Читать книгу "Возвращение в Оксфорд"

Глава XII

Как Тюльпан, обращенный к Солнцу (который наши травники называют Нарциссом), когда оно сияет, есть admirandus flos ad radios solis se pandens, прекрасный цветок, распускающийся ему навстречу, а когда Солнце садится или приходит буря – прячется, тоскует и утрачивает всякое благорасположение… так поступают все Влюбленные в рассуждении своих Возлюбленных.

Роберт Бертон

Разум чрезвычайно действенно влияет на тело, порождая своими страстями и треволнениями удивительные перемены, такие как меланхолия, отчаяние, мучительные недуги, а иногда и смерть… Живущие в страхе никогда не бывают свободны, решительны, уверены, никогда не веселятся, они испытывают постоянную боль… [Страх] вызывает подчас неожиданное безумие.

Id[173]173
  “Анатомия меланхолии”. Перевод второго эпиграфа А. Ингера.


[Закрыть].

Приезд мисс Эдвардс и открытие новых жилых комнат в библиотечном крыле сделали свое дело: в триместре Троицы ситуацию удалось взять под контроль. Мисс Бартон, мисс Берроуз и мисс де Вайн переехали в здание Новой библиотеки, на первый этаж, мисс Чилперик – в Новый двор, прочих членов профессорской тоже переселили, так что в Тюдоровском здании и в Берли донов не осталось. Мисс Мартин, Гарриет, мисс Эдвардс и мисс Лидгейт установили систему ночных дежурств: условились через неравные промежутки времени посещать Новый двор, Елизаветинское здание и Новую библиотеку и следить за всеми подозрительными перемещениями.

В результате самые злостные выходки прекратились. Правда, продолжали приходить подметные письма, полные непристойных намеков и угроз отмщения. Гарриет вела опись анонимок, которые попадали к ней в руки или о которых ей рассказывали. К этому времени травили уже всю профессорскую, кроме миссис Гудвин и мисс Чилперик. Тем, кто готовился к экзаменам на степень, стали приходить зловещие предсказания, а мисс Флаксман прислали дурно нарисованную картинку: гарпия, раздирающая плоть некоего джентльмена в академической шапочке.

Гарриет думала было снять подозрения с мисс Пайк и мисс Берроуз – на том основании, что обе превосходно рисовали и при всем желании не могли бы породить столь неумелый рисунок. Выяснилось, однако, что обе они были правшами, а когда пытались рисовать левой рукой, картинки получались чуть ли не корявее, чем у злоумышленницы. Когда Гарриет показала рисунок с гарпией мисс Пайк, та сразу же отметила, что образ гарпии существенно отличается от канонического – но, опять-таки, специалист без труда бы разыграл невежество, а то, как быстро мисс Пайк обнаружила ошибку, могло в равной мере свидетельствовать как за, так и против нее.

Незначительный, но любопытный случай произошел на третьей неделе триместра, в понедельник. Одна совестливая первокурсница взволнованно рассказала, что оставила на столе в Художественной библиотеке совершенно безобидный современный роман, а по возвращении обнаружила: прямо из середины книги, где она читала, вырвали несколько страниц и раскидали по залу. Первокурсница, которая жила на стипендию Совета графства и была бедна как церковная мышь, чуть не плакала: честное слово, она тут ни при чем, неужели придется возместить книгу? Декан – именно ей был задан этот вопрос – заверила, что нет, не придется и что студентка не виновата. У себя же декан отметила: “Поиск” Ч. П. Сноу, стр. 327–340 вырваны и испорчены, 13 мая”, после чего сообщила об инциденте Гарриет. Та в свою очередь занесла его в дневник, где уже значились следующие случаи:

7 марта: оскорбительное письмо мисс де Вайн, прислано по почте.

11 марта: аналогичные письма мисс Гильярд и мисс Лейтон.

29 апреля: рисунок, прислан мисс Флаксман, гарпия.

И так далее: список получился внушительный.

Летний триместр вступил в свои права, чарующе-ясный, весь в солнечных бликах. Легконогий апрель, покружив на ветру, сменился безудержным маем. Заплясали тюльпаны в профессорском саду, золотисто-зеленым затрепетала листва на столетних буках, меж цветущих берегов засновали лодки, Айсис покрылся восьмерками[174]174
  Гоночные лодки, рассчитанные на восьмерых гребцов.


[Закрыть], истово упражняющимися в гребле. По всему городу – и вверх-вниз по улицам, и сквозь ворота колледжа – заколыхались мантии и летние платья, красуясь, словно причудливые гербы, на зелени газонов, на серебре древнего камня; заколесили, едва не сталкиваясь на опасных поворотах, автомобили и велосипеды, а граммофоны взвыли так, что от Модлин-бридж до Новой протоки плыть было сущей мукой. Старый двор Шрусбери облепили студентки: кто загорал, кто устраивал пикники с чаем, не слишком заботясь об аккуратности. На бордюрах и подоконниках забелели свежепочищенные теннисные туфли, будто причудливые, болезненные цветы, а декан вынуждена была издать особый указ о купальниках, ибо не было уже уголка иль выступа стены[175]175
  В. Шекспир, “Макбет”. Акт I, сцена 4:
Летний гость,Стриж, обитатель храмовых карнизов,Ручается присутствием своим,Что небеса здесь миром дышат. В зданьеНет уголка иль выступа стены,Где б он не свил висячего жилища;А я заметил: стриж гнездиться любитЛишь там, где воздух чист.Перевод с англ. Ю. Корнеева.

[Закрыть], где бы они не реяли, подобно флагам. Заботливые тьюторы заквохтали и засуетились вокруг яиц: не зря ведь высиживали их три года, и недалек был тот день, когда вылупятся птенцы. Сами претенденты на степень, с ужасом обнаружив, что до экзаменов осталось меньше восьми недель, бросились наверстывать прогулянные лекции и впустую растраченное время: без устали носились они из Бодлеанки в аудиторию, из Радклиф-Камеры к тьюторам. Полтергейст с его нападками никого уже не заботил, стал неразличим, как тоненькая струйка в мощном потоке той веселой и безжалостной критики, которую экзаменуемые всегда обрушивают на экзаменаторов. В предэкзаменационной лихорадке нашлось место и легкомысленным забавам. В профессорской устроили тотализатор и начали делать ставки, кто получит Первую степень. Гарриет досталось две лошадки, одна из которых, мисс Ньюланд, была явным фаворитом. Гарриет поинтересовалась, кто такая эта мисс Ньюланд – что-то раньше ее было не видно и не слышно.

– Неудивительно, – сказала декан. – Это робкое дитя. Но, по уверению мисс Шоу, верный претендент на Первую степень.

– Что-то она неважно выглядит в этом триместре, – заметила казначей. – Как бы не дошло до срыва или чего такого. Я тут с ней поговорила: не дело все время пропускать ужин.

– Бесполезно, – сказала декан. – Все твердят одно: мол, лучше не переодеваться к ужину, придя с реки, и съесть яйцо в комнате, прямо в пижаме. Но на одних яйцах и сардинках экзамен не вытянешь.

– А скаутам сколько мороки, – проворчала казначей. – Как уберешь все комнаты к одиннадцати, когда повсюду грязная посуда?

– Что до мисс Ньюланд, тут о реке нет и речи, – заметила декан. – Девочка вовсю трудится.

– Тем хуже, – сказала казначей. – Я не поручусь за кандидата, который надрывается в последнем триместре. Как бы ваша лошадка не сошла с дистанции, мисс Вэйн. Больно она нервная.

– Все это очень печально, – сказала Гарриет. – Продам-ка я свой билет, пока цены выгодные. Верно сказал Эдгар Уоллес: “Дайте мне бестолковую лошадку, лишь бы овес ела”. Кому Ньюланд?

– Что-что там с Ньюланд? – спросила мисс Шоу, услышав конец разговора и подойдя к ним. Они пили кофе в профессорском саду. – Кстати, декан, не могли бы вы повесить табличку, чтоб они не сидели на газоне в Новом дворе? Я уже две компании согнала. У нас тут все-таки не маргитский пляж[176]176
  Маргит – популярный морской курорт.


[Закрыть].

– Разумеется. Они прекрасно знают, что сидеть на траве нельзя. Ну почему наши студентки такие бестолочи?

– Стремятся во всем подражать мужчинам, – саркастически заметила мисс Гильярд, – но на уважение к территории колледжа это стремление не распространяется.

– Вот, даже вы признаете, что у мужчин есть свои добродетели, – сказала мисс Шоу.

– Дело скорее в традициях и дисциплине, – возразила мисс Гильярд. – Вот и все.

– Ну, не знаю, – сказала мисс Эдвардс. – Я считаю, женщины по природе своей неряшливей. Пикники у них в крови.

– В такую чудесную погоду приятно сидеть на свежем воздухе, – сказала мисс Чилперик извиняющимся тоном (ибо сама не так давно была студенткой), – они просто не задумываются, как некрасиво это выглядит со стороны.

– Мужчинам, – заметила Гарриет, отодвигая стул в тень, – хватает здравого смысла в жару сидеть в помещении, там же прохладнее.

– Любят спертый воздух, – вставила мисс Гильярд.

– Да, – сказала мисс Шоу. – А что вы там говорили про мисс Ньюланд? Вы же не собираетесь отказаться от ставки, мисс Вэйн? Поверьте мне, это несомненный фаворит. Выиграла Латимеровскую стипендию и блестяще учится.

– Мне тут сказали, что она не ест и того и гляди сойдет с дистанции.

– Нехорошо так говорить, – возмутилась мисс Шоу. – Нельзя сыпать такими обидными прогнозами.

– Вид у нее загнанный и измотанный, – сказала казначей. – Она слишком добросовестная, только и делает, что занимается. Может, боится экзаменов?

– Работает она не хуже, чем раньше, – возразила мисс Шоу. – Немножко бледна, но думаю, это из-за жары.

– Может, у нее дома что-нибудь случилось, – предположила миссис Гудвин. Она вернулась в колледж девятого мая: сыну ее стало лучше, хотя опасность еще не миновала. В ее голосе звучало сочувствие.

– Если бы случилось, она бы мне сказала, – возразила мисс Шоу. – Мои студенты мне доверяют. Конечно, она очень замкнутая девушка, но я старалась вытащить ее из раковинки. Уверена, если б ее что-нибудь тревожило, она бы со мной поделилась.

– Ну что ж, – сказала Гарриет, – сперва надо посмотреть лошадку, а потом решать. Покажите мне ее как-нибудь.

– Сейчас она наверняка в библиотеке, – ответила декан. – Я ее видела перед ужином, шла грызть гранит – в ущерб здоровой пище. Я даже думала с ней поговорить. Пойдемте-ка со мной, мисс Вэйн. Если она и правда там, выгоним для ее же блага. А мне все равно надо проверить одну ссылку.

Гарриет, смеясь, последовала за деканом.

– Порой мне кажется, – заметила мисс Мартин, – что мисс Шоу внушала бы больше доверия своим студенткам, если бы не столь настойчиво лезла к ним в душу. Она хочет всем нравиться – по-моему, напрасно. Люби студентов и оставь их в покое – вот мой девиз. Будешь навязчивой – робкие еще больше закроются, а эгоистичные, напротив, станут нарочно нести чушь, чтоб привлечь внимание. С другой стороны, у каждого преподавателя свой подход…

Она распахнула дверь библиотеки, остановилась в пролете между стеллажами проверить цитату, а затем направилась в середину зала. Там, за столом, обложившись справочниками, сидела худенькая светловолосая девушка.

– Вы до сих пор занимаетесь, мисс Ньюланд? – спросила декан. – И так и не поужинали?

– Я потом поужинаю, мисс Мартин. Было очень жарко, а мне нужно дописать работу по языкознанию.

Вид у девушки был тревожный и напряженный. Она откинула со лба влажную прядь волос. Белки глаз у нее были как у загнанной лошади.

– Не валяйте дурака, – велела декан. – Перед экзаменами просто глупо не разгибаясь сидеть за книжками. Если вы не бросите эту манеру, придется насильно отправить вас отдыхать – и неделю никакой учебы. У вас голова не болит? Ведь видно, что болит.

– Не очень сильно, мисс Мартин.

– Ради всего святого, – сказала декан, – бросьте вы этого несчастного Дюканжа, или Мейера-Любке, или кого там еще и ступайте отдыхать. Я этих кандидатов на степень стадами гоняю на реку, – добавила она, обращаясь к Гарриет. – Вот были бы все как мисс Кампердаун – вы ее уже не застали. Испытывала нервы мисс Пайк: весь триместр перед выпускными экзаменами провела на реке и на теннисном корте, а в итоге получила Первую степень по классической филологии.

Мисс Ньюланд, казалось, только больше встревожилась.

– Мне трудно думать, – призналась она, – все забываю, не могу сосредоточиться.

– Еще бы, – заявила декан. – Это потому, что вы так надрываетесь. Вы это бросьте. Сейчас же вставайте, ступайте есть, а потом как хотите – почитайте хорошую книжку или поиграйте с кем-нибудь в теннис.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, мисс Мартин. Я лучше закончу работу. Есть я не хочу, а теннис не люблю. Прошу вас, не надо обо мне беспокоиться! – В ее голосе послышались истерические нотки.

– Как скажете, – ответила декан. – Успокойтесь, я вас не неволю. Но будьте благоразумны.

– Хорошо, мисс Мартин. Правда. Я только допишу эту работу. Мне неспокойно, пока она не закончена. А потом поем и лягу спать. Обещаю вам.

– Вот и умница, – заключила декан и вышла из библиотеки. Затем обратилась к Гарриет: – Не люблю я, когда они себя доводят. Ну что, каковы шансы вашей лошадки?

– Невелики, – отозвалась Гарриет. – И да, я ее знаю. Видела прежде – на Модлин-тауэр.

– Что? – переспросила декан. – О боже!

В первые две недели триместра Гарриет почти не видела лорда Сент-Джорджа. С руки у него сняли повязку, но рука пока плохо слушалась, спортом заниматься он не мог и, когда они наконец увиделись, объявил Гарриет, что работает. Дело с телеграфным столбом и страховкой было улажено, родительского гнева удалось избежать. Несомненно, “дядя Питер” мог бы кое-что сказать по этому поводу, но, несмотря на свою язвительность, дядя Питер был надежен как скала. Гарриет решила поощрить академические занятия юного джентльмена и отклонила приглашение отужинать с ним и “познакомиться с предками”. Ей не слишком хотелось встречаться с Денверами, и до сих пор знакомства удавалось избегать.

Мистер Помфрет был вежлив и внимателен. Вместе с мистером Роджерсом они сводили Гарриет на реку, взяв в компанию и мисс Каттермол. Все прекрасно себя вели, чудесно отдохнули и не упоминали о прошлом. Гарриет осталась весьма довольна мисс Каттермол: та явно решила выбраться из трясины и уже получила от мисс Гильярд обнадеживающий отзыв. Еще мистер Помфрет приглашал Гарриет с ним пообедать и сыграть в теннис: в первом случае она честно сказала, что уже приглашена, во втором несколько менее честно объяснила, что не играла уже сто лет, не в форме и вообще не увлекается теннисом. В конце концов, надо же когда-то и работать (исследование о Ле Фаню, “Меж ветром и водой” и “Просодия английского стиха” – уже немало). Нельзя тратить все время на студентов. Тем не менее в тот самый вечер, когда ее познакомили с мисс Ньюланд, Гарриет случайно встретила и мистера Помфрета. Она навещала выпускницу Шрусбери, которая теперь работала в Сомервиле, и когда на обратном пути, почти в полночь, шла по Сент-Джайлс, вдруг заметила компанию молодых людей в вечерних костюмах, столпившихся около одного из деревьев, украшающих улицу. Ей стало любопытно – она подошла поближе. Улица была почти пуста, если не считать нескольких машин. Верхние ветки ходили ходуном, а из разговоров тех, кто собрался под деревом, Гарриет поняла, в чем дело: мистер такой-то поспорил, что залезет на каждое дерево Сент-Джайлс и никакой проктор ему не помеха. Впрочем, было сомнительно, что в таком публичном месте и при таком обилии деревьев пари удастся выиграть. Гарриет собралась уже перейти улицу и двинуться в сторону “Ягненка и флага”[177]177
  “Ягненок и флаг” – известный оксфордский паб на улице Сент-Джайлс. Есть сведения, что Томас Гарди писал там “Джуда незаметного”. Там же нередко встречались члены литературного кружка “инклингов”, к которому принадлежали Дж. Р. Р. Толкиен и К. С. Льюис. Паб принадлежит колледжу Сент-Джонс, и из его прибыли финансируются аспирантские стипендии по гуманитарным дисциплинам.


[Закрыть], как примчался еще один юноша, прежде стоявший на дозоре. Задыхаясь, он объявил, что проктор уже на углу Брод-стрит. Спорщик поспешно слез с дерева, и вся компания бросилась врассыпную: кто мимо Гарриет, кто в переулки, а самые храбрые – к небольшому огражденному участку, известному как Загон, на котором (поскольку он принадлежал не городу, а колледжу Сент-Джонс) можно было всласть поиграть в догонялки с проктором[178]178
  Проктор и бульдоги не имеют юрисдикции на территории колледжей.


[Закрыть]. Один из бегущих поравнялся с Гарриет и вдруг затормозил.

– Это вы! – взволнованно воскликнул мистер Помфрет.

– Снова я, – ответила Гарриет. – А вы что, всегда бродите по ночам без мантии?

– Почти всегда, – признался мистер Помфрет, приноравливаясь к ее шагу. – Забавно, что вы меня все время ловите. Как удачно вышло, а? В этом триместре вы, кажется, меня избегаете. Но почему?

– Вовсе нет, – сказала Гарриет, – просто я была занята.

– Нет, избегаете. Я-то вижу. Хотя, конечно, смешно было бы ожидать, что я могу быть вам интересен. Наверное, вы даже не вспоминаете обо мне. Должно быть, вы меня презираете.

– Не говорите глупостей, мистер Помфрет. Ничего подобного. Вы мне очень нравитесь, но…

– Правда? Тогда почему вы не хотите меня видеть? Послушайте, нам обязательно надо встретиться. Мне нужно вам кое-что сказать. Когда можно с вами поговорить?

– О чем? – Гарриет вдруг охватило дурное предчувствие.

– Как о чем? Не мучьте меня так. Послушайте, Гарриет… Нет, вы послушайте. Дорогая моя, милая Гарриет…

– Мистер Помфрет, пожалуйста…

Но мистера Помфрета было уже не остановить. Его обожание не знало границ – и Гарриет ничего не оставалось, как замереть под каштаном у “Флага и ягненка” и выслушать самое пылкое признание в любви, какое двадцатилетний джентльмен когда-либо делал леди значительно старше и опытней его самого.

– Мне ужасно жаль, мистер Помфрет. Я понятия не имела… Но поймите, это же невозможно. Я старше вас лет на десять. К тому же…

– Да разве это важно? – Решительным, хоть и неуклюжим жестом мистер Помфрет отмел аргумент про возраст и вновь зашелся в припадке красноречия.

Гарриет сердилась и на него, и на себя, но ничего не могла поделать. Он любит ее, просто боготворит, он так несчастен, не учится, не развлекается – все думает о ней. Если она откажет, он этого не вынесет, не знает даже, что с собой сделает, не может быть, чтобы она ничего не видела, ничего не замечала… Он готов защитить ее от всего мира…

Мистер Помфрет был шести футов росту и весьма крепкого сложения.

– Прошу вас, не надо, – проговорила Гарриет, чувствуя себя так, словно бы командовала “Цезарь, фу!” чужой и весьма непослушной овчарке. – Прошу вас. Не надо. Нельзя же… – Вдруг тон ее переменился. – Не валяйте дурака! Вон идет проктор.

Мистер Помфрет в ужасе бросился было наутек. Но из-под арки рысью выскочили прокторские бульдоги[179]179
  В Оксфорде и Кембридже бульдог – представитель университетской полиции. Бульдоги подчиняются проктору и нередко сопровождают его во время ночных обходов.


[Закрыть], взбудораженные после охоты за древолазами и жаждущие крови. Завидев юного джентльмена, который не только разгуливал без мантии после наступления темноты, но и заключил в объятия существо женского пола (mulier vel meretrix, cuius consortio Christianis prorsus interdictum est[180]180
  Жену или любовницу, связь с коей для христиан запретна (лат.).


[Закрыть]), они радостно бросились на свою законную добычу.

– Черт! – выпалил мистер Помфрет. – Послушайте…

– Проктор желает говорить с вами, сэр, – сурово произнес бульдог.

Гарриет раздумывала, не тактичней ли будет удалиться, предоставив мистера Помфрета его участи. Но тут явился проктор: он был уже в нескольких ярдах от них и спрашивал имя и колледж виновного. Ничего не оставалось, как принять вызов.

– Погодите, господин проктор, – проговорила она, ради мистера Помфрета силясь подавить приступ мятежного хохота. – Этот джентльмен со мной, и вы… О, добрый вечер, мистер Дженкин!

Это и впрямь был добродушный помощник проктора. Он воззрился на Гарриет, ему явно было неловко.

– Послушайте, – некстати встрял мистер Помфрет, по-джентльменски порываясь все объяснить, – это я виноват. Я боюсь, что докучал мисс Вэйн. Она… я…

– Вы не можете применить к нему прокторские меры, – убежденно сказала Гарриет.

– Получается, что нет, – ответил мистер Дженкин. – Ведь вы старший член колледжа? – Он помахал бульдогам, чтобы те отпустили добычу. – Прошу прощения, – добавил он суховато.

– Ничего страшного, – сказала Гарриет. – Какая чудесная ночь. Хорошо вы поохотились на Сент-Джайлс?

– Два нарушителя завтра же предстанут перед деканами своих колледжей. – Помощник проктора заметно повеселел. – Здесь, кстати, никто не проходил?

– Только мы, – сказала Гарриет, – и можем вас заверить, по деревьям мы не лазили.

Проклятая привычка к цитатам чуть не заставила ее добавить “разве что в саду Гесперид”[181]181
  “Любовь есть Геркулес, который и поныне / Взбирается на дерево в саду / Прекрасных Гесперид”. В. Шекспир. “Бесплодные усилия любви”, акт IV, сцена 3. Цит. по: Г. К. Честертон. “Жив-человек”. Перевод с англ. К. Чуковского.


[Закрыть], но она пощадила чувства мистера Помфрета и сдержалась.

– Конечно нет. – Мистер Дженкин нервно потеребил белые ленты, спускавшиеся с ворота, и, словно защищаясь, завернулся в свою мантию с бархатными вставками. – Ну, пойду ловить тех, кто лазил.

– Доброй ночи, – сказала Гарриет.

– Доброй ночи, – ответил мистер Дженкин, учтиво приподняв шапочку. Затем резко повернулся к мистеру Помфрету: – Доброй ночи, сэр.

И решительно зашагал между столбов к Музеум-роуд, длинные широкие рукава колыхались в такт ходьбе. Гарриет и мистер Помфрет застыли в гробовом молчании – в таком молчании, после которого любое слово звучит как набат. Казалось, совершенно невозможно ни обсуждать произошедшее, ни продолжать прерванный разговор. Но, придя к молчаливому согласию, они развернулись к помощнику проктора спиной и двинулись обратно по Сент-Джайлс. Только когда они свернули налево и шли сквозь опустевший Загон, к мистеру Помфрету вернулся дар речи.

– Вот и выставил себя ослом, – горько промолвил он.

– Очень жаль, что так вышло, – отозвалась Гарриет. – И все равно я выглядела еще глупее. Я вообще чуть не сбежала. Но все хорошо, что хорошо кончается. Помощник проктора – человек порядочный и вряд ли станет придавать этому значение.

Она вспомнила, в очередной раз подавив смешок, что про старших членов колледжей непочтительно говорят “девчатничать”. Интересно, а если член колледжа – женщина, скажут “мальчишничать”? Употребит ли это слово мистер Дженкин у себя в профессорской? Ее это не слишком беспокоило – пусть себе развлекается. В свои годы она уже знала: кинув камень в репутацию, вызовешь лишь мимолетную рябь в безмерном океане времени. Однако мистеру Помфрету мимолетная рябь казалась штормом. Он все дулся и бормотал что-то про “посмешище”.

– Пожалуйста, не волнуйтесь вы так, – сказала Гарриет. – Это совершенно не страшно. Меня это нисколько не задело.

– Разумеется, – отрезал мистер Помфрет. – Вы же не принимаете меня всерьез. Обращаетесь со мной как с ребенком.

– Вовсе нет. Я вам очень благодарна. Ваши слова для меня – большая честь. Но право же, я никак не могу согласиться.

– Ладно, не стоит беспокойства, – сердито оборвал ее мистер Помфрет.

Как это грустно, подумала Гарриет. Быть отвергнутым в самых искренних чувствах – и так немалое испытание для юноши, но выставить эти чувства на посмешище – вдвойне невыносимо. Гарриет решила, что надо хоть как-то восстановить самоуважение молодого джентльмена.

– Послушайте, мистер Помфрет. Скорее всего, я вообще никогда не выйду замуж. Поверьте, вы тут ни при чем. Мы с вами были добрыми друзьями. Разве…

В ответ на эти банальности мистер Помфрет грустно фыркнул:

– Полагаю, у вас есть другой?

– Какое право вы имеете об этом спрашивать?

– Разумеется, никакого, – обиделся мистер Помфрет. – Я вообще не имею никаких прав. Простите, что сделал вам предложение. И за эту сцену перед лицом проктора – да вообще за то, что я на свет уродился. Вот правда же, очень жаль.

Очевидно, единственным бальзамом, который мог бы смягчить уязвленное самолюбие мистера Помфрета, было бы признание, что у него и в самом деле есть соперник. Но к подобному признанию Гарриет не была готова, а кроме того, и соперник дела не менял: сама мысль о браке с мистером Помфретом казалась чудовищной нелепостью. Гарриет умоляла его “быть благоразумным”, но он продолжал дуться – и впрямь никакие слова не смягчили бы комизма ситуации. Чем не фарс: клянешься защитить даму от всего мира, а в итоге она сама спасает тебя от праведного гнева проктора.

Им было по пути. В угрюмом молчании шли они по мостовой, мимо уродливого фасада Бэйлиола, мимо высоких железных ворот Тринити-колледжа, мимо четырнадцатикратной улыбки цезарей[182]182
  Цезари, или “головы императоров”, – бородатые головы, украшающие ограду Театра Шелдона.


[Закрыть] и громоздкой арки Кларендона. Наконец они подошли к перекрестку Катте-стрит и Холивелла.

– Если вы не против, здесь я сверну, – сказал мистер Помфрет. – Вот-вот пробьет полночь.

– Конечно. Не беспокойтесь обо мне. Доброй ночи. И еще раз спасибо.

– Доброй ночи.

И под бой часов мистер Помфрет побежал по направлению к Квинсу.

Гарриет же двинулась вниз по Холивеллу. Теперь можно было не сдерживать смех – она и не сдерживала. Она не опасалась, что нанесла мистеру Помфрету слишком глубокую рану: судя по тому, как он злился, пострадало лишь его самолюбие. И был в этом происшествии столь отчетливый привкус комизма, что его не могли заглушить ни сострадание, ни великодушие. Жаль только, что этим нельзя было ни с кем поделиться – наслаждаться весельем приходилось в одиночку. Воображения не хватало представить, кем ее теперь считает мистер Дженкин. Совратительницей малолетних? Сексуальной маньячкой? Просто разочарованной женщиной, что жадно ловит ускользающий шанс? Или кем? Чем больше она думала о том, какую роль сыграла в этой сцене, тем забавней все это казалось. Что она скажет мистеру Дженкину, если им доведется снова встретиться?

Гарриет диву давалась, насколько наивное признание мистера Помфрета подняло ей настроение. По логике вещей ей следовало устыдиться. В глубине души она могла бы себя укорить – что не заметила чувств мистера Помфрета, внушила ему ложные надежды. Но почему так вышло? Наверное, просто потому, что сама возможность такого поворота событий никогда не приходила ей в голову. Она принимала как должное, что уже неспособна понравиться мужчине – кроме Питера Уимзи, но у того весьма эксцентричные вкусы. Да и для Питера она – лишь плод фантазии, зеркало, в котором он созерцает величие собственной души. Но страсть Реджи Помфрета, сколь угодно нелепая, была совершенно искренней – он-то точно не король Кофетуа[183]183
  Согласно легенде, Кофетуа, король Африки, отказывался жениться, пока не встретил прекрасную нищенку, которую и сделал королевой. История упоминается в “Бесплодных усилиях любви” В. Шекспира, вдохновила Э. Берн-Джонса на картину “Король Кофетуа и нищенка”. Сюжет ее также лежит в основе стихотворения А. Теннисона “Нищенка”.


[Закрыть], ему не надо быть благодарной, мол, удостоил своего внимания. Эта мысль, как ни крути, грела душу. Как бы громко мы ни твердили о своем ничтожестве, вряд ли нас обидит чье-то искреннее несогласие.

В таком вот нераскаянном расположении духа Гарриет оказалась у колледжа и вошла через ректорскую калитку. В доме ректора горел свет, а у калитки кто-то стоял. Когда Гарриет подошла поближе, послышался голос декана:

– Это вы, мисс Вэйн? Доктор Баринг хочет вас видеть.

– Что случилось?

Декан взяла Гарриет под руку.

– Ньюланд ушла и не вернулась. Вы ее не видели?

– Нет, я была в Сомервиле. Но еще только начало первого. Наверное, она придет позже. Или вы думаете…

– Мы не знаем, что и думать. Ньюланд никогда не отлучалась без разрешения. И мы кое-что нашли.

Она провела Гарриет в ректорскую гостиную. Доктор Баринг сидела за письменным столом, красивое лицо ее было по-судейски сурово. Напротив ректора, засунув руки в карманы халата, стояла мисс Хейдок, сердитая и возбужденная. На кушетке в углу понуро притулилась плачущая мисс Шоу, на заднем плане беспокойно маячила староста, мисс Милбэнкс, – она глядела одновременно вызывающе и испуганно. Когда Гарриет с деканом вошли в комнату, все с надеждой обернулись к двери – и тотчас снова отвели глаза.

– Мисс Вэйн, – сказала ректор, – декан говорит, что в Майское утро вы видели мисс Ньюланд на башне Модлин-колледжа и она вела себя странно. Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?

Гарриет еще раз повторила свой рассказ.

– Мне жаль, – добавила она, – что тогда я не спросила ее имя, но я не узнала в ней нашу студентку. Если честно, я вообще ее не замечала – только вчера мисс Мартин обратила на нее мое внимание.

– Неудивительно, – сказала декан. – Она очень тихая, застенчивая, редко появляется в трапезной или где бы то ни было. Скорее всего, сидит в Радклиф-Камере дни напролет. Конечно, когда вы рассказали мне про тот случай на башне, я поняла, что за Ньюланд нужно присматривать. Я все пересказала доктору Баринг и мисс Шоу и порасспрашивала мисс Милбэнкс: не замечал ли третий курс, может, у мисс Ньюланд что-то случилось.

– Ну почему, – воскликнула мисс Шоу, – почему же она не пришла ко мне?! Я всегда говорю студенткам, что они могут все мне рассказывать. Я столько ее расспрашивала. Думала, она ко мне и правда привязана.

И мисс Шоу в отчаянии высморкалась в промокший платок.

– Я-то видела, что что-то неладно, – прямо сказала мисс Хейдок. – Только не знала, что именно. А чем больше расспрашиваешь, тем меньше она скажет – я особо и не старалась.

– А друзей у нее нет? – спросила Гарриет.

– Я так хотела быть ей другом, – снова запричитала мисс Шоу.

– Нет, друзей у нее нет, – сказала мисс Хейдок.

– Очень замкнутая девочка, – сказала декан. – Ее не разговоришь. Я бы точно не смогла.

– Расскажите все же, что случилось, – попросила Гарриет.

Ректор начала было отвечать, но ее бесцеремонно перебила мисс Хейдок:

– Когда мисс Мартин поговорила с мисс Милбэнкс, мисс Милбэнкс пришла ко мне и сказала, что вряд ли мы что-то можем сделать.

– Я же ее почти не знаю… – вставила мисс Милбэнкс.

– И я не знаю, – продолжила мисс Хейдок. – Но я подумала: надо что-то предпринять. Сегодня днем сводила ее на реку. Она сначала отказалась, мол, ей надо заниматься, но я велела ей не валять дурака – так и надорваться недолго. Мы проплыли на плоскодонке до Омутов, а потом выпили чаю в парке. И вроде бы все было в порядке. Потом мы вернулись, и я уговорила ее пойти на ужин. А потом она сказала, что собирается поработать в Радклиф-Камере. У меня были планы на вечер, и я не могла пойти с ней. К тому же это выглядело бы глупо – что я целый день хожу за ней хвостом. Но я сказала мисс Милбэнкс, что хорошо бы кто-нибудь принял вахту.

– Ну я и приняла. – В голосе мисс Милбэнкс звучало напряжение. – Пошла заниматься в библиотеку и села так, чтобы ее видеть. В полдесятого она еще работала. А в десять я сама собралась уходить, и ее уже не было.

– И вы не заметили, как она вышла?

– Нет. Я читала. Потихоньку ускользнула, наверное. Мне, конечно, жаль, но как тут углядишь? У меня у самой экзамены на степень. Глаз с нее не спускать – это, конечно, хорошо, но, в конце концов, я же ей не нянька…

Гарриет отметила про себя, что от былой самоуверенности мисс Милбэнкс не осталось и следа. Она оправдывалась неуклюже и сердито, как провинившаяся школьница.

– На обратном пути, – продолжала ректор, – мисс Милбэнкс…

– Но что-нибудь вы уже сделали? – перебила Гарриет. Это академически неторопливое повествование действовало ей на нервы. – Наверное, спросили, не видели ли ее на галерее в Радклиф-Камере?

– Да, позже я сама об этом подумала, – отвечала ректор, – и предложила проверить галерею. Насколько я понимаю, поиски не дали результата. Как бы то ни было, последующие…

– А на реке искали?

– Я к этому и перехожу. Лучше я изложу факты в хронологическом порядке. Могу только вас заверить, что времени мы не теряли.

– Да, конечно, ректор.

– На обратном пути, – педантично продолжила ректор, – мисс Милбэнкс рассказала о случившемся мисс Хейдок, и они удостоверились, что мисс Ньюланд нет в колледже. После они, как и следовало, доложили обо всем декану, которая, в свою очередь, дала указание Паджетту позвонить, как только мисс Ньюланд вернется. В четверть двенадцатого ее еще не было – о чем и сообщил нам Паджетт. При этом он упомянул, что и сам беспокоится о мисс Ньюланд. По его словам, последние дни она много ходила одна и вид у нее был нервный и напряженный.

– Этот Паджетт видит всех насквозь, – сказала декан. – Не удивлюсь, если он знает о студентках больше нашего.

– До сегодняшнего вечера я тоже думала, что близко знаю своих студенток, – простонала мисс Шоу.

– Кроме того, по словам Паджетта, в привратницкую приходили анонимные письма для мисс Ньюланд.