Читать книгу "Повесь луну. История Салли, которая берет судьбу в свои руки"

Глава 7

– У меня дела в Дэнвилле. Вернусь через пару дней.

Герцог надевает шляпу и одергивает рукава темно-серого костюма. Он перестал носить траурную ленту две недели назад, в тот же день, когда мы сожгли одежду Джейн.

Запах гари от того костра до сих пор висит в воздухе. Или, может быть, только у меня в голове. После того как костер догорел, я сунула щетку Джейн Эдди под подушку. Следующим утром спозаранок он стоял у костровой ямы, глядя на тлеющие остатки туфель и корсетов Джейн, так что о случившемся он знает, но с тех пор почти ни о чем не говорит. Ему даже неинтересно обсуждать солнечное затмение или читать Британскую энциклопедию. Только играет свою печальную красивую музыку на пианино или смотрит в окно на розы Джейн.

Мэтти выходит вслед за мной на веранду, и мы смотрим, как уезжает Герцог.

– Знаешь, зачем он едет в Дэнвилл? – спрашивает она.

– Он мне сказал, по делам.

– Он подыскивает себе новую жену.

Может быть, Мэтти дразнит меня, испытывает, пытается понять, расстроит ли меня подобная новость? Будь я проклята, если покажу ей, что так и есть. Потому что то, что говорит Мэтти, может быть правдой. А если это правда, то новая жена может оказаться такой, как Джейн, вот только она захочет избавиться уже и от меня, и от Эдди, так что я должна быть готова.

– Какую-то конкретную? Или просто приглядывается?

– У него есть кандидатка. Недавно овдовела. Без денег, но и без детей. Брат шерифа Эрла, Сеймур, с ней знаком. Говорит, что она приятна глазу, широка в бедрах и характером мила. Герцог начал поговаривать о том, чтобы найти новую жену, вот я ему о ней и рассказала.

Мэтти никогда так со мной не откровенничала, словно мы закадычные приятельницы. И какую каверзу она теперь задумала? Я знаю, что Мэтти обожает свою роль первой леди округа Клэйборн, а появление новой миссис Кинкейд вполне может означать, что ей придется от этой роли отказаться. Так что, возможно, она думает, что, раз уж Герцог решился снова жениться, именно она должна подсунуть ему подходящую женщину. Так и Герцог, и его молодая супруга будут у нее в долгу.

Кажется, Мэтти читает мои мысли, потому что она говорит:

– Новая женщина в этом доме изменит и мою жизнь, и твою, Салли. Нам предстоит немало хлопот, чтобы всему ее обучить.

Она говорит это игриво и улыбается мне, впервые с тех пор, как я вернулась домой, улыбается мне так, словно – после всего случившегося – мы в этом деле союзницы, мы должны позаботиться о том, чтобы эта новая женщина поняла, что не сможет выставить нас вон так, как сделала Джейн. Вот только есть у Мэтти одна черта: если она что-то для тебя делает, то хочет чего-то взамен. На каждое «дай» есть свое «возьми», на каждое «тебе» – свое «мне». Ей не нужна моя дружба, ей нужна союзница. Но я верю ей ровно настолько, насколько смогу ее отшвырнуть.

– Думаешь, Герцог это всерьез задумал? – спрашиваю я.

– Он говорит, что еще не поздно заиметь новых сыновей.

В пятницу после обеда мы слышим рев клаксона «Паккарда». Эдди, Мэтти, Нелл и я выходим на переднюю веранду как раз в тот момент, когда Герцог открывает дверцу машины и помогает выйти широкобедрой женщине с волосами медового цвета.

– Опять на внешность повелся, – бурчит Мэтти.

Как по мне, так не на внешность. Герцог дважды женился на женщинах из старых виргинских семейств, а теперь во второй раз женится на женщине без роду-племени. Он не гнался за голубыми кровями, ему нужна была женщина из таких, про которых говорят: «Хороши бедра для родов».

Женщина пристраивает правую руку на выгнутый колесом локоть Герцога, держа в левой саквояж для рукоделия. Герцог ведет ее вверх по ступеням, представляет нас, и она улыбается всем заискивающей улыбкой. В этой женщине есть что-то карамельное и сливочное – в ее ленивой, покачивающейся манере двигаться, в ее покатых плечах, круглом лице и сдобной, как кекс, плоти.

– Познакомьтесь с Кэтрин, – говорит Герцог. – С новой миссис Хэнк Кинкейд.

– Пожалуйста, называйте меня просто Кэт. – Ее улыбка становится шире. – Я столько слышала о каждом из вас! Эдди – умный. Салли – отважная. Мэтти – сильная. Нелл – трудолюбивая.

– Едва она попалась мне на глаза, как я все понял, – говорит Герцог. – Когда речь идет о лошадях и женщинах, я полагаюсь на свой инстинкт.

– А я очень быстро обнаружила, что невозможно сказать нет Герцогу Кинкейду, – Кэт смеется громко и сахарно. – Не то чтобы мне хотелось…

Я наблюдаю, как Мэтти примеривается к этой женщине, четвертой женщине, которую ее младший брат взял в жены. На лице Мэтти мелькает хитренькая улыбочка, и я догадываюсь, что́ она думает: этой можно будет помыкать.

Герцог ведет Кэт в залу, и она охает и ахает в той изумленной, восторженной манере, от которой он лучится довольством. Она легонько проводит ладонями по дивану с набивкой из конского волоса и креслам из того же гарнитура с вышитой обивкой, напоминающей языки пламени, перебирает пальчиками шелковую бахрому на абажурах электрических торшеров, бегло берет несколько нот на пианино. Герцог показывает ей маленький портрет своего деда, Булла Кинкейда, неулыбчивого, словно кол проглотившего мужчины в темном костюме, и два огромных портрета в библиотеке – Полковника и свой собственный. Рассказывает про три крыла Большого Дома, про то, как каждое из них строило следующее поколение, как каждый мужчина делал это место своим собственным, внося свой вклад в наследие Кинкейдов. Потом все мы идем за ними по лестнице на второй этаж.

Герцог держал дверь будуара запертой с тех пор, как мы сожгли одежду Джейн, а теперь достает ключ и отпирает ее. Перед отъездом он велел Нелл хорошенько отдраить комнату и проветрить ее, сиренью там больше не пахнет, и Нелл отполировала зеркала, натерла воском трюмо, взбила попышнее подушки на кушетке и поставила в вазу свежие розы. Но осиротевшие вешалки-плечики висят в открытых шкафах, и комната кажется пустой и брошенной.

– Она твоя, – говорит Герцог Кэт.

– Моя собственная комната?!

– Считай ее своими личными владениями.

Эдди молча уставился на будуар. Он впервые видит его с тех пор, как была сожжена одежда Джейн. Он знал, что вещей его мамы больше нет, но вид этих опустошенных шкафов и голых вешалок сумел пробить его до самого нутра.

Он разворачивается и уходит прочь по коридору, его худые плечи напряжены. Может быть, мне следует побежать за ним, постараться его утешить, но сделать это под взглядами всех остальных значило бы только ухудшить ситуацию. Эдди закрывает дверь в свою комнату, и Кэт косится в ту сторону, потом переводит взгляд на меня, стараясь понять, что я об этом думаю. Я отвечаю натужной улыбкой. Герцог не обращает внимания на уход Эдди или, по крайней мере, делает вид, что вовсе его не заметил. Он не отрывает глаз от своей новоиспеченной жены.

– Можешь делать с этой комнатой что угодно, – говорит он ей.

– Что угодно? – Голос у Кэт удивленный. – Мне нравится розовый цвет. А если я захочу покрасить стены в розовый?

– Можешь хоть в горошек их разрисовать, если пожелаешь. Остальной дом останется таким, каков есть.

Улыбка Кэт становится натянутой.

– Разумеется.

– Полагаете, она собирается что-то менять? – спрашивает меня Нелл после ужина. Герцог и Кэт удалились в спальню, Кэт краснела, желая доброй ночи всем остальным. – Она захочет, чтобы я начала готовить им устричные крокеты или то-то а-ля мод да сё-то фламбе и всякую такую модную еду, которой потчуют в Дэнвилле и о которой я слыхом не слыхивала? Или привезет кухарку, которая все это умеет?

– Знала бы я, Нелл, так непременно бы тебе сказала.

– Я знаю, что у вас были свои разногласия с Джейн, – говорит Нелл, – но она обращалась со мной по чести и совести, и у меня сердце разрывается смотреть, как на глазах у мальчика эта новая женщина восседает на месте его мамы за обеденным столом, а потом уходит спать с его папой в постели его мамы!

Нелл права. Ужин был тем еще испытанием. Герцог и Кэт обменивались пылкими взглядами, бедняжка Эдди сидел молча, уставившись в свою тарелку, а я вся испереживалась, гадая, отошлют ли меня обратно в Хэтфилд. Но Мэтти вновь оказалась права. Есть в этой семье определенные вещи, о которых не говорят, – и то, что Герцог вот так вот навязал сыну свою новую жену, бесспорно, одна из них, – и если Герцог сейчас войдет в кухню и услышит, какие Нелл ведет разговоры, она вылетит из дома, и пикнуть не успев.

– Нелл, я знаю, что ты переживаешь, как и мы все, и я обычно за то, чтобы честно говорить, что на душе накипело. Но в данный момент, думаю, нам лучше оставить свои мысли при себе и сделать все возможное, чтобы Кэт чувствовала себя как дома.

Субботним утром приходят с визитом дамы в белых перчатках. Все это мероприятие организовала Мэтти, и, разумеется, сама она тоже здесь, приглядывает за посиделками. Точно перед приходом дам она натягивает свою пару белых перчаток. Как и Кэт.

Носить белые перчатки – это такой способ дать всем знать, что ты не обязана марать руки работой, а вместо нее у тебя есть досуг, который ты проводишь в клубах, обществах и комитетах. Такие показные жесты имеют крайне большое значение для некоторых горожанок – супруг судьи, президента банка, владельца похоронного бюро, священника, – которые со всем пылом стараются поставить себя наособицу от женщин из низов. Лично я никогда не проводила много времени с дамами в белых перчатках, да и своих белых перчаток у меня, разумеется, нет. Так что я изыскиваю разные причины слоняться близ залы и каждый раз, оказываясь рядом, замедляю шаг, широко раскрывая глаза и насторожив уши, жадно впитывая все эти белоперчаточные беседы и манеры.

Нелл приносит поднос с сырными булочками и ореховыми хлебцами, испеченными по рецептам из ее поваренной книги. Она старается изо всех сил. Так же, как и Кэт, которая сидит на диване, сведя колени, скрестив щиколотки, чопорно сложив на коленях руки в белых перчатках.

Хотя жители округа Клэйборн – в общем и целом люди дружелюбные, они обостренно чувствительны к своему положению, к тому, кто здесь имущий, а кто неимущий. Я вижу, как дамы в белых перчатках пытаются решить, впишется ли в их общество Кэт, и если впишется, то как именно, одновременно просвещая ее насчет сравнительных достоинств бридж-клуба, садоводческого клуба, кружка рукоделия, Общества благоустройства Кэйвуда и Общества за улучшение состояния улиц и тротуаров. Они также раскрывают Кэт всю подноготную тех семей округа Клэйборн, которые имеют вес, других семей, которые имеют еще больший вес, и таких, которых ни при каких обстоятельствах не следует приглашать за обеденный стол Герцога. Тем временем Мэтти раздает чайные чашки, и все они попивают чай, поднося их к губам затянутыми в белые перчатки пальчиками.

После воскресной службы в церкви Герцог устраивает приветственную вечеринку в саду. Кэт стоит перед низенькой каменной стеной – позади нее отцветающие пионы Джейн, настолько отяжелевшие от соцветий, что клонятся к земле под собственным весом, – и Герцог представляет ее мужчинам, с женами которых она уже познакомилась. Все они ведут себя как нельзя лучше, но при этом мерят ее взглядом с головы до ног, точно призовую телку, только что купленную на фермерском аукционе. Потом Герцог поднимает свой бокал, собираясь сказать тост.

– За мою молодую жену, – говорит он. – Я сумел уговорить ее выйти за меня замуж, только наврав о своем возрасте, состоянии и темпераменте.

Все разражаются смехом, Кэт хохочет громче остальных, а потом, когда вечеринка подходит к концу, говорит мне, что мы непременно должны вместе прогуляться. Я тащусь рядом с ней, замедляя шаг, чтобы подладиться под ее легкую, покачивающуюся походку. Пахнет от нее чем-то сладким и цветочным, вроде магнолии.

– Ты, случайно, плавать не любишь? – спрашивает она.

– Скорее барахтаюсь, чтобы не утонуть.

– А я плавать обожаю. Просто обожаю! Каждое лето покойный муж возил меня на виргинский пляж. Здесь есть какие-нибудь места, где можно поплавать?

– Есть пристань на озере Финч. Однако вода там холодная.

– Холодная вода улучшает цвет лица. Мы должны ходить плавать вместе! – она продевает руку под мой локоть. – Я познакомилась со столькими новыми людьми, что, клянусь, никак не могу запомнить их имена как подобает, а при этом каждый из них находит, что сказать обо всех остальных.

– Уверена, уж обо мне-то точно наговорили всего-всякого. Возможно, часть этого даже правда.

– Не переживай, золотко, – она сжимает мою руку. – Я хочу быть твоей подругой.

Тем вечером перед ужином Эдди сидит за пианино, разложив свой набор инструментов настройщика. Я сижу рядом с ним на банкетке. С самого прибытия Кэт, которое случилось два дня назад, он много времени проводит в своей комнате. Я помалкиваю, дожидаясь, пока Эдди скажет то, что ему хочется сказать о Кэт или о чем угодно другом, но он ничего не говорит, поэтому я задаю вопрос:

– Что ты о ней думаешь?

– У меня еще не сложилось мнение. – Он кладет на пианино камертон. – Пахнет она хорошо.

– Она говорит, что хочет быть моей подругой.

– Мне она сказала, что не собирается пытаться занять место моей матери. – Он ударяет камертоном по колену, тот вибрирует и издает мелодичный гул, и Эдди нажимает одну из клавиш, потом некоторое время прислушивается. Камертон и струна издают одинаковый приятный звук. – Но именно это она и сделала. Заняла мамино место.

Следующим утром Кэт стучится в дверь классной комнаты.

– Вы не против, если я с вами посижу?

В руках у нее тарелка свежеиспеченного имбирного печенья.

Может быть, я и против. Я изо всех сил стараюсь наладить дело в этой классной комнате, и у меня уже получается, но еле-еле, и новая миссис Кинкейд мне здесь уж точно не нужна.

Я бросаю взгляд на Эдди, ожидая увидеть вспышку гнева или злобы – женщина, которая заняла будуар его мамы, теперь вторгается и в его классную комнату, – но он просто пожимает плечами.

Решать мне.

– Кэт, у нас тут немного тесновато, – говорю я, – к тому же Эдди и без того думает, что со мной здесь на одного учителя больше, чем надо.

– О, не волнуйся насчет меня, золотко! Я здесь для того, чтобы чему-нибудь поучиться. – Она ставит тарелку с печеньем на стол Эдди. – Я могу втиснуться в то маленькое угловое креслице и обещаю, что не буду никого раздражать.

Кэт одаривает меня самой обезоруживающей улыбкой. Я не хочу, чтобы она была здесь. Это моя первая мысль. Но, в конце концов, мы обе в одной и той же непростой ситуации, обе пытаемся завоевать благосклонность одного и того же требовательного мужчины и мальчишки с характером. И я должна дать этой женщине передышку.

– Присаживайся, – киваю я.

Эдди берет печенье, надкусывает и кивает. Он рассказывал мне последние новости о солнечном затмении, и Кэт просит его начать сначала. Она то и дело перебивает, бросая реплики типа «ой, ну ничего себе» и «чудесно, я и не представляла» – и вскоре Эдди уже поедает очередное печенье и объясняет ей про скорость света, в то время как она лучится в ответ все той же обезоруживающей улыбкой. Кэт в этом мастерица, она умеет привлекать людей и заставлять их раскрываться.

Вечером звуки пианино, на котором играет Эдди, наполняют дом. Это новая пьеса, медленная, как и бо́льшая часть того, что он играет, но нежная, а не печальная. Затем слышно, как вступает вторая пара рук. Это дуэт. Я заглядываю в залу и вижу, что Эдди с Кэт сидят бок о бок.

Кэт приходит в классную комнату и на следующий день, и через день, каждый раз принося поднос то с кремовыми профитролями, то с сахарными печеньицами. Потом они с Эдди каждый вечер играют на пианино. Но, чем бы ни была занята Кэт, она непременно встречает Герцога у входной двери, когда он возвращается домой. Она приносит для него графин с виски, разминает ему плечи и слушает, как он рассказывает о своем дне, о решениях, планах, решенных проблемах, отложенных проблемах.

– Эта женщина нравится мне даже сильнее, чем казалось поначалу, – говорит мне Герцог через две недели после того, как привез Кэт домой. – Она великолепно поддерживает беседу.

Потому что позволяет говорить тебе одному, думаю я, но вслух соглашаюсь:

– Она отлично умеет слушать.

И добавляю:

– И проводит очень много времени в классной комнате.

– Она мне рассказывала. Говорит, что помогает тебе.

– В этом классе маловато места для двух учителей.

Не успевают эти слова вылететь из моего рта, как я понимаю, что совершила ошибку. Они прозвучали так, будто я жалуюсь, а Герцог терпеть не может тех, кто жалуется.

– Ты же умная, – говорит он мне. – Вот и разберись с этим как-нибудь.

Глава 8

Герцог всегда берет что-нибудь почитать – когда ему не с кем поговорить, это еще один из его способов занимать себя делом. Он получает газеты со всех концов штата, и я каждый день просматриваю их, чтобы суметь поддержать разговор за ужином. Еще я начинаю читать книги из высокого, от пола до потолка книжного шкафа, тянущегося вдоль одной из стен библиотеки, взрослые книги, которые мне было слишком рано читать прежде, – такие, как «Великое восстание»[4]4
  «Великое восстание» (The great rebellion; a history of the civil war in the United States) – книга Джоэла Тайлера Хэдли об истории Гражданской войны в США.


[Закрыть] и «Письма торговца своему сыну»[5]5
  «Письма торговца своему сыну» (Letters from a Self-Made Merchant to His Son) – книга Джорджа Хораса Лоримера.


[Закрыть], – но в данный момент я просматриваю «Дэнвиллскую пчелу», и там есть статья, от которой у меня пар идет из ушей: какой-то газетчик бранит женщин, занимающих рабочие места, которые нужны мужчинам, разглагольствуя о том, что одно дело женщинам работать, пока мужчины воюют, но теперь, когда они вернулись, патриотический долг женщин – вернуть мужчинам их прежние рабочие места, чтобы они могли заботиться о нас, женщинах.

Этому скудоумному газетному писаке следовало бы высунуть нос из своего кабинета и посмотреть, как устроен мир. Он мог бы взять у меня интервью об этом. Или у тетушки Фэй. Потому что иногда мужчины о женщинах не заботятся. Вот потому-то нам, женщинам, и нужны наши рабочие места.

Борьба за рабочие места. Вот чем сейчас занимаются по всей стране, и вот чем занимаюсь я здесь, в Большом Доме, вот только борюсь я не с мужчиной, борюсь я с другой женщиной, потому что, читая газеты, одновременно слушаю, как Эдди с Кэт разыгрывают один из своих дуэтов – Кэт смеется и признает себя виноватой всякий раз, как кто-нибудь из них берет неверную ноту, – и я знаю, что мои дни в качестве репетитора Эдди сочтены, что Кэт меня вытесняет, и задаюсь вопросом, значит ли это, что я возвращаюсь в Хэтфилд.

И тут звонит телефон в холле – за двумя короткими трелями следует одна длинная: сигнал о том, что звонок адресован Большому Дому. Мэтти по-прежнему каждый день приходит планировать ужины, по-прежнему держится за свою роль первой леди, поэтому она и снимает трубку.

– Резиденция Кинкейдов, у телефона Матильда Кинкейд-Джонсон.

Я слышу пару неразборчивых слов из динамика, потом Мэтти громко окликает меня:

– Салли, это Фэй Пауэлл!

Прошло три месяца с тех пор, как я вернулась, и мы с тетушкой Фэй переписываемся раз в неделю. Я дала ей знать, что Герцог хочет, чтобы я осталась, и она все время заверяет меня, что все в порядке. Но мы не разговаривали с тех пор, как я уехала из Хэтфилда, и, учитывая, что в ее доме нет телефона, я недоумеваю, откуда же она звонит.

Мэтти протягивает мне трубку.

– Что-то случилось. Но что, она не говорит.

– Тетушка Фэй? Где ты?

– В клинике.

Связь трещит статическими разрядами, ее голос слаб и прерывист, но похоже, что она плачет. Мэтти стоит рядом, вся превратившись в слух, и я поворачиваюсь к ней спиной.

– Тетушка Фэй, у тебя все хорошо?

– Нет, золотко, не хорошо.

– Что случилось?

– Я знаю, у тебя хлопот полон рот, Герцог привез домой новую жену и все такое, и мне не хочется тебя беспокоить, поэтому я не писала тебе об этом, но у меня самой есть пара небольших проблем.

Не сразу, но мне удается вытянуть из тетушки Фэй всю историю. Оказывается, она лишилась работы в прачечной, не смогла вывести пятна с простыней в одиночку, поэтому начала, как прежде, работать официанткой в «Придорожном трактире». Познакомилась там с каким-то мужчиной и пригласила его жить к себе. Их договоренность предполагала, что они будут делить пополам расходы и он возьмет на себя часть домашних дел. Пару недель все было тихо да гладко, но потом он запил, полез в ее кошелек, чтобы прибрать к рукам деньги, выделенные на продукты, а когда она попыталась кошелек отнять, избил ее.

Мне становится дурно. Гадко и… я за это в ответе. Это моя вина. Я обещала позаботиться о тетушке Фэй, но не сдержала слова. Да, я за нее переживала, но переживание – не делание, и вот что теперь случилось.

– Где он сейчас?

– В доме. Я не знаю, что делать. Может быть, ты сумеешь как-то образумить его.

«Придорожный трактир».

Помню ту ночь в Хэтфилде, когда тетушка Фэй вернулась из «Придорожного трактира».

Ту ночь, когда я узнала.

Мне было тринадцать.

Меня разбудил зимний ветер, завывавший в долине, обрушивавшийся на наш дом, свистевший в щелястых стенах, грохотавший окном спальни, хлеставший крышу, как кнутом, голыми ветками ясеня. Я огляделась, проверяя, не разбудил ли ветер тетушку Фэй, но ее кровать была пуста. Она опять заработалась допоздна. Времена были тяжелые. Неизвестная болезнь поразила каштаны, урожай которых приносил наибольшую прибыль в этих местах, и те немногие женщины, которые раньше платили тетушке Фэй, чтобы та укладывала им волосы или чинила одежду, приучились делать это сами. У нас почти закончились продукты, подошел к концу уголь, и тех пятнадцати долларов, которые ежемесячно присылал Герцог на мое содержание, уже не хватало так надолго, как раньше, поэтому тетушка Фэй пошла обслуживать столики в «Придорожном трактире», затрапезном заведении в миле от Хэтфилда, завсегдатаями которого были лесорубы и рабочие с лесопилки.

В затишье между порывами ветра я услышала, как проскрежетала ржавыми петлями входная дверь. Тетушка Фэй вернулась домой. В гостиной задрожал язычок пламени, когда она зажгла керосиновую лампу. Я встала, чтобы узнать, как у нее дела.

Она скорчилась в мягком кресле, уронив лицо в ладони, протертое до дыр шерстяное пальто лежало у ее ног.

– Тетя Фэй?..

Она подняла голову. Один глаз у нее заплыл и почернел.

– Тетушка Фэй! Что случилось?!

– Я не… – Она отвернулась от света лампы, спрятавшись в тенях, словно была не в силах выдержать мой взгляд. – Я не хочу об этом говорить.

– Расскажи мне, – попросила я как можно мягче.

– Посетитель… – Она запнулась. – Он не хотел отдавать мне мой знак признательности.

– Ты имеешь в виду чаевые?

– Нет. – Тетушка Фэй подняла глаза. – Время от времени мужчины просят меня об особенной услуге. – Она говорила странным, каким-то нездешним голосом. – У себя в номере. Потом дают мне знак признательности.

Знак признательности? О чем она говорит? Я ждала, что тетушка Фэй объяснит, но она ничего не объясняла, только смотрела на собственные руки, лежавшие на коленях, те изящные, как у леди, руки, которыми она так гордилась. Потом до меня дошло, о чем она говорила. Что это был за «знак признательности».

– Но тот мужчина вместо этого меня побил.

Тетушка Фэй выглядела такой уязвленной, такой отчаявшейся, и я поняла, что то, чем она занималась, должно быть, было самым тоскливым делом на свете. А потом вместо благодарности тебя еще и избивают. Пожалуй, такого хватит, чтобы любая женщина почувствовала себя никчемной.

Когда Герцог привез меня в Хэтфилд, он дал мне серебряный доллар и сказал, что это «на случай чрезвычайной ситуации». Если бы я знала, чем занимается тетушка Фэй в «Придорожном трактире», я отдала бы его ей. Поэтому я пошла в спальню, достала серебряный доллар из узелка под своей кроватью и протянула его тетушке Фэй.

– Я берегла его для того времени, когда он нам действительно понадобится, – сказала я. – Это время пришло.

– Золотко, он твой, – возразила она. – Кроме того, когда этого доллара не станет, мы все равно останемся в той же лодке.

– Тетушка Фэй, ты не можешь вернуться в «Придорожный трактир». Я тебе не позволю!

– И как же мы переживем эту зиму?

– Найдем способ.

Вот тогда-то я нашла нам работу – стирать простыни для клиники. Тетушка Фэй жаловалась, что щелок изуродовал ей руки. Зато позволял ей обходить «Придорожный трактир» десятой дорогой.

И вот теперь она снова туда вернулась. И это моя вина.

* * *

Милю до Универмага я преодолеваю наполовину шагом, наполовину бегом и, когда добираюсь туда, дыхание у меня рваное, но слова вылетают стремительно:

– Тетушка Фэй попала в беду!

– Не в первый раз.

Герцог сидит за своим столом, а рядом с ним, в кресле Сесила, Том Данбар. После похорон Джейн он вернулся в Джорджтаун, но теперь приехал на лето помогать – собирать арендную плату и выполнять поручения Герцога, в то время как его постоянный шофер занят на своем поле.

– На этот раз все серьезно, – настаиваю я.

– Только не говори мне, – бросает Герцог, – что это связано с мужчиной.

Я киваю. Он не собирается облегчать мне задачу, и подробности тут не помогут, так что я просто говорю:

– Ты должен кого-нибудь послать.

– Я не стану тратить на это время помощников шерифа, Салли. Фэй Пауэлл – женщина неплохая, но она вечно попадает в такие передряги. Если я буду продолжать ее выручать, она так и не научится сама заботиться о своих проблемах.

– Тогда я сама съезжу, – предлагаю я. – Можно мне взять «Лиззи»?

Герцог пару секунд размышляет, потом кивает.

– Она все же твоя тетка.

Том встает с места.

– Я тоже поеду.

Герцог снова кивает, словно сообразив, что мне не помешает поддержка. Мне не страшно – по крайней мере, я это себе говорю, – но если придется войти в дом тетушки Фэй и сказать этому подонку, чтобы он выметался вон и не возвращался, я должна буду дать ему понять, что не шучу.

– Мне нужно оружие.

– Не горячись, Салли, – говорит Герцог.

– Только чтобы показать ему.

Герцог бросает мне ключ от оружейного сейфа у двери.

– Возьми «двадцатку». Но не давай ситуации выйти из-под контроля.

На улице я переламываю ружье, чтобы проверить, заряжено ли оно. В каждом стволе сидит по патрону.

– Я за рулем, – говорю я Тому.

– Ты слишком взвинчена, чтобы вести машину.

– Мне казалось, я разговаривала спокойно.

– Я слишком давно тебя знаю, Салли. Я вижу, когда ты спокойна, а когда только притворяешься спокойной.

– Вот вождение меня и успокоит.

Я сажусь за руль, в то время как Том заводит с рукояти мотор «Лиззи», и пару минут спустя мы устремляемся через долину к Хэтфилду.

Том прав. До спокойствия мне далеко. Как я могу быть спокойной, когда какой-то подонок избивает мою тетку? Да, тетушка Фэй стеснена в средствах, но все же ей следовало быть умнее и не тащить недоумка к себе домой. И то, что Герцог умывает руки, словно ему целиком и полностью наплевать на тетушку Фэй, тоже не прибавляет мне спокойствия.

– Потише, Салли. – Том кладет руку мне на предплечье, потом более мягким тоном прибавляет: – Все с твоей тетей будет в порядке. Мы об этом позаботимся.

– Ее бы не обидели, если бы я была там!

– Салли, я не знаю, так ли это, и ты тоже не знаешь. Зато я знаю, что ты не могла остаться в Хэтфилде, когда Герцог послал за тобой. Ты должна была вернуться. У тебя не было выбора. И ты всегда будешь делать все возможное, чтобы позаботиться о своей тете. Так же, как делаешь сейчас.

Ком в груди немного уменьшается, и я сбрасываю скорость.

– Вот скажи, все студенты колледжей такие умные, как ты?

Я искоса смотрю на Тома, он улыбается и качает головой, давая мне понять, что не собирается обсуждать этот вопрос. Интересно, ему когда-нибудь бывает страшно? Он прошел войну. Это заставляет меньше бояться, когда предстоит драка? Или больше?

Том вернулся из Джорджтауна всего пару дней назад, и мне впервые представилась возможность поговорить с ним.

– Помоги мне перестать думать о тетушке Фэй, Том. Расскажи, чему ты учишься в колледже.

– Я взял курс психологии. Профессор всю первую лекцию объяснял, что большинство людей понятия не имеют, почему они делают то, что делают.

– Том Данбар, ты платишь немалые деньги, чтобы узнать то, что любой из картежников в Универмаге рассказал бы тебе задаром?!

Том смеется своим неторопливым, непринужденным смехом, потом запускает пальцы в темные волосы, откидывая их с высокого лба – одна из привычек, которую я наблюдаю у него с детства.

– Салли, я должен кое-что тебе сказать. – Он протягивает руку и заправляет прядь волос мне за ухо. – Я помолвлен.

– Помолвлен? – Его слова пронзают меня с такой силой, что я едва не съезжаю с дороги. – Чтобы жениться?

– Ты велела мне не дожидаться тебя.

Он улыбается мне рассеянной улыбкой. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но меня вдруг охватывает паника.

– Поздравляю… – Надеюсь, это прозвучало радостно. – Это отличная новость. А имя у нее есть?

– Эми. Эми Гордон. Ее отец преподает мне право.

Том прав, я велела ему не дожидаться меня. Но никак не думала, что он так быстро послушается. Кроме того, мне представлялось, что если он женится на ком-то, то найдет себе славную девушку из округа Клэйборн, пойдет работать к Герцогу, и мы останемся друзьями. Наверное, я принимала дружбу Тома как должное, была уверена, что он всегда будет рядом. Но если он женится на дочке своего профессора, то они могут остаться в Джорджтауне, а я лишусь своего самого дорогого друга – да чуть ли не единственного настоящего друга, и от этой мысли мне делается дурно. Нельзя дать Тому понять это.

– Какая она?

– Напоминает мне тебя – в каких-то моментах.

– В каких?

– Она точно знает, что думает, и не боится об этом говорить. Но в других отношениях вы с ней совершенно разные.

– Она мне понравится?

Он пару мгновений молчит, глядя в окошко.

– Не знаю.

Мы въезжаем в горы, ветви деревьев над нами переплетаются так густо, как будто мы едем по лиственному тоннелю. Меньше чем через полчаса мы будем в Хэтфилде, и я снова чувствую тяжесть в груди. Мысленным взором я вижу этого мерзавца, входящего в открытую дверь тетушки Фэй, сидящего в маленькой гостиной тетушки Фэй и попивающего виски, вполне возможно, с пистолетом на поясе, и я продолжаю думать о нем, когда мы останавливаемся перед полинялой вывеской, на которой написано «Наряды и прически Фэй». Я делаю глубокий вдох. Руки у меня дрожат – не от страха, а от жажды драки, потому что, будь оно все проклято, мне далеко до спокойствия, и я беру «двадцатку» и пинком распахиваю дверь, не задерживаясь, чтобы постучать.

Из спальни слышатся голоса, и я нахожу их там, лежащих в постели под одеялом – тетушку Фэй и какого-то здоровенного сутулого мужика, этакого медведя, с плоским носом и заросшими щетиной скулами. Тетушка Фэй испуганно садится и прикрывает грудь одеялом – на скуле у нее видна пара темных швов, – а потом принимается извиняться и уверять меня, что они с Уэйном во всем разобрались, что он знатно ее приложил, но это вышло более или менее случайно, и, по правде говоря, она сама нарвалась, была несдержанна на язык, и ведь он по большому счету мужик-то хороший, и Уэйн кивает своей квадратной башкой, потом перегибается через кровать и протягивает мне свою лапищу для рукопожатия.