, бывшие мужья, гражданские мужья, бой-френды… молодые, а следовательно, в более состоятельной физической форме, нежели он. Что, прямо скажем, особого оптимизма не внушало.

Ну и конечно, у стареющего и всё более сентиментального с возрастом «ловеласа» не могло не быть любви. Горькой, одинокой, безнадёжной. Кареглазая рыжая ведьма с завораживающими какими-то искорками во взгляде, то ледяном, то доверчивом и открытом, как у юной принцессы. Обезоруживающая, сводящая с ума сексуальная харизма. И как в насмешку судьбы, почти равнодушная к этим плотским забавам… «Всего» на 12 лет моложе.

Вот с её-то дружком, отталкивающей наружности, жирной заурядностью, он и схлестнулся как-то. Работал тот личным водителем, то бишь состоял в холуях у какой-то «шишки». Незадачливый горе-любовник смотрел с некоторой долей брезгливости в его перекошенную злобой, орущую физиономию:

– Ты, маргинал, куда ты лезешь??!

Странно, что даже в такой казалось бы пиковой ситуации нелепо-тщеславный умишко неандертальца подтолкнул его выпендриться: мол, мы тоже не лыком шиты, знаем «умные» словечки типа «маргинал»!

– Тебя не спросил, придурок!

Старпёр наш когда-то и боксом занимался, и единоборствами, да и не всё ещё подрастерял. Но, видимо, отяжелел, утратил быстроту, реакцию. Малоподвижный образ жизни, слишком много спиртного. Как бы то ни было, решающий удар он пропустил. Кровь как-то обильно хлынула из носа. Поднявшись с земли, он смотрел наклонясь, как она какими-то тёмными сгустками плюхается на мелкие бурые камешки пустынной автомобильной парковки… Да, чёрт возьми, да, маргинал… ты прав, урод!

Потом дошёл чуть пошатываясь до служебного туалета и умылся.

…Из-за рыжей бестии своей он разругался и расстался со всеми своими бывшими пассиями. Остался один.

По утрам на кухне с обветшалыми стенами заваривал чай покрепче, отхлёбывал и смотрел на полоску рассвета в окне, разбавляющую черноту неба. Наедине с собой не нужно притворяться. Сидел чуть ссутулившись, тяжёлые веки опущены, углы рта описывают зигзагообразную линию неудачи, пессимизма и хандры. Запах дешёвого мыла, разлитого накануне нечаянно пива. Он не курил, а то давно бы всё пропиталось табаком.

Опять идти, садиться в трамвай, глядя, как вырастают за стёклами, все в размытых радужных огнях, чертоги волшебного сна, где он и зритель, и самый непосредственный участник. Ловить дыхание утра. Въезжать в тоннель проржавевших суетой воспоминаний и смутных надежд. Хвататься за соломинку чьего-то доброго слова, робкого смеха. И не знать любви… Её полыхающего розой цвета… Пить дни напролёт отраву одиночества, повторяя всем одно и тоже: «Здорово! Привет! Как поживаешь?»… или в стиле пошловато-затёртого юмора: «Как оно ничего?.. Как сам? (сама) «… Как будто с отрывного календаря его судьбы уже много-много дней подряд на него таращится одна и та же дата – и нет сил подойти и сдёрнуть надоевший серый листок! Нет сил сдуть с автобиографии белый пепел разочарований.

Всё плохо? По-видимому, скорее да, чем нет. И всё же…

И всё-таки мальчик… ну да, тот же самый, только постаревший немного мальчик… он нашёл таки ответ на оба своих мучительных, «проклятых» вопроса тридцатилетней давности!

У мироздания есть границы, и эти границы – Я. Мир – это единое живое целое, осознающее себя как Я. Ведь утверждали же ещё древние греки: всё едино…

А что же находится за этими границами, за этими пределами? За пределами мира, покоящегося, целиком, внутри Я, находится… тот же мир. Только как бы в перспективе изнутри. В подробностях. В твоих представлениях, читатель. Как зеркало твоей всеобъемлющей внутренней сущности… Как неисчерпаемо различные конфигурации реальности.

И само собой разумеется, Я – оно одно, единственное. Только в разных одеждах.

Противоположности сходятся. И самое-самое большое, что только может быть, становится в конце концов меньше песчинки, меньше точки, меньше атома – тем, что вообще не имеет никаких размеров! Вот и вся загадка пространства. Примерно как в одной из частей фильма «Люди в чёрном», где искали какую-то потерянную галактику, которая оказалась заключённой… в небольшой стеклянный шарик!

Доморощенного философа меньше всего волновало, «правильно» всё это или нет. Его пытливый и довольно логичный разум этот ответ удовлетворял на все сто.

Как классно всё-таки, думал он, засыпая вечером на своём видавшем виды, но ещё вполне сносном диване… как классно знать, что внутри тебя весь мир. Неизменный и вечный. А значит, и беспокоиться-то особо не о чем. И всё в конечном итоге будет так, как и должно быть. Как и предсказано: «…ни одна черта и ни одна йота не прейдёт из закона, доколе не исполнится всё». Но не само собой. Нет, не само собой. Дело в нас, дело за нами. Не исполнится… пока не осознаем собственное предназначение. Только так.

Ему снилось, что рядом с ним, не в этом затрапезном, но в более шикарном помещении и на более шикарном ложе, возлежит, раскинувшись как голопопый хулиганствующий сибарит, его рыженькая красавица, боль души его и неземная его отрада. Они разговаривают о чём-то долго-долго, порой взахлёб, порой перебивая друг друга. Иногда молчат. Но и тишина прошита миражеподобным созвучием их сокровенных, переполняющих их мыслей. Он касается её руки, удивляясь в сотый раз её точёности и всевластию, её груди, её невозможно родных, выразительных губ… «Что это ещё такое?!» – подпустив в голосе учительской строгости, спрашивает любимочка, указывая на его внезапную, но вполне объяснимую эрекцию… Потом они ещё какое-то время лежат обнявшись. Из приотворённого окна власкивается ночная прохлада.

Иногда она улыбается в полутьме как-то очень по-детски.

Владимир Русский

В один из майских дней водитель трамвая, мой коллега, остановил вагон на выезде с запасного кольца на конечной остановке «ж.-д. вокзал». Не по неисправности или по какой другой причине, а намеренно. И тем самым перекрыл движение всех остальных трамваев. Это завязка трагической истории, которая потрясла многих в нашем городе.

Просто зарплату не платили. Уже два месяца. Он так и сказал, а его звали Владимир Н. Сказал корреспонденту на камеру:

– Мне жена бывшая говорит: где деньги? Я плачу алименты, и что я должен сказать? Извини, сын, мне нечем тебя кормить?

Я там не был. Вижу его лицо, по видеосъёмке: простое русское лицо… немножко похож на «ботаника», в очках, в кепке с длинным козырьком… и в то же время видна внутренняя сила. Какое-то объемлющее тебя ненавязчивое доброжелательство.

Да, я участвовал потом в «забастовке». Написал, как и многие, заявление об отказе от работы вплоть до полной выплаты задолженности по заработной плате… Это по трудовому законодательству, это законно. Выплатили, кстати, на следующий же день, по-моему. Но стихийно-незаконный, может быть, жест Владимира и стал искрой, подпалившей уже широкое, массовое возмущение.

…Но по большому счёту, я жил тогда в другом мире. В этом мире был только рыжий вихрь волос, чудесный чуть надтреснутый голос… Сексуальное наваждение. Да и не только сексуальное: какая-то боль, надрыв, как в романах Достоевского… Она была тоже водитель трамвая из другого депо. И у неё, как выяснилось впоследствии, уже давно был там же работающий любовник, моложе её (я, наоборот, намного старше). Или как она выразилась однажды: любимый муж. Хотя через некоторое время сама себя и опровергла: некоторые люди, мол, просто как плохая привычка…

И это знакомство, этот немножко однобокий роман внёс в мои ежедневные трамвайные вояжи то в холодной, то в раскалённой солнцем кабине дополнительный смысл: я всегда ехал к ней. Приближался, не приближаясь ни на йоту…

Всё началось с переписки в интернете, потом по телефону; стало чем-то вроде традиции. Сочинял и отправлял ей красивые, ну как мне казалось, смс-ки (справедливости ради надо добавить, что со временем и ругаться здорово насобачились по смс!). Вот, например, уже на второй год связи с ней, из разряда не ругательных:

«Мне нужно научиться как-то проще к тебе относиться. Просто как к человеку, а не сошедшему с небес ангелу. Мне кажется, вокруг тебя какое-то сияние. Обычные слова, обычные жесты – но всё исполнено какого-то неуловимого обаяния, утончённой грации и тайны. Счастье дышать одним с тобой воздухом. Счастье смотреть на тебя, счастье тебя любить…»

Или:

«Сегодня аж пару раз с тобой повстречались на вокзале! Расписание трамвайное так совпало. Это чудесно конечно. И вот уже едем каждый в своей кабине в разные стороны: ты в Южный, я в Северный. Вокруг ночь и тишина… Жизнь как будто сквозь пальцы утекает… И всё-таки что-то всегда, всегда остаётся! Может быть то, что смотрит из наших глаз, когда мы любим…»

Слова словно таяли в воздухе. У времени был привкус женской губной помады, запах озона и цвет вспыхивающих вдоль контактного провода электрических дуг. Утра накатывались неизбежно и неумолимо – и приподнимали свою серую призрачную завесу, как невеста отбрасывает фату… Я встречал её на конечной остановке, брал за руку, заглядывал в мерцающие дымным янтарём глаза – в них была загадка и странная отчуждённость. Женщины, говорят, любят ушами. Но не она. Нет, не она.

Так же, как и постель не делала нас ближе. Это вообще бывало редко-редко. И промелькивало с быстротой сновидения. Вот вроде только вошёл… Она, открыв дверь, полусонная, падает обратно на диван.

«Привет!»

Наклонившись, чмокаю в щёчку. Лихорадочно раздеваюсь.

Сперва легонько, потом с усилием мну, раздвигаю половинки её роскошного зада, обтянутого короткими легкомысленными шортами. Задрав маечку, начинаю бережно массировать спину, усыпанную россыпью задорных веснушек, через какое-то время спускаюсь к ногам, к уже голенькой попе… И вот уже, выскользнув в последний момент из её влажной розовой раковинки, выплёскиваю всё ей на животик – чудесный, бархатный, гладкий, как согретый солнцем белый речной валун. Прямо на его нежную млечность, на его чуть подрумяненную лунную спелость! Он трогателен и беззащитен. Пирсинг в пупке. Который, как помнится, обошёлся мне в полторы тыщи. Нет-нет, я ничего не подсчитываю, боже упаси!

После секса она ещё несколько минут лежит как в прострации, с закрытыми глазами. Её здесь нет.

Холодные струи душа обдают, остужают моё тело. Струйки стекают по ногам, прилепляя волосы к коже, организуют небольшой водоворот над сливным отверстием. Я непослушными руками одеваюсь, наблюдая, как она ещё голая шныряет по квартире, быстро споласкивается, натягивает трусы, лифчик… чувствую себя как служитель какого-то древнего и в то же время юного культа после совершённого таинственного ритуала. И эта тайна переполняет меня. Красавица моя держится отстранённо.

– Ну что за спешка? Ты прям как солдат, за 45 секунд одеваешься… А может, ещё разочек??

Она улыбается, как милой шутке.

– Нет, спасибо, мне хватает! Тем более ты знаешь, мне надо ехать. Светка меня к 12-ти ждёт.

Ну и не преминула, маленькая рыженькая язва, «пару ласковых» добавить. Насчёт того, что надо менять образ жизни (имеется в виду моё периодическое пьянство и немного лишнего веса), а то «скоро совсем как старый дед будешь пыхтеть в постели!». Досадно, но моё безоблачное настроение не тускнеет ничуть. Тем более она права.

Я всё никак не могу включиться в реальность. Мимолётный, невесомый как бабочка поцелуй на прощание. Её озорная солнечная улыбка. Меня ждут ещё дышащий прохладой новорождённый день начала осени, городская суета, мягко шуршащий шинами автобус, в окнах которого преобладают тона серого, зелёного, белого и голубого… Мы расстаёмся, как всегда неизвестно на сколько, но я уношу кусочек её благоухания в себе. И ещё несколько дней, а то и недель, я знаю, он будет сиять внутри. А потом уплотнится, станет твёрдым как жемчуг.

В-общем, не мудрено, что у меня совершенно из головы вылетело, что Владимир пригласил меня в качестве свидетеля. Руководство трамвайно-троллейбусного управления подало на него в суд за эту одиночную забастовку.

А когда обнаружил в почтовом ящике извещение на повестку, было уже поздно просить выходной. Наряды уже были составлены. Отпроситься, по понятным причинам, тоже не получилось. Начальство было пристрастно в этом вопросе. Пригрозили поставить прогул. И сняли бы с цельнодневного графика – а это существенная потеря в зарплате. А как же красивые нарощенные ногти для любимой, которые стоят денег, шоколадки и прочие приятные мелочи, сауна и ещё многое многое многое?

Честно говоря, моё присутствие на суде мало что изменило бы. Вернее, ровным счётом ничего. И всё же предательство остаётся предательством, как ни крути. Тем более тяжело это осознавать, когда знаешь, что человек относился к тебе с некоторой долей уважения.

Надо несколько слов сказать о самой этой незаурядной личности.

Фашист – ругательное слово. Олицетворяет что-то тёмное, мрачное, чудовищное. Не удивительно: в нас ещё жива коллективная память о войне, о смертях, крови и слёзах. О страданиях русских, вернее советских людей: мужчин, женщин, детей, о миллионах замученных… Но подождите-ка…

Мы выражаем свою ненависть фашизму или стране, называемой Германия, с её поразительной историей и богатейшими культурными традициями? К немцам что ли? Нет, именно к фашизму как политическому строю. К тоталитаризму. Но у нас-то, в то время, сталинский режим – разве не был тоталитарным?! Почему мы к нему не выражаем такой ненависти, неприятия? Ведь с определённой натяжкой слова «фашизм» и «сталинизм» можно считать синонимами. Только построены они были на разных принципах, на разной идеологии. А так – те же самые лагеря, те же сотни, тысячи, миллионы казнённых и замученных.

И ещё – мы стали врагами… А представьте, просто ради тренировки воображения, такую ситуацию. Мы объединились: Германия, СССР и Япония. Что было бы? Ну явно мировое развитие пошло бы по совершенно иному руслу. И возможно Америка не диктовала бы сейчас свою волю всему остальному миру, а… была бы чем-то вроде приусадебного участка для нас, арийцев, великороссов и потомков несгибаемых самураев! Не так-то уж мы и победили в этой войне.

Владимир на скрывал, открыто выражал свои взгляды. Был русский националист. Даже в социальных сетях так и именовал себя: Владимир Русский. Имел какие-то связи с движением скинхедов. Был волевым, решительным, сильным духом человеком. Тем более не укладывается в голове то, что произошло в дальнейшем… А может наоборот, стало прямым следствием всех его умонастроений и характера.

Здесь у нас неизбежно должен появиться ещё один фигурант. Назовём его Н. Н. Начальник нашего трамвайно-троллейбусного управления. Высокий, благообразный, интеллигентный мужчина, по словам, бывший депутат, естественно, неплохой оратор, привыкший выступать на публике. Речь его хорошо поставлена, изобилует обтекаемыми, гладкими, кажущимися исполненными высокого и обширного ума фразами. Такими, как: «Действия нашего подчинённого мы будем рассматривать прежде всего с точки зрения действующего российского законодательства, и они, несомненно, получат должную правовую оценку»…

С приходом нового начальника несколько лет назад в нашем загнивающем, тухлом, обанкротившемся трамвайном хозяйстве наметилось какое-то движение, какой-то прогресс. Стали выплачиваться долги… не знаю, кому. Бюджету, наверное, энергетикам. Хотя ведь муниципальное предприятие ТТУ и содержится за счёт бюджета. Занимается, по словам того же Н. Н., социальными перевозками. То есть наши пассажиры в основном – бабушки, пенсионеры с кошёлками и проездными, совершающие планомерные марш-броски на «броне» наших вагонов от рынка до магазина «Ветеран», где подешевле, и обратно. И всё в таком роде, и так по несколько раз на дню… И откуда долги? Мы же не какое-то самоокупаемое, коммерческое ООО или ЗАО.

…Меняются рельсы, на месте старого прокладывается новое полотно. Закупаются, за счёт города или даже края конечно, новые суперсовременные трамваи. Не вагоны, а загляденье! Особенно с нашими рыжеволосыми, белокурыми, русыми и тёмненькими красотками-вагоновожатыми за управлением, которые смотрятся со стороны, с улицы как молоденькие или отмеченные зрелой грацией и очарованием августейшие особы на престоле!

Единственное, в чём нет абсолютно никакого сдвига за эти годы – так это в нищенской зарплате водителя трамвая. А ведь в советские годы, для примера, это была одна из самых высокооплачиваемых профессий! Новички получали по 200—250 рублей. Моя наставница рассказывала, как она 17-тилетней девчонкой принесла домой первую зарплату… чуть не в два раза больше, чем у мамы-бухгалтера с солидным стажем! А с 1—2-м классом заработок доходил до 400 рублей – как у заслуженных профессоров.

Видимо в те времена до власть предержащих доходило, что такой труд должен оплачиваться достойно. Нелёгкий труд: с очень ранними подъёмами или поздними приездами домой, если во вторую смену, с постоянными стрессами… а сравните дорожную обстановку тогда и сейчас, когда дороги просто запружены обилием разношёрстных иномарок! Сейчас, если работать как положено по графику, т. е. 4 дня в первую смену – выходной – 4 дня во вторую, с 3-им классом ты будешь получать 17—18 тыс. руб. Показал бы свои собственные расчётки, да не храню. Да ещё наказывают за всякую мелочь, штрафуют.

Ну что делать с такой зарплатой?! После того как выплатишь за квартиру, за кредиты, купишь необходимое, на остаток просто невозможно глядеть без слёз. Хочется взять, пойти да не мудрствуя лукаво пропить его к чёртовой матери! И не выйти на следующий день на работу и лишиться 100% премии, т. е. половины зарплаты. Или выйти… если не забракует медик… и с тяжёлой, похмельной головой трястись в кабине, глядя мутными глазами на орущий, ворчащий, возмущающийся вечно чем-то людской поток, вдавливаемый сам собой в готовое вот-вот срыгнуть брюхо трамвайного вагона…

А тут ещё эта задержка. Два месяца – шутка ли?

Н. Н. считал, что он облагодетельствовал бедных, несчастных работников городского трамвайного парка. С его же собственных слов я делаю такой вывод. То, что при нём деньги стали выплачиваться регулярно два раза в месяц – аванс и получка – ставил себе в великую, неоценённую никем заслугу! Ну подумаешь, один раз задержали… выискался, понимаешь ли, герой, поднял шумиху на весь город! И прокуратура заинтересовалась, и общественность…

Уязвлённое самолюбие – страшная вещь и ведёт порой к непредсказуемым последствиям.

Началась война. Не на жизнь, а на смерть. Как оказалось, в прямом смысле. Столкнулись две личности нерядового масштаба, два характера, две воли. И никто не хотел уступать.

Вот краткая хроника военных действий. Насколько она мне известна: ведь я стоял, как и большинство работников наших, в сторонке и знаю обо всём только понаслышке.

Суд оштрафовал Владимира за незаконную забастовку на 10 тыс. рублей.

Он выступает в прессе с серией разоблачительных статей. Я тоже подписывался, придя на смену на вокзал, под какой-то из них. Речь в них шла, в основном, об ужасных условиях труда и не менее ужасном техническом состоянии большинства единиц подвижного состава. О придирках и штрафах. О злоупотреблениях, нарушениях прав работников и даже каких-то финансовых махинациях руководства ТТУ.

Смело, честно, почти сплошь конструктивно… Но по-моему, не у одного меня складывалось впечатление, что Владимир малость перегибает палку. Многое из этого сора можно было бы и оставить в нашей и впрямь неказистой избе, не выносить на широкий суд публики. Многие говорили: Вова, остановись! Но куда там! Как говорится, нашла коса на камень.

В чём цель этих выпадов, этого демарша? Чтобы сняли Н. Н. с должности? Ну поставят другого… лучше ли?

Никогда, никогда не примет близко к сердцу интересы простых работяг человек, проводящий свои «трудовые будни» в просторном светлом кабинете, у которого интеллигентная обаятельная секретарша и дорогая машина, благополучная семья и который никогда всерьёз не задумывался о хлебе насущном! Во-всяком случае, эта проблема никогда не хватала его грубо за горло! И каждый из нас, окажись он вдруг по ту сторону начальственного порога, точно так же адаптируется и «хамелеонизируется» и воспримет тот же начальственный подход! Чистой воды психология. Как говорится, бытие определяет сознание… Ну да, желательно, чтобы раб был сыт, здоров, имел подстилку для ночлега, не роптал… но не будешь же ты всерьёз держать их за равных себе людей!

Поэтому повторяю ещё раз и никто меня не разубедит: всё начальство, за незначительными вариациями, один другого стоят! С другой стороны, верно и следующее: кто на что учился… А повод для классовой ненависти всегда найдётся.

Ну, ответный ход нашего высокопоставленного, по своим меркам, вельможи предсказуем и подл. Началась травля Владимира и его ближайшего сподвижника. С использованием своих хорошо натасканных… ой простите, вышколенных блюстителей – ревизоров по безопасности движения – и всего своего чиновничьего аппарата. Была дана команда пристально отслеживать малейшие отклонения неугодных сотрудников от должностной инструкции, правил технической эксплуатации, внутренних предписаний и т. д. Именно на них заострить внимание!

Владимир не был ни пьяницей, ни разгильдяем, ни прогульщиком, это любой подтвердит. Дисциплинированный, грамотный, толковый, высококлассный водитель с 17-тилетним стажем. По справедливости, да больше половины из нас надо бы поувольнять, прежде чем до него добраться, если вы уж так якобы заботитесь о чистоте рядов!..

…По каким-то своим делам я приехал в депо, на территории которого находится управление. Допотопная вертушка на второй проходной. Потом её убрали вовсе.

Декабрь, но солнечно, сравнительно тепло. Зима, со всеми её передрягами, особенно для трамвайщиков, вся ещё впереди!

Вижу, как Владимир выходит из ворот, куда загоняют трамваи на осмотр и ремонт. Скромная куртка тёмного цвета, неизменная кепка. Собранный, спокойный.

– Ну вот, Дима, представь себе, уволили меня! – рукопожатие его было крепким, дружелюбным, как всегда. На лице никаких следов паники; он не был обескуражен, растерян – во всяком случае, никакие внешние признаки этого не выдавали.

Как раз и рыженькая зазноба моя подошла, зябко поводя плечиками – слишком легко одета.

– Пррывет!

Вокруг почти никого. Кто-то из водителей вышел из бригадной, встал, закурив, неподалёку. Тётенька-кондуктор на скамейке в курилке с пакетиком семок; юркий воробей, косясь воровским взглядом, егозит у её ног. Из-за забора доносится стук трамвайных колёс, шум моторов авто; беззвучно чуть покачиваются синеватые лапы елей… Это взмахи рук невидимого дирижёра, сплетающего мелодию дня – безмятежное лазурное адажио… в которое уже врываются тревожные и трагические нотки моцартовской «Лакримозы»… Ну или «Лунной сонаты»… Хотя вру, никакого ощущения приближающейся катастрофы не было, ничто её, как говорится, не предвещало… так уж явно.

Владимир ещё раз поделился своей новостью.

– Как уволили??

Видно, что и вправду удивлена, поражена неприятно – но в какой степени, трудно угадать.

– Ну вот так. За «неисполнение служебных обязанностей», такая формулировка. Не справляюсь с обязанностями водителя… Столько лет справлялся, а тут вот оказывается не справляюсь!..

Он иронически улыбается, но в голосе слышна горечь… да и странно, если б было иначе!

– Я пока на больничном, так что имею право никаких объяснений не давать и не ознакамливаться с приказом. Да и увольнение по этой же причине не имеет законной силы, – он развёл руками, как бы показывая всю вздорность и сфабрикованность этого инцидента, – Как выйду с больничного, явлюсь с адвокатом. Так что у кого есть желание помочь финансово, на адвоката, буду признателен!.. Если что, буду восстанавливаться через суд. Посмотрим ещё, кто окажется прав!

Апассионарий-бунтарь, он даже не сомневался в благополучном исходе дела… Я чувствую себя подавленным; какие бы то ни было слова утешения кажутся глупыми. Ведь он старался не только для себя, но для общей пользы, а теперь фактически остался один. Стараюсь поддержать, высказать свою солидарность… Совесть подсказывает, что я должен быть рядом с ним на этой баррикаде!.. Но моя «прекрасная полячка» – ну панночка, из-за которой Андрий предал отца, Тараса Бульбу, и отчизну – вот она, стоит рядом, меня даже как будто и не замечая! Просто расточительно даря небо и смех…