Читать книгу "Возвращение в Оксфорд"
Автор книги: Дороти Сэйерс
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: 12+
сообщить о неприемлемом содержимом
– Что Энни делала в привратницкой в этот час?
– Она как раз вернулась, мисс, ее полдня в колледже не было. Ну и осталась посидеть с миссис Паджетт.
– Правда? Но вы же ничего ей не сказали, Паджетт? Она очень не любит мисс Гильярд и, по-моему, по характеру интриганка.
– Я никому ничего не сказал, даже миссис Паджетт, мисс, и никто не мог меня подслушать, потому что, когда я не нашел мисс Лидгейт и мисс Эдвардс и вы начали мне все рассказывать, мисс, я закрыл двери в гостиную. А потом просто заглянул в комнату и говорю миссис Паджетт: “Посмотри, пожалуйста, за входом, а я, говорю, пойду отдам письмо Маллинзу”. Так что, мисс, сами видите – самая что ни на есть конфиденциальность.
– Конфиденциальность нам понадобится и впредь, Паджетт. Может, конечно, это все мои нелепые фантазии. Вызов, несомненно, был ложным, но нет никаких доказательств, что у звонившего был злой умысел. Еще кто-нибудь приходил между 10.40 и одиннадцатью?
– Это надо спросить у миссис Паджетт, мисс. Я дам вам список имен. А если хотите, пойдемте сейчас в привратницкую…
– Не стоит. Утром дайте мне, пожалуйста, список.
Затем Гарриет отыскала мисс Эдвардс, на чьи сдержанность и здравомыслие можно было положиться, и рассказала ей всю историю с самого начала.
– Понимаете, – заключила Гарриет, – если бы в колледже и в самом деле что-то случилось, она могла бы звонить, чтобы обеспечить кому-то алиби – хотя я все равно не понимаю, каким образом. Иначе зачем кому-то понадобилось, чтобы я вернулась в одиннадцать? Как я понимаю, если беспорядки должны были начаться в это время, она могла устроить так, чтобы я видела ее в каком-то другом месте? Но только зачем кому-то использовать меня как свидетеля?
– Да, и зачем говорить, что в колледже неприятности, когда ничего еще не случилось? И потом, если вы были нужны в качестве свидетеля – чем им помешало, что с вами была ректор?
– Конечно, – сказала Гарриет, – меня могли специально вызвать на место преступления, а потом обвинить в том, что я и устраиваю беспорядки.
– Это глупо. Все в колледже прекрасно знают, что вы не полтергейст.
– Стало быть, остается моя первоначальная догадка. На меня хотели напасть. Но только почему не напасть на меня в полночь – да когда угодно? Почему именно в одиннадцать?
– Может, в одиннадцать должно было произойти что-нибудь такое, что обеспечило бы злоумышленнице алиби?
– Но все равно никто не мог точно рассчитать, за какое время я дойду из Сомервиля до Шрусбери. Если только у ворот меня не ждала бомба или что-нибудь в этом роде – что взорвалось бы, как только я открыла бы калитку. Но и бомба тоже могла сработать в другое время.
– Но если алиби было нужно на одиннадцать…
– Тогда почему бомба не взорвалась? Хотя, если честно, ни в какую бомбу я просто не верю.
– И я не верю, – призналась мисс Эдвардс. – Это все отвлеченные рассуждения. Как я понимаю, Паджетт не заметил ничего подозрительного?
– Только мисс Гильярд, – беззаботно отозвалась Гарриет. – На скамейке в профессорском саду.
– О!
– Но она правда иногда гуляет по вечерам, я и раньше видела. Наверное, она и спугнула… это самое.
– Наверное, – согласилась мисс Эдвардс. – Кстати сказать, ваш высокородный друг удивительным образом заставил ее отбросить предрассудки. Я не о том, что приветствовал вас во дворе, а о том, что приходил к ужину.
– Не стоит напускать такой таинственности, – улыбнулась Гарриет. – Думаю, все дело в том, что он знает одного человека в Италии, у которого есть библиотека.
– Так она нам и сказала, – отозвалась мисс Эдвардс.
Тут Гарриет сообразила, что о тьюторе по истории в последние дни немало судачат.
– Сама я, – продолжала мисс Эдвардс, – пообещала дать ему почитать работу о группах крови, но он пока ее не просил. Представляет интерес, правда?
– Для биолога?
Мисс Эдвардс рассмеялась:
– Ну да. Как представитель хорошей породы. Жертва имбридинга, но умный, нервный. Только я не о том.
– Тогда для женщины?
Мисс Эдвардс посмотрела на Гарриет честным, прямым взглядом:
– Да. Думаю, что для многих женщин.
Гарриет не повела бровью.
– Я про это ничего не знаю.
– Ну да, – сказала мисс Эдвардс, – вы, наверное, пишете больше про факты, а не про всякую психологию.
Гарриет поспешила согласиться с этим утверждением.
– Ладно, не важно, – сказала мисс Эдвардс и довольно сухо с ней попрощалась.
Что же такое творится, гадала Гарриет. Как ни странно, она никогда раньше не задумывалась, что другие женщины думают о Питере или что сам Питер думает о других женщинах. Быть может, это говорило о ее доверии к нему, быть может, о безразличии, но, если подумать, он ведь эталон завидного жениха.
Войдя в комнату, она первым делом достала из сумки записку и уничтожила ее, не перечитывая. При одном воспоминании она залилась краской. Неудавшаяся героическая поэма – всегда отменный фарс.
Четверг запомнился всем прежде всего яростной, долгой и совершенно неожиданной ссорой между мисс Гильярд и мисс Чилперик. Дело было после ужина в профессорском саду. Как все началось, никто не запомнил. Кто-то перемешал книжки и бумаги на столе в библиотеке, в результате чего одна претендентка на степень по истории пришла на занятие без некоторых записей. Мисс Гильярд, у которой и так было плохое настроение, восприняла это как личную обиду, весь ужин дулась и в конце концов – как только ушла ректор – разразилась потоком негодования.
– Не понимаю, почему от чужой безалаберности всегда страдают мои студенты, – заявила она.
Мисс Берроуз заметила, что, по ее мнению, они страдают не больше остальных. Мисс Гильярд пришла в ярость и принялась перечислять все несчастья студенток-историков за последние три семестра, заключив, что все это похоже на умышленную травлю.
– А если учесть, – продолжала она, – что больше всего студенток сдают историю, это важнейший предмет…
Тут мисс Чилперик вежливо заметила, что в этом году больше всего студенток сдают выпускные экзамены по английской словесности.
– Так и знала, что вы это скажете, – отрезала мисс Гильярд. – Ну да, в этом году на пару человек больше – подчеркиваю, всего на пару человек, и понятия не имею, зачем им лишний тьютор, мне-то приходится справляться в одиночку…
Тут и разразилась ссора. Мисс Гильярд, уже не сдерживаясь, перешла на личности, обвинив мисс Чилперик в дерзости, высокомерии, недобросовестности, некомпетентности и стремлении привлечь к себе внимание. Дикость всех этих упреков попросту ошарашила бедную мисс Чилперик. Строго говоря, никто вообще не понимал, что происходит, – кроме разве что мисс Эдвардс, которая сидела, усмехаясь, и вязала себе джемпер из шелковой пряжи. Вскоре шквал критики обрушился уже на жениха мисс Чилперик – его академические достижения мисс Гильярд разнесла в пух и прах.
Мисс Чилперик поднялась, дрожа от возмущения.
– Вы не в себе, мисс Гильярд, – сказала она. – Мне все равно, что вы говорите обо мне, но я не позволю вам оскорблять Джейкоба Пепперкорна. – Она запнулась, пытаясь выговорить фамилию жениха. (Мисс Гильярд злобно ухмыльнулась.) – Мистер Пепперкорн – превосходный ученый, – продолжала мисс Чилперик, грозная, как разгневанный ягненок, – и я не позволю…
– Рада от вас это слышать, – произнесла мисс Гильярд. – Я б на вашем месте им и довольствовалась.
– Я вас не понимаю! – вскричала мисс Чилперик.
– Пускай мисс Вэйн вам объяснит.
И мисс Гильярд удалилась.
– Господи! – воскликнула мисс Чилперик, обернувшись к Гарриет. – Что она имела в виду?
– Понятия не имею, – ответила Гарриет.
– Я тоже, но кое о чем догадываюсь, – сказала мисс Эдвардс. – Знаете, если принести динамит на пороховой завод, то ждите взрыва. – Пока Гарриет пыталась вспомнить, о чем напоминает ей это сравнение, мисс Эдвардс продолжала: – Если в ближайшие несколько дней кто-нибудь не обнаружит причину всех этих беспорядков, ждите убийства. Уже сейчас мы на ножах – а что же будет к концу триместра? Надо было сразу звать полицию – если б я тогда была в колледже, я бы настояла. Нам бы тут не помешал тупой благонамеренный сержант – хоть для разнообразия.
С этими словами она тоже удалилась, а оставшиеся недоуменно уставились друг на друга.
Глава XIX
Гарриет оказалась совершенно права в своих догадках об Уилфриде. Четыре дня подряд она то и дело садилась его изменять и очеловечивать и наконец, проведя за этим занятием крайне неплодотворное утро, пришла к неутешительному выводу: всю книгу придется переписать заново. Уилфрид с его муками и человечностью теперь зиял кровавой раной на фоне плоских и пустых персонажей. Более того, устранив из действий своего героя психологически неправдоподобные мотивы, Гарриет обнаружила, что от сюжета отломился солидный ломоть – и сквозь образовавшуюся дыру уже виднелись хитросплетения новой, сложной и захватывающей, интриги. Пока же Гарриет бесцельно смотрела на витрину антикварной лавки. Уилфрид становился все больше похож на так полюбившиеся ей шахматные фигурки. Заглянешь к нему внутрь – а там чувства, мастерски сделанный резной шарик, покрутишь шарик в руках, а под ним – еще один, а там и третий.
Позади стола, на котором стояли шахматы, располагался яковианский буфет из черного дуба, и гладкая полированная поверхность вдруг смутно отразила знакомые черты – будто “призрак Пеппера”[262]262
Так называется техника создания оптических эффектов, получившая широкое распространение в середине XIX века благодаря Джону Генри Пепперу. С помощью специальных линз Пеппер создавал иллюзию, будто предметы исчезают, кажутся прозрачными, просвечивают один через другой.
[Закрыть].
– Что там такое? – поинтересовался Питер, заглядывая ей через плечо. – Пивные кружки в виде головы? Оловянные горшки? Или этот странный комод с вычурными ручками?
– Шахматы, – ответила Гарриет. – Они меня покорили. Сама не знаю почему. Я все равно не играю. Но знаете, это как наваждение.
– Хотя причин к тому не видит разум, мы зову сердца уступаем разом[263]263
Кристофер Марло, “Геро и Леандр”.Мы чувству не вольны отдать приказ.Судьба сама решает все за нас.Где нам два человека незнакомы, —Предпочитаем тотчас одного мы.Где есть два схожих слитка золотых,Нам все-таки милей один из них.Хотя причин к тому не видит разум,Мы зову сердца уступаем разом.Любовь и размышленье не дружны;Лишь те, чья страсть внезапна, – влюблены.Перевод с англ. Ю. Корнеева.
[Закрыть]. Если что-то вами завладело – это достаточный повод завладеть им.
– Интересно, сколько за них хотят?
– Если это не позднейшая подделка и здесь полный комплект, то от сорока до восьмидесяти фунтов.
– Слишком дорого. Вы давно приехали?
– Прямо перед ланчем. Как раз шел к вам. Но вы куда-то идете?
– Нет, просто гуляю. Как вы, раскопали что-нибудь полезное?
– Прочесал всю страну, чтобы добыть сведения о человеке по имени Артур Робинсон. Вам это имя что-нибудь говорит?
– Ничего.
– Мне тоже. Потому я мог подойти к исследованию без всяких предрассудков. Что нового в колледже?
– Вчера произошло странное событие. Только я так и не поняла, что это было.
– Давайте прокатимся по окрестностям, и вы все мне расскажете. Я на машине, и сегодня чудесный день.
Обернувшись, Гарриет увидела, что у тротуара припаркован “даймлер”.
– С удовольствием.
– Проползем чуть-чуть по улицам и выпьем где-нибудь чаю, – предложил он, помогая ей сесть.
– Какая оригинальная мысль, Питер!
– Правда? – Они медленно ехали по многолюдной Хай-стрит. – В самом слове “чай” есть что-то гипнотическое. Я приглашаю вас насладиться красотами английской глубинки, поведать мне о ваших приключениях и послушать про мои, обсудить план, от которого зависят спокойствие и доброе имя двух сотен человек, прошу почтить меня своим присутствием и продлить иллюзию рая, а говорю об этом так, будто все, что нам нужно, – это немного кипятка да тарелка синтетических сладостей из “Старой доброй тюдоровской чайной”.
– А если мы проползаем до открытия деревенского паба, – практично заметила Гарриет, – то сможем выпить там пива с хлебом и сыром.
– Это мысль.
На это Гарриет не нашлась что ответить и только внимательно разглядывала его руки, легко лежащие на руле. Они проехали Лонг-Марстон и двигались теперь по направлению к Марстону и Элсфилду. Вскоре Питер свернул на боковую улочку и остановился.
– Довольно в одиночку бороздить моря безбрежной Мысли[265]265
Уильям Вордсворт, “Прелюдия”.
[Закрыть]. Кто начнет, вы или я?
– Кто такой Артур Робинсон?
– Это тот самый джентльмен, что так странно себя повел, когда писал диссертацию. Он получил степень магистра искусств в Университете Йорка, работал тьютором в разных местах, выдвинул свою кандидатуру на должность профессора современной истории в том же самом Йоркском университете и пал жертвой превосходной памяти и выдающихся детективных способностей вашей мисс де Вайн, которая в то время возглавляла Флэмборо-колледж и входила в состав экзаменационной комиссии. Это был красивый светловолосый мужчина, в то время лет тридцати пяти, приятный в общении и любимый коллегами, хотя его социальный статус несколько подпортил неравный брак с дочкой квартирной хозяйки. После того печального случая с диссертацией он исчез, и больше о нем в академических кругах ничего не слышали. В то время у него была дочь двух лет, и жена ждала второго ребенка. Я ухитрился разыскать его прежнего друга, и тот сказал, что после катастрофы Робинсон как в воду канул – похоже, он уехал за границу и сменил фамилию. Друг отправил меня к некоему Симпсону из Ноттингема. Я пошел по следу, но обнаружил, что Симпсон, к моему большому неудобству, умер год назад. Тогда я вернулся в Лондон и послал сотрудниц мисс Климпсон на поиски друзей и коллег мистера Артура Робинсона, а также в Сомерсет-Хаус[266]266
В Сомерсет-Хаусе, неоклассическом здании XVIII века, на момент действия романа располагалось несколько государственных учреждений, в частности отдел регистрации актов гражданского состояния. В наши дни значительную часть здания занимают музеи.
[Закрыть], рыться в сводках рождений и смертей. Вот и все, что я успел за два дня напряженной работы, – кроме того, разумеется, что почтительно передал рукопись вашему секретарю.
– Большое спасибо. Значит, Артур Робинсон. Вы думаете, он имеет какое-то отношение к нашему делу?
– Конечно, связь здесь весьма опосредованная. И все же не стоит забывать, что до приезда мисс де Вайн никаких беспорядков в колледже не было и что единственный известный нам случай, когда у кого-то могли быть с ней счеты, – это случай Артура Робинсона. Я и решил исследовать его историю.
– Понятно. Надеюсь, вы не пришли к выводу, что мисс Гильярд – это переодетый Артур Робинсон. Как-никак я знаю ее десять лет.
– Почему мисс Гильярд? Что она такого сделала?
– Ничего, что позволило бы выдвинуть обвинение.
– Расскажите-ка.
Гарриет пересказала ему историю с телефонным звонком. Он выслушал ее с мрачным видом.
– Или я делаю из мухи слона?
– Не думаю. Похоже, злоумышленница поняла, что вы представляете опасность, и решила с вами разобраться. Если только речь не идет о каком-то другом конфликте – что тоже возможно. Как бы то ни было, хорошо, что вы догадались перезвонить.
– За это надо благодарить вас. Я не забыла ваши ехидные замечания о героинях триллеров и ложных вызовах из Скотленд-Ярда.
– Правда? Гарриет, вы разрешите мне показать вам, как защищаться, если на вас нападут?
– Если на меня… что? Да, конечно. Хотя вообще-то я сильная. Думаю, я справлюсь – если только меня не пырнут ножом в спину. Знаете, я ведь именно этого боялась.
– Это вряд ли, – спокойно ответил он. – Слишком много возни, кровища, потом еще избавляться от ножа. Удобнее задушить – быстро и бесшумно.
– Бррр!
– А у вас к тому же такая подходящая шея, – проговорил он задумчиво. – Как лилия – просто искушение для преступника. Я не хочу, чтоб меня укатали в ближайший участок за попытку нападения, но если вы не против, давайте сейчас выйдем в поле и я вас хорошенько подушу – в разных положениях и по всем правилам науки.
– Какой вы приятный кавалер.
– Гарриет, это серьезно. – Он вышел из машины и открыл ей дверцу. – Пойдемте. Я и так учтиво притворяюсь, что меня не беспокоит, какая опасность вам грозит. Вы ведь не желаете, чтобы я скулил у ваших ног?
– Вы хотите, чтобы я почувствовала себя безмозглой и беспомощной, – отозвалась Гарриет, но вышла из машины и последовала за ним к ближайшей калитке. – Мне это не нравится.
– Какое чудесное поле. Сено еще не скосили, и ни тебе чертополоха, ни коровьих лепешек. Да еще и высокая изгородь – с дороги нас не увидят.
– А еще здесь мягко падать, и есть пруд: будет где спрятать труп, если вы слишком увлечетесь. Ну что ж, я готова. Уже помолилась.
– Тогда представьте, пожалуйста, что я – неприятного вида головорез, посягающий на ваш кошелек, вашу честь и вашу жизнь.
Следующие несколько минут дышать было затруднительно.
– Не отбивайтесь так яростно, – невозмутимо посоветовал Питер. – Вы только зря тратите силы. Используйте мой вес против меня. Видите, я навалился и не могу сразу же перенести вес в другом направлении. Используйте против меня мое честолюбье – оно, вскочив, валится наземь[267]267
В. Шекспир, “Макбет”. Акт I, сцена 7. Строки из монолога Макбета, задумавшего убийство Дункана:
…Мне волюПришпорить нечем, кроме честолюбья,Которое, вскочив, валится наземьЧерез седло.Перевод с англ. М. Лозинского.
[Закрыть]. Точно и аккуратно, как ньютоново яблоко.
– Я не понимаю.
– Попробуйте меня подушить для разнообразия, а я вам покажу.
– Почему это я решила, что здесь мягко? – произнесла Гарриет, поднимаясь после того, как земля предательски ушла у нее из-под ног, и раздраженно потирая ушибленные места. – Ладно, теперь моя очередь.
На этот раз у нее хватило то ли ловкости, то ли удачливости, и она заставила его потерять равновесие. Он удержался на ногах лишь благодаря какому-то сложному приему, напоминавшему движения угря на крючке.
– Ну что, пока хватит, – сказал Питер, предварительно продемонстрировав Гарриет, как ведут себя три типа убийц: те, что нападают спереди, те, что нападают сзади, и, наконец, самые изощренные – те, что душат шелковым шарфом. – Завтра вы будете чувствовать себя так, будто поиграли в футбол.
– И шея, похоже, будет болеть.
– Простите. Кажется, я поддался своей животной природе. Тем и плохи грубые виды спорта.
– Этот вид спорта был бы куда грубее, если бы вы душили меня по-настоящему. Не хотела бы я встретиться с вами ночью на узкой улочке. Остается только надеяться, что злоумышленница не учила всех этих приемов. Питер, вы что, всерьез думаете…
– Нет худшей заразы, чем что-либо думать всерьез. Но поверьте, я не стал бы нападать на вас просто забавы ради.
– Верю. Еще ни один джентльмен не душил леди со столь отстраненным видом.
– Спасибо на добром слове. Сигарету?
Гарриет взяла сигарету (чувствуя, что заслужила ее) и села, обхватив руками колени. В силу навязчивой писательской привычки события прошедшего часа выстраивались у нее в голове в сцену из романа. Ведь добавить обеим сторонам немного вульгарности, думала она, и действия мужчины можно трактовать как демонстрацию силы, а действия женщины – как провокацию. Слегка поменять детали – и эта сцена подойдет для главы, в которой мерзавец Эверард соблазняет эффектную, но несчастливую в браке Шейлу. Он крепко-накрепко прижимает ее к себе – грудь в грудь, колено к колену, дышит прямо в ее раскрасневшееся лицо и многозначительно улыбается. А Шейла вся обмякает в его объятиях (тут Эверард покрывает ее жадными поцелуями) или же говорит: “Боже! Только не это!” – но в результате получается это. “Так им и надо, пошлым дуракам!” – подумала Гарриет, потрогав шею прямо под челюстью, где остался след от пальца Питера.
– Не бойтесь, – сказал Питер. – Скоро пройдет.
– Вы не думаете дать уроки самообороны мисс де Вайн?
– Честно сказать, я за нее беспокоюсь. У нее, кажется, плохо с сердцем?
– Вроде бы да. По крайней мере, она отказалась подниматься на Модлин-тауэр.
– И наверное, не стала бы носиться по колледжу, красть пробки и лазить в окна. Скорее всего, шпильки ее кто-то подбросил. А значит, мы снова возвращаемся к гипотезе с Робинсоном. С другой стороны, больное сердце не так трудно сыграть. Вы когда-нибудь видели, чтобы у нее был сердечный приступ?
– Если честно, нет.
– Понимаете, – продолжал Питер, – это ведь она навела меня на след Робинсона. Я дал ей возможность рассказать всю эту историю – она и рассказала. На следующий день я спросил у нее имя того ученого. Она порядком посопротивлялась, но в конце концов имя сообщила. Нет ничего проще, чем бросить тень подозрения на людей, у которых с вами счеты, – даже не надо кривить душой. Если б я хотел убедить вас в том, что кто-то жаждет от меня избавиться, то выдал бы вам список врагов длиной в собственную руку.
– Не сомневаюсь. А они пытаются от вас избавиться?
– Не очень часто. Но бывает, присылают всякие глупости по почте. Какой-нибудь крем для бритья со смертоносными бактериями и так далее. А один джентльмен все предлагал мне чудодейственные пилюли от слабости и утомляемости. Мы с ним долго переписывались, в простых конвертах без опознавательных знаков. Что меня покорило в его подходе – это то, что он требовал за свои пилюли денег. Очень изящное решение. На самом деле я ему прямо-таки поверил, он только в одном просчитался – решил, что эти снадобья мне нужны. Но тут я его не виню: я перечислял такие симптомы, что любой бы подумал: мне впору скупить целую аптеку. Как бы то ни было, он прислал мне упаковку на неделю по баснословной цене, ну я и пошел советоваться с одним приятелем из министерства внутренних дел, который занимается шарлатанами, мошенниками, недобросовестными торговцами и так далее. А у приятеля моего хватило любопытства подвергнуть пилюли экспертизе. “Ну-ну, говорит, от этих вот шести тебе не будет ни лучше, ни хуже, зато вот эта снимет утомляемость навсегда”. Я поинтересовался, что в ней такое. “Стрихнин, – говорит приятель. – Смертельная доза. Если хочешь грохнуться на ковер, да так, чтоб тебя в бараний рог скрутило, – верное средство”. Тогда мы стали искать того джентльмена.
– И нашли?
– Да, конечно. Оказалось, мой старый приятель. Сбывал кокаин – я его когда-то отправил на скамью подсудимых. Мы его посадили, и знаете, что он сделал, когда вышел? Попытался меня шантажировать этими письмами про пилюли. Мой самый любимый негодяй. Хотите еще заняться полезной гимнастикой или поедем?
Когда они проезжали через какой-то городок, Питер вдруг затормозил у кожевенной лавки.
– Я знаю, что вам нужно, – сказал он. – Собачий ошейник. И я вам его куплю. С медными вставками.
– Ошейник? Зачем? Чтоб написать на нем имя хозяина?
– Боже упаси. Это от хищников. А также от убийц и головорезов.
– Друг мой!
– Правда-правда. Он плотный, его не сдавишь, лезвие ножа с него соскочит – да даже если вас за него подвесить, он не затянется, в отличие от веревки.
– Не могу же я ходить по Оксфорду в ошейнике.
– Не в дневное время. Но ночью патрулировать коридоры в нем надежнее. А если потренироваться, вы сможете в нем и спать. Вам незачем заходить со мной – я уже достаточно вас подушил и запомнил диаметр вашей шеи.
С этими словами он нырнул в лавку. Через окно видно было, как он разговаривает с продавцом. Вскоре он вышел из лавки со свертком в руках и вновь сел за руль.
– Продавец очень заинтересовался моей сукой, – заметил он. – Я объяснил ему, что у меня бультерьерша, очень храбрая, но отчаянная и драчливая. Он ответил, что сам предпочитает борзых. Показал, где мне могут написать на ошейнике мое имя и адрес, но я сказал, что это подождет. Ну вот, мы выехали из города, можно примерить.
Для этой цели он остановился у обочины. Затем помог Гарриет (как ей показалось, с чувством глубокого удовлетворения) застегнуть на шее тяжелый ошейник. Весьма массивное и на удивление неудобное колье. Гарриет достала из сумки зеркальце.
– По-моему, вам идет, – сказал Питер. – Думаю, такие должны войти в моду.
– А я не думаю. Снимите его с меня, пожалуйста.
– Вы будете его носить?
– А если кто-нибудь схватит за него сзади?
– Тогда упадите назад – медленно и тяжело. Вы приземлитесь мягко, а противник, если повезет, размозжит себе череп.
– Кровожадное чудовище. Ну ладно. Только снимите его с меня – я сделаю все, как вы скажете.
– Ловлю вас на слове, – сказал он, расстегивая застежку. – Его нужно поместить под стекло, – добавил он, свернув ошейник и положив его ей на колени.
– Почему?
– Это единственная вещь, которую вы позволили мне вам подарить.
– Кроме моей жизни, кроме моей жизни, кроме моей жизни[268]268
В. Шекспир, “Гамлет”. Акт II, сцена 2.
Полоний:Досточтимый принц, прошу разрешения удалиться.Гамлет:Не мог бы вам дать ничего, сэр, с чем расстался бы охотней.Кроме моей жизни, кроме моей жизни, кроме моей жизни.Перевод с англ. Б. Пастернака.
[Закрыть].
– Черт! – воскликнул Питер, сердито уставившись на дорогу. – Видимо, это был очень неудачный подарок, раз вы не даете нам обоим об этом забыть.
– Простите, Питер. Это было гадко и неблагодарно с моей стороны. Если хотите, подарите мне что-нибудь.
– Честно? А что? На яйца птицы Рух[269]269
Птица Рух – в арабском средневековом фольклоре огромная птица, способная переносить слонов. В “Тысяче и одной ночи” в отместку за уничтожение ее яйца уничтожает корабль с товарищами Синдбада-морехода.
[Закрыть] как раз распродажа.
С минуту она не могла ничего придумать. Что ни попроси, все будет не то. Что-нибудь слишком простое, слишком банальное, попросту дорогое – все это только его обидит. Он сразу догадается, что она придумывает просьбу, только чтобы сделать ему приятное…
– Питер, подарите мне те шахматы.
Он был так доволен, что она поняла: он явно ждал, что она попросит какую-нибудь ерунду за семь шиллингов шесть пенсов.
– Дорогая моя, ну конечно! Когда вы хотите их получить?
– Сию минуту! А то вдруг какой-нибудь студентик их перехватит? Я каждый раз боюсь, что приду, а их уже нет. Так что поторопитесь.
– Хорошо. Обещаю ехать не меньше семидесяти миль в час – кроме тех мест, где нельзя больше тридцати.
– Боже! – воскликнула Гарриет, когда машина тронулась. Она боялась быстрой езды, и он отлично это знал. Промчавшись пять миль, он бросил на нее короткий взгляд и снял ногу с педали.
– Это была победная песнь. Вы как, ничего?
– Я сама напросилась, – ответила Гарриет, стиснув зубы. – Погнали дальше.
– Нет, черт возьми, я не буду гнать. Поедем спокойно и сдадимся на милость студентика, чтоб ему пусто было!
Но шахматные фигурки были на месте. Питер пристально оглядел их через монокль и заключил:
– Кажется, все в порядке.
– Они просто чудесные. Признайте, если уж я что-то делаю, то на совесть. Сейчас я попросила у вас тридцать два подарка разом.
– Вы мне напоминаете Алису в Зазеркалье. Вы со мной зайдете или доверите покупку мне?
– Разумеется, зайду. С чего бы… Ой! По мне что, очень заметно, как я их хочу?
– Очень.
– Ну и ладно. Пойдемте.
Темная антикварная лавка была завалена самыми разнородными товарами: от первосортных до откровенной дешевки и приманки для несведущих. Хозяин лавки, однако, оказался человеком сообразительным и после короткой разведки боем (в ход были пущены прилагательные в превосходной степени) смекнул, что имеет дело со знающим, опытным и настойчивым покупателем. После чего с энтузиазмом перешел к наступлению. Гарриет никогда в голову не приходило, что шахматный набор можно покупать час сорок минут. Каждый резной шарик на каждой фигурке необходимо было изучить отдельно: потрогать, осмотреть просто так, осмотреть в лупу, нет ли где каких-либо повреждений, следов реставрации, подделки или брака, и только после долгого допроса о происхождении фигур и беседы о состоянии китайского рынка, антикварного рынка в целом и влиянии американской депрессии на ценовую политику впервые была названа приблизительная сумма. Ее, разумеется, тут же оспорили – и последовала новая дискуссия, в ходе которой все фигуры еще раз подверглись самой тщательной проверке. В конце концов Питер согласился на названную цену (которая значительно превышала установленную им минимальную планку, хотя и не превышала максимальной) с тем условием, что доска будет прилагаться к покупке. Учитывая размер фигур, обычная им не подойдет, и антиквар нехотя признал, что поскольку доска была изготовлена в XVI веке в Испании и не сочетается с китайским комплектом, покупатель окажет ему услугу, взяв ее бесплатно.
На этом бой с честью завершился, и продавец, сияя от удовольствия, спросил, куда послать шахматы.
– Мы заберем их прямо сейчас, – решительно заявил Питер. – Хотя, конечно, если вы предпочитаете наличные…
Антиквар заверил, что чек его устроит, но добавил, что коробка будет слишком велика, к тому же придется подождать, поскольку каждую фигурку обернут отдельно.
– Мы не торопимся, – сказал Питер. – И возьмем их собой.
Он строго держался заветов своего детства: подарки надо дарить в руки, а не доставлять из магазина.
Антиквар побежал наверх искать подходящую коробку, а Питер обернулся к Гарриет:
– Простите, что так долго. Вы и сами не представляете, как удачно вы выбрали. Я, конечно, не эксперт, но голову даю на отсечение, что это очень ценные и очень старые фигуры и стоят они гораздо больше, чем с нас запросили. Потому-то я так и торговался. В этих выгодных предложениях, как правило, есть подвох. Если бы одна из этих проклятых пешек оказалась поддельной, весь набор ничего бы не стоил.
– Да, наверное. – И тут Гарриет посетила тревожная мысль. – А если бы набор был не идеальным, вы не стали бы его покупать?
– И даром бы не взял.
– Даже если бы мне очень хотелось?
– Да. Такие уж у меня принципы. Но вы бы их тогда и сами не захотели. У вас ум ученого – вы бы не вынесли мысли, что что-то не в порядке, даже если бы никто об этом не узнал.
– Вы правы. Когда ими бы восхищались, я бы чувствовала, что должна добавить: “Да, конечно, но одна из пешек – позднейшая подделка”. Это было бы невыносимо. Что ж, я рада, что с ними все в порядке, потому что я испытываю к ним идиотскую страсть. Они мне уже несколько недель снились. Но я даже забыла вас поблагодарить…
– Не забыли, и потом, я получаю не меньшее удовольствие. Интересно, этот спинет[270]270
Спинет — клавишный инструмент XVII века, вид небольшого клавесина.
[Закрыть] в рабочем состоянии?
И он устремился в темные недра антикварной лавки, по пути отодвинув прялку, георгианское ведерко для вина, медную лампу и целый выводок бирманских идолов.
– Вариации на тему из музыкальной шкатулки! – объявил он, пройдясь пальцами по клавишам и отыскав в окрестностях табурет. Затем уселся и заиграл: сначала менуэт из сюиты Баха, потом джигу, а затем – “Зеленые рукава”.
Ну, хорошо, подумала Гарриет, пусть убедится, что меня это не смущает. И с живостью подхватила:
Твоим зеленым рукавам
Я жизнь без ропота отдам.
Он внезапно остановился.
– Тональность не та. Бог дал вам контральто. – И через звонкую последовательность модуляций он перешел в ми минор. – Вы никогда не говорили мне, что поете. Нет, что голос не поставлен, я слышу. Но в хоре вы пели?.. В Баховском хоре? Ну разумеется, мог бы и сам догадаться. Я ваш, пока душа жива, зеленые рукава! А знаете какую-нибудь канцонетту Морли[272]272
Томас Морли (1557/58–1602) – английский композитор, органист, автор многочисленных мадригалов.
[Закрыть] для двух голосов? Давайте споем? “Как утро встрепенулось…” Выбирайте любую партию, там канон. “Любовь моя проснулась”. Соль мажор, дорогая, соль мажор…
Антиквар, спустившийся с полными руками упаковочного материала, не обращал на них внимания. Он привык к эксцентричным покупателям, к тому же, вероятно, надеялся продать им спинет.
– Вот это, – сказал Питер после того, как тенор и контральто переплелись в заключительной каденции, – плоть и кровь музыки. Пусть кто угодно берет гармонию, а нам оставит контрапункт. Что теперь?
“Муза, спать пора”? Ну же! Спросите себя: правда ли это, во благо ли это, нужно ли это[273]273
Из поучений индийского гуру Саи Бабы из Ширди (ок. 1835/38–1918): “Прежде нежели сказать что-либо, спроси себя: правда ли это, во благо ли это, нужно ли это, стоит ли это того, чтобы нарушать молчание?”
[Закрыть]. Любовь – причуда, любовь – безумье… Ну ладно, получайте в ответ. – И, озорно сверкнув глазами, он заиграл вступление песни “Амур, желанье в ней зажги”.
