Читать книгу "Прощайте, ископаемые!"

Глава 2. Сукро-, карбо-, петро-, или Вещи, сделавшие мир, который требуется переделать

Сукро-, карбо-, петро-, или Вещи, сделавшие мир, который…

Я решил написать эту небольшую книгу потому, что уже давно задаюсь различными вопросами, касающимися первой части словосочетания «ископаемое топливо» – ископаемых объектов. Какие исторические отношения и действия кристаллизованы в сегодняшней петрокультуре? Может ли более четкое понимание того, что именно фоссилизирует нас сегодня, открыть пути к лучшим сценариям будущего? Оказывается, что во многом мы и сами окаменели (petrif ed). Как уже отмечалось ранее, понятие «ископаемое топливо» – дитя европейского модерна. И если обратиться к упомянутым ранее симпоэтическим связям[3]3
  Термин «симпоэзис» является одним из ключевых в работе Д. Харауэй «Оставаясь со смутой», которую ранее цитирует автор. Как отмечает философ Б. В. Подорога, симпоэзис у Харауэй – это «существование разнородных процессов, неотделимое от их кооперативного взаимодействия. Есть поистине бесконечное множество симпоэтических отношений, многие из которых могут показаться чем-то прямо противоположным дружественной кооперации (например, конкуренция и паразитизм). Чтобы подчеркнуть симпоэтическую структуру бытия, Харауэй предпочитает называть индивидов “голобионтами” (holobionts), описывая их в качестве не автономных жизненных единиц, а ассамбляжей или сборок, образуемых клетками, органами, существами или группами. В книге “Оставаясь со смутой” симпоэзис – это одновременно способ мыслить, исследовательская оптика, тип социальных практик и этико-политическая (экологическая) парадигма» [Подорога 2021: 152]. – Примеч. пер.


[Закрыть], то благодаря ископаемым видам топлива, в свою очередь, стало возможным практически все, что мы считаем европейским и современным. Но начать рассмотрение этого сюжета с ископаемых растений было бы, пожалуй, неудачным заходом, поскольку они обеспечивали человеческим цивилизациям энергию и тепло на протяжении очень долгого времени, причем по большей части способами, не причинявшими экологических проблем. Например, в Китае добыча угля открытым способом ведется уже не менее 5500 лет. Все это подразумевает, что мы, скорее всего, никогда не узнаем в точности, как давно люди используют уголь, смолу и торф для обогрева и освещения. Вполне возможно, что это происходит столько же времени, сколько люди пользуются дровами. Интересно, что то же самое можно утверждать и о многих разновидностях энергии, которые сегодня принято называть «возобновляемыми». Как давно люди стали греться на солнце? Так было всегда. Как давно люди пытаются поставить себе на службу ветер и воду? Об этом можно только догадываться: нельзя в точности утверждать, где и когда был изобретен парусный корабль, – вероятно, это происходило во многих разных местах в разные периоды времени.

Способы превращения ископаемых растений в ископаемое топливо в действительности очень мало связаны с собственно ископаемыми – гораздо большее отношение они имеют к фоссилизации сахарной политики (в дальнейшем я буду употреблять термин «сукрополитика») в рамках европейской колониальной цивилизации. Именно сукрополитика стала решающим катализатором европейского модерна в XVI, XVII и XVIII веках, да и сегодня экоцид как траектория глобального капитализма остается ее существенным наследием. Начнем рассмотрение этой истории с сахарного тростника (saccharum of cinarum).

Человечество связано с сахарным тростником издревле. Растение saccharum of cinarum было впервые одомашнено в Новой Гвинее примерно за 8000 лет до н. э., а затем в течение последующих тысячелетий несколькими волнами распространилось по значительной части Азии. Легенда гласит, что армия Александра Македонского, первого великого европейского колонизатора, познакомилась с сахарным тростником в долине реки Инд. Завоеватели придумали ему название «сахарон» – камыш, способный «давать мед без помощи пчел» [Deerr 1949, 1: 63]. В Персии и Индии производство сахара из сахарного тростника началось за несколько веков до того, как исламские и христианские империи распространились по всему миру. Однако этот продукт, приятный на вкус благодаря содержащейся в нем сахарозе, был экзотической диковинкой, и когда в последующие столетия с ним познакомились европейцы, они чаще всего использовали сахар в качестве лекарственного, а не кулинарного средства, причем в гастрономии он выступал драгоценной приправой, а не базовым продуктом питания. Антрополог и историк Сидни Минц в своей выдающейся книге «Сладость и власть» указывает, что «в Северной Европе о тростниковом сахаре практически не знали, возможно, до 1000 года н. э., а в последующие одно-два столетия о нем имелись лишь отрывочные сведения» [Mintz 1985: 23]. В Южной Европе знакомство с тростниковым сахаром состоялось в другой период времени: выращивание тростника и производство сахара пришло в Средиземноморье от Марокко до Сицилии вместе с арабским завоеванием Северной Африки и Испании. У жителей Северной Европы устойчивый контакт с производством сахара возник в эпоху крестовых походов, поскольку воины за веру и стремившиеся к наживе торговцы обнаружили, что он является чрезвычайно выгодным коммерческим продуктом. В таких портовых городах Северной Европы, как Антверпен, Бристоль и Бордо, рафинадные заводы по переработке средиземноморского сахара появились уже в XIII веке. И даже эпидемии чумы, от которых в XIV веке погибла половина населения Европы, принесли производителям сахара косвенные выгоды, поскольку способствовали росту цен на их товар из-за нехватки рабочих рук.

Все условия для европейского сахарного бума сложились в XV веке. На Пиренейском полуострове, где на протяжении нескольких столетий преобладало исламское технологическое и экономическое влияние, на переднем крае расширяющейся и модернизирующейся сахарной промышленности оказались Португалия и Испания. Пиренейские народы использовали новые типы кораблей наподобие каравеллы, чтобы скачкообразно перемещаться с одного острова на другой, из Средиземноморья в Атлантику, создавая новые сахарные предприятия везде, где только можно. В конечном итоге пиренейцы завезли сахарный тростник даже в такое расположенное далеко на юге место, как остров Сан-Томе у побережья Западной Африки. Колония на Сан-Томе, основанная в 1493 году, и стала образцом для сахарных плантаций, которые в следующем столетии испанцы и португальцы будут расширять в западном направлении – по ту сторону Атлантического океана, в Карибском бассейне и Бразилии.

С точки зрения размеров плантации, универсального использования рабского труда и технологий производства этот атлантический остров [Сан-Томе] ближе всего подошел к тому, что станет нормой для Америки. К 1550-м годам на нем действовало около шести десятков сахарных мельниц, производивших более двух тысяч тонн продукции в год, а на плантациях трудились примерно пять-шесть тысяч рабов – все они были африканцами [Klein H. 2004: 204].

Поиск новых мест для выращивания сахарного тростника сыграл решающую роль в расширении европейских географических открытий и экспансии колониализма в XV–XVI веках. Разумеется, испанцы и португальцы (а позднее англичане и голландцы) заодно искали в так называемом Новом Свете много других вещей: драгоценные металлы, торговые пути, экзотические пряности и новые земли, на которые можно было претендовать от имени своих монархов. Но в практическом отношении именно погоня за сахаром – «белым золотом» – стала движущей силой первого этапа захвата и освоения европейцами колониальных земель. На пространстве от Мадейры и Канарских островов у западного побережья Африки до Бразилии и Карибского бассейна пиренейцы перемещались с острова на остров в поисках мест, где можно было успешно выращивать сахарный тростник. Не вызывает сомнений, что именно погоня за сахаром была основным фактором расширения трансатлантической торговли, поэтому Колумб не случайно взял саженцы сахарного тростника в свое второе путешествие в Новый Свет в 1493 году. К 1516 году сахарный тростник выращивали с использованием труда порабощенных африканцев на карибском острове Санто-Доминго, где появились первые сахарные плантации в западной части Атлантики. К 1526 году коммерчески значимые объемы сахара стали поставляться в Европу и с бразильских плантаций.

По мере того как сахар становился все более доступным товаром, спрос на него возрастал, в особенности среди европейских элит. Кажущаяся неисчерпаемость спроса – во многом этот момент напоминает сегодняшнюю ситуацию с ископаемым топливом – делала сахар чрезвычайно привлекательным объектом для инвестиций, даже несмотря на то, что для создания сахарных плантаций требовался значительный капитал (спекулятивные риски банкротства также были велики). Таким образом, сахарные плантации представляли собой нечто большее, нежели простые сельскохозяйственные предприятия. С самого начала они обслуживали транслокальные рынки в целях масштабного (по меркам своего времени) накопления богатства. Именно на сахарных плантациях родилось индустриализированное сельское хозяйство, они же были инкубатором глобального капитализма. По утверждению Минца, «плантация была совершенно беспрецедентным социальным, экономическим и политическим институтом, а отнюдь не простым нововведением в организации сельского хозяйства» [Mintz 1964: XIV]. Историки описывали производство сахара как наиболее индустриализированную разновидность человеческой деятельности в мире раннего Нового времени [Sheridan 1969]. В погоне за, казалось бы, неисчерпаемым спросом на сладость промышленность искала новые территории и способы расширения производства сахара, повышения его эффективности и прибыльности.

Таким образом, европейская колонизация XV–XVI веков представляла собой сукрополитическое начинание. А для того чтобы иметь реальную оценку интенсивности сукрополитики раннего Нового времени, необходимо осознать, сколько энергии требовалось для превращения сахарного тростника в сахар. Этот процесс состоял из множества этапов. Сахарный тростник нужно было посадить, после чего пропалывать и удобрять, пока растения не достигнут зрелой формы примерно через пятнадцать месяцев. Затем тростник требовалось срезать вручную и быстро переработать в течение одного-двух дней. Время имело здесь ключевое значение, поскольку тростник быстро засахаривался, а следовательно, была необходимость в большом количестве рабочей силы – примерно сто человек на одну плантацию. Затем толстые, как бамбук, побеги тростника измельчались на мельницах для получения сока. На следующем этапе рабочие уваривали этот сок, чтобы очистить его от примесей, добиться его затвердевания и кристаллизации, в результате чего на различных этапах осветления получались меласса (патока), мускавадо и белый сахар. По сравнению с другими видами колониального сельского хозяйства – производством табака, кофе, индиго и даже хлопка – это была тяжелая и опасная работа, в особенности на этапах резки и измельчения тростника, когда работники часто теряли или калечили свои конечности. Также нередко случались пожары с человеческими жертвами и ожоги от кипящей жидкости.

На сахарных плантациях существовало множество источников энергии, включая труд животных и энергию воды при наличии доступа к ней. Однако решающее значение повсеместно имел массовый человеческий труд, и европейские хозяева плантаций при производстве сахара почти всегда делали ставку на рабов и крепостную прислугу, поскольку мало кто стал бы добровольно работать в настолько тяжелых условиях, связанных с риском для жизни. В Бразилии на протяжении примерно семи первых десятилетий производства сахара эта сфера зависела от порабощения коренных народов. Но по мере того как испанские, португальские, а затем и голландские, английские и французские хозяева плантаций расширяли свои предприятия в направлении от прибрежных территорий, они полностью переходили к использованию импортируемых из Африки рабов, которых рассматривали как оторванную от родных и собственной земли рабочую силу, неспособную избежать своей участи. В этом отношении рабы на плантациях были прообразом тех мобильных и быстро заменяемых индустриальных трудовых ресурсов, в которых нуждаются современные капиталисты. По утверждению одного иноземного очевидца, побывавшего на бразильской сахарной мельнице (engenho), «хозяева обращаются со своими рабами чрезвычайно строго, заставляя их трудиться без передыха, и чем хуже с ними обращаются, тем больше пользы они приносят» [Schwartz 2004: 176]. В одной из работ географа Кэтрин Юсофф приводится такая удачная формулировка: в ходе колонизации Нового Света европейцы насильственно организовали «владение людьми как объектами собственности, из которых извлекается энергия» [Yusof 2018: 50].

Среди не столь известных изобретений, возникших на сахарной плантации, вероятно, была и «бредовая работа»[4]4
  Феномен бредовой работы (bullshit job) был всесторонне рассмотрен в одной из последних книг знаменитого американского антрополога Дэвида Гребера (1961–2020), см. [Гребер 2020]. – Примеч. пер.


[Закрыть] – трудовой процесс, направленный лишь на то, чтобы работники были постоянно заняты, находились в измотанном состоянии и демонстрировали послушание. Как поясняет историк Ричард Данн,

…плантатору требовалось много рабочих рук в период сбора урожая, но не на протяжении медленных шести месяцев – с июля по декабрь. Однако для того чтобы воспрепятствовать буйствам и восстаниям, плантатор-рабовладелец XVII века должен был обеспечивать своим труженикам полную занятость в эти медленные месяцы точно так же, как в период сбора урожая. Поэтому он заставлял их обрабатывать поля мотыгами, а не с помощью плугов, запряженных лошадьми. ‹…› Люди действительно выполняли работу животных. Такие операции, как посадка растений и обработка земли, которые в хозяйствах Англии или Северной Америки выполнялись при помощи плугов и борон с конной тягой, в Вест-Индии производились исключительно вручную [Dunn 1972: 198–200].

Наряду с формированием современной рабочей силы, сахарные предприятия (engenhos) стимулировали использование машинных технологий для преобразования природных ресурсов в богатство. В начале 1600-х годов античные, а в лучшем случае средневековые технологии, заимствованные из сахарной промышленности Средиземноморья, в Новом Свете были дополнены таким новшеством, как вертикальная трехвалковая мельница, благодаря которой объем производства сахара на одного работника удалось увеличить без малого втрое [Daniels, Daniels 1988]. Португальское слово engenho, наряду с его испанским аналогом ingenio, означало одновременно машину и изобретательность. Как указывает историк Джон Краули, европейцы постоянно смещали акцент с того факта, что доминирующую роль в производстве сахара играло рабство. Вместо этого они предпочитали осмыслять сахарную индустрию как одно из величайших технологических достижений Европы: «Сахар очаровывал многих европейцев раннего Нового времени, поскольку его производили машины, а к машинам эти люди испытывали любовь» [Crowley 2016: 403]. Сахарная машинерия стала наглядной для всех демонстрацией европейского технологического мастерства и превосходства.

Таким образом, сукрополитика сыграла свою роль и в укреплении представления о том, что технологии выступают передним краем прогресса, и в снижении вклада труда человека и животных в производительность и прибыль. Когда в XVII веке голландцы и англичане занялись производством сахара в Бразилии и Карибском бассейне, они привозили с собой художников, которые создавали высокоточные изображения механической работы engenhos. Это были не просто произведения искусства, а технические иллюстрации и промышленные чертежи – при их помощи создавались транслируемые формы знаний, которые будущие предприниматели могли использовать для распространения плантационных комплексов на новых территориях (см., напр., [Martin 1785]).

Что и происходило: в XVII–XVIII веках любая европейская страна, располагавшая военно-морским флотом, стремилась занять собственное место на передовой сахарного фронта. С сахарным бумом было связано политическое соперничество на Европейском континенте, военные интервенции и политические интриги. Сахару принадлежало центральное место в имперских амбициях сначала голландцев, а затем британцев и французов. Технических и экономических инноваций становилось все больше. Первопроходцем такой капиталистической стратегии, как вертикальная интеграция, в середине XVII века стала Нидерландская Вест-Индская компания, которая контролировала все составляющие сахарной индустрии – от непосредственного производства до транспортировки и сбыта [Schwartz 2004: 166]. Однако решающее значение имело расширение британских колониальных предприятий в Карибском бассейне. Как отмечает Минц, «Англия больше всех воевала, завоевала больше всего колоний, завозила больше всего рабов… а также быстрее и дальше всех остальных продвинулась в создании плантационной системы» [Mintz 1985: 38].

Во второй половине XVII века роль ключевого производителя сахара у Бразилии перехватила британская колония Барбадос. Английские плантаторы присоединились к авангарду европейских научных, технологических и экономических инноваций XVII–XVIII веков [Sheridan 1974]. В 1768 году на одном из сахарных заводов на Ямайке был разработан и запущен экспериментальный паровой двигатель. Это был первый известный нам случай применения паровой энергии для функционирования машин в производстве [Deerr, Brooks 1940: 14], причем произошло это почти за десять лет до того, как паровая машина Джеймса Уатта получила коммерческое применение в Европе. Первые «огненные машины», как их тогда называли, замещали мулов, а не человека, однако логика интенсификации производства везде имела последовательный характер. Барбадосские плантации были более крупными и капиталоемкими, чем предшествовавшие им предприятия испанцев и португальцев, на них впервые использовалась система «бригадного труда с жесткой дисциплиной и произвольными телесными наказаниями с целью заставить рабов трудиться как можно усерднее» [McCusker, Menard 2004: 301]. Систематическое насилие, которое использовалось при работе в полях и на сахарных мельницах, распространялось на все стороны жизни рабов, – жизни, которая чаще всего была наполнена голодом, издевательствами и мучениями со стороны хозяев плантаций и надсмотрщиков (см., напр., [Hall 2008; Ligon 2011]).

Цель насилия была достигнута. За несколько десятилетий производительность плантаций в Британской Вест-Индии значительно превысила показатели испанцев и португальцев – только в 1660-х годах объем экспорта сахара из британских колоний более чем удвоился. Цены на сахар начали падать, поскольку он стал более доступным, а потребление сахара на душу населения в Европе в XVIII веке выросло более чем вчетверо, что позволило ему прочно занять место в рационе всех европейских социальных классов. Колониальная сукрополитика, достигшая пика в конце XVIII века, объединяла политическую и экономическую власть в Британской и Французской империях. Как указывает Минц,

…англичане стали рассматривать сахар как предмет первой необходимости; поставки сахара стали для них не только экономическим, но и политическим обязательством. В то же время владельцы громадных состояний, созданных трудом миллионов рабов, захваченных в Африке, на миллионах акров земель Нового Света, похищенных у индейцев, – эти владельцы таких товаров, как сахар, патока и ром, которые продавались как африканцам и индийцам, так и колонистам и британскому рабочему классу, – еще прочнее закрепились в центрах власти английского общества как такового. Многие отдельно взятые купцы, плантаторы и предприниматели оказались в проигрыше, однако долгосрочные экономические успехи новых товарных рынков в метрополии начиная с середины XVII века больше не вызывали сомнений. С этой панорамной точки зрения сахар стал ассоциироваться с тем же самым, что и любое колониальное производство, торговля и потребление в метрополии, – с растущей силой и крепостью империи и тех классов, которые диктовали ее политику [Mintz 1985: 157].

По утверждению Минца, именно карибские сахарные плантации представляли собой первые в мире по-настоящему модернизированные общества, где люди, мобилизованные при помощи насилия и угнетения, были «ввергнуты во впечатляюще индустриальные по меркам своего времени условия существования». Кроме того, сахарная промышленность создавала экономическую основу для того, чтобы купеческий и коммерческий классы Европы смогли мало-помалу бросить вызов монолиту феодально-аристократического порядка. В изображении многих историков плантации предстают любопытным смешением разных логик – промышленной и сельскохозяйственной, капиталистической и феодальной (см., напр., [Williams 1944]). Это противоречие исчезает, если рассматривать плантации в качестве своеобразной эмбриональной формы индустриально-капиталистического порядка, расцвет которого состоится в XIX веке. Подобную аргументацию развивает в одной из недавних работ Донна Харауэй, рассматривающая плантацию в качестве провозвестника многих аспектов современной экономической жизни – от монокультуры до эксплуатации труда и отношений с машинами:

Плантация действительно зависит от чрезвычайно интенсивных форм трудового рабства, включая и рабство машинного труда, от создания машин для эксплуатации и извлечения плодов Земли. Я считаю, что важно также не забывать о принудительном труде нечеловеческих существ – растений, животных и микробов[5]5
  Ref ections on the Plantationocene: A Conversation with Donna Haraway and Anna Tsing. URL: https://edgeefects.net/haraway-tsing-plantationocene/ (дата обращения: 21.11.2024).


[Закрыть].

Хозяева плантаций сопоставляли эти разнообразные формы труда с помощью механической метафоры часового механизма. В знаменитом руководстве для плантаторов середины XVIII века, составленном Сэмюэлем Мартином, говорилось прямым текстом: «Негры, скот, мулы и лошади – это нервы сахарной плантации, поскольку успех всего дела состоит главным образом именно в этом, как в хорошо сконструированной машине все зависит от энергии и правильного расположения основных пружин или ключевых частей» [Martin 1785: 9]. Машинная инфраструктура европейского модерна во многом – если не в основном – обязана Новому, а не Старому Свету.

То же самое можно утверждать и о философских инфраструктурах европейского модерна. Сукрополитика вливалась в европейское Просвещение и современную либеральную философию различными способами. Например, в либерализме Джона Локка проповедовалось, что усердие (industry) и рациональность являются основой притязаний на собственность. Это уравнение создавало довольно удобный философский предлог для лишения неевропейцев их земель и ресурсов, поскольку те неспособны освоить их должным образом. При всех своих рассуждениях о необходимости свободы европейская либеральная философия агрессивно замалчивала тему рабства в Новом Свете, несмотря на его очевидное влияние на европейское общество – начиная с его богатства и заканчивая пищевым рационом. Рабство представляло собой моральную проблему – если только вы не убедите себя в том, что рабы являются недочеловеками. Как язвительно заметил французский либеральный философ XVIII века Монтескье: «Невозможно допустить, чтобы эти существа [африканские рабы] были людьми, потому что если бы мы их причислили к людям, то пришлось бы усомниться в том, принадлежим ли мы сами к числу христиан» [Монтескье 2023: 291].

Тем не менее, по утверждению политического философа Сьюзан Бак-Морс, европейские политические дискуссии XVIII века о свободе и рабстве совершенно невозможно оторвать от

…экономической практики – систематического и чрезвычайно изощренного капиталистического порабощения неевропейцев в качестве рабочей силы в колониях – [которая] увеличивалась количественно и усиливалась качественно до такой степени, что к середине XVIII века стала основой всей экономической системы, парадоксальным образом способствуя глобальному распространению тех самых идеалов Просвещения, которые находились с ней в столь фундаментальном противоречии [Buck-Morss 2000: 821].

Все эти противоречия достигли критической точки в ходе Гаитянской революции. К середине XVIII века французская колония Сен-Доминго по объемам производства сахара опередила и Барбадос, и все остальные карибские колонии. Победив англичан на их собственном поле – в игре в жестокую экономию в масштабах производства, французская колония имела больше сахарных заводов (450), больше порабощенных африканцев (117 тысяч) и более значительные объемы экспорта сахара, чем колонии Британской Вест-Индии, вместе взятые [Scott 2020: 6]. Сахарная махина постоянно росла: к 1780-м годам на Сен-Доминго насчитывалось уже около 800 сахарных плантаций и 425 тысяч рабов – оттуда экспортировалось почти 50 % всего общемирового объема потребления сахара. Сен-Доминго считался самой богатой и самой производительной европейской колонией во всем мире: ее годовая налоговая база составляла 1 млрд ливров (около 1,5 млрд долларов в сегодняшнем эквиваленте). Богатство значительной части представителей среднего и высшего классов Франции прямо или косвенно зависело от колониальной торговли с Сен-Доминго [McClellan III 2010: 63]. Когда в 1789 году до Сен-Доминго добрались известия о начавшейся во Франции революции, дни богатой рабовладельческой колонии были сочтены. В 1791 году здесь произошло спланированное в большом секрете и скоординированное восстание примерно 50 тысяч рабов, которые сожгли сотни плантаций, – эти события возвестили начало конца колониальной сукрополитики.

Становление Республики Гаити происходило в условиях, когда Европа была полна сил и желания для действий по возвращению господства над своими богатейшими территориями. Несмотря на то что существование нового государства находилось под угрозой, первая Гаитянская конституция 1801 года отменила не только рабство, но и любые различия между людьми, «кроме тех, что основаны на добродетели и таланте». В этом отношении, отмечает Бак-Морс, «чернокожие якобинцы Сен-Доминго опередили метрополию в активном воплощении цели Просвещения – освобождении человека» [Buck-Morss 2000: 835]. Однако, указывает гаитянский антрополог и историк Мишель-Рольф Труйо, эти достижения Гаити были проигнорированы европейцами и европейскими колонистами: «Гаитянская революция стала решающей проверкой универсалистских притязаний как Французской, так и Американской революций. И в том и в другом случае дело кончилось крахом» [Trouillot 1995: 88]. В 1791 году вопрос о праве чернокожих рабов на самоопределение не обсуждался – все обстояло с точностью до наоборот: события 1791-1804 годов оказались «немыслимыми» в координатах европейского мышления того времени.

Наказанием за дерзость стала, вероятно, самая продолжительная и интенсивная в истории человечества череда действий по навязыванию гнусной долговой кабалы, которой подвергли Гаити европейские правительства и банкиры. Именно это наказание объясняет, каким образом Гаити превратилась из самой богатой колонии в самую бедную страну Западного полушария. Но масштаб жертв, на которые пришлось пойти Гаити, принципиально нарушил политическую терпимость к плантационному рабству – в последующие годы XIX века силы аболиционистов укреплялись по обе стороны Атлантики.

Хозяева плантаций ощущали, что их мобильным и бросовым трудовым ресурсам скоро наступит конец. Реакция плантаторов отчасти была оборонительной: как и сегодняшние хозяева ископаемого топлива, они стремились отсрочить изменения на как можно более долгий срок, предпринимая все возможные арьергардные действия, в том числе значительные инвестиции в плантационные колонии наподобие Бразилии и Кубы, где рабство продержалось дольше всего (до 1880-х годов). Но в то же время они готовились к будущему без рабства, экспериментируя с технологиями, позволявшими сократить затраты человеческого труда, необходимого для производства сахара, и другими формами индустриализированного сельского хозяйства. Особые успехи в интенсификации и внедрении новшеств, связанных с применением паровых технологий в производстве сахара, были продемонстрированы на Кубе. К середине XIX века «сахарные плантации Кубы были одним из крупнейших рынков для производителей машин и инженерных компаний из Европы и США» [Pretel, Fernández de Pinedo 2013]. При этом технологические инновации, опробованные в Карибском бассейне, такие как выпаривание сахарного сиропа, возвращались в Европу, где использовались в модернизации промышленности [Guadalupe Ortega 2014]. Природа производства сахара претерпела глубокие изменения: эта отрасль оставалась индустрией с высокой энергоемкостью, но ее специфика все больше определялась техникой и технологиями. Трансформировалась и роль человеческого труда: теперь он уже не «рассматривался как метаболический ресурс, наряду с вьючными животными плантатора, а выступал индустриальным резервом, формируемым по образу и подобию мощности паровой машины Джеймса Уатта» [Fiori 2020: 563].

Именно здесь имеет место первый переломный момент на нашем пути по следам ископаемых. В начале XIX века сукрополитика, которая внесла столь значительный вклад в формирование европейского модерна, мутировала, на первых порах ускорив появление нового мира индустриальной машинерии, а затем была им поглощена. Основная масса этой машинерии приводилась в действие паром, который вырабатывался преимущественно за счет сжигания угля. Этот новый альянс между энергией из ископаемых источников и механической силой я именую термином «карбополитика». От колониальной сукрополитики она унаследовала многое – не в последнюю очередь акцент на эффективной индустриальной производительности и безжалостном росте, – однако эта связка ископаемого топлива и машин никоим образом не ограничивалась производством сельскохозяйственных товаров. В процессе разрастания карбополитики в нее оказалось вовлечено промышленное производство поразительного разнообразия вещей – выпуск все большего объема новых товаров фактически стал ее господствующим способом функционирования. Машины обеспечивали мощь массовой производительности без неприятной необходимости управлять массами непокорных людей, которые, казалось, все больше стремились к освобождению от отношений по модели господина и раба.

Однако в том, что в эпоху машин будет доминировать паровая энергия, не было ни очевидности, ни неизбежности. Великобритания, заведомо самая передовая индустриальная экономика своего времени, вошла в XIX век с водяными колесами, которые выступали основным источником энергии для машин на первых промышленных предприятиях, в особенности на текстильных фабриках. К тому времени производство британских тканей уже было полностью встроено в глобальные торговые связи. Несмотря на то что в самой Британии хлопок не произрастал, именно она стала главным промышленным центром по производству тканей и одежды из хлопка, который выращивался в британских колониях в Америке, Египте и Индии, а затем экспортировала эти товары в свои же колонии и в другие страны Европы. В середине XVIII века в Британии существовала и ремесленная культура прядения и ткачества, и хотя она демонстрировала способность к расширению, это была индустрия кустарного типа, чья ограниченная производительность препятствовала экспансии и интенсификации мировой торговли. Поэтому владельцы капитала и земли точно так же, как и в XVII веке на Барбадосе, находились в поисках новых машин и форм трудовой дисциплины, чтобы их ресурсы могли приносить больше продукции. В 1760-х годах Джеймс Харгривс изобрел прядильную машину «Дженни», однако некоторое время ему приходилось держать ее в секрете, чтобы не попасть под горячую руку разгневанных прядильщиков, которые с полным основанием предвидели, что эта прялка разрушит их жизненный уклад. Еще более важным изобретением стала гидравлическая рама Ричарда Аркрайта, которая при помощи водяного колеса позволяла совершать операции по прядению хлопка за промежуток времени в несколько раз меньший, чем требовалось для «Дженни», не говоря уже о механизмах с ручным приводом. Когда в 1771 году Аркрайт основал в городе Кромфорде свою первую хлопкопрядильную фабрику с гидроприводом, это стало в буквальном смысле водоразделом в процессе, который задним числом получил название промышленной революции. Фабрика в Кромфорде стала не только первым полностью механизированным предприятием, но и первой фабрикой, которая работала без перерывов круглосуточно в две двенадцатичасовые смены.