Текст книги "Голем в Голливуде"
![](/books_files/covers/thumbs_240/golem-v-gollivude-93197.jpg)
Автор книги: Джесси Келлерман
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава пятая
Джейкобу, который планировал иначе провести выходной, пришлось фотографировать место происшествия на мобильник.
– Перед вашим приездом я тут все запечатлела, – сказала Дивия Дас. – Буду рада поделиться, если у вас не выйдет.
– Премного благодарен.
Джейкоб сфотографировал голову, блевотину и знак на кухне. Из-за своей уединенности дом снаружи казался больше. Кроме кухни и гостиной в нем еще были средних размеров спальня, смежная с ванной и биотуалетом, и небольшая студия: стеллаж, грубая деревянная столешница, выступавшая из стены, и панорамное окно с видом на восточный склон.
– Еще что-нибудь? – спросила Дивия.
– Нет, забирайте.
Дивия сходила к машине и вернулась с двумя большими виниловыми сумками, отчаянно розовой и ядовито-зеленой, будто позаимствованными из реквизита мультяшного «Никелодеона». Надев перчатки, она аккуратно положила голову в пластиковый пакет и, подвернув горловину, поместила сверток в розовую сумку. Затем пластиковой лопаточкой собрала рвотную массу в контейнер с крышкой. На глянцевом полу осталось бесформенное пятно, проеденное желудочным соком. Другой заостренной лопаточкой Дивия соскребла засохшие хлопья и весь улов сложила в зеленую сумку.
– Напомните, чтоб я не ел ваши оладьи, – сказал Джейкоб.
– Много потеряете, – ответила Дивия.
Тампоном, смоченным бесцветной жидкостью, она протерла пятно. Позеленевший тампон убрала в прозрачный пакет.
Потом использовала еще парочку тампонов, на которых следов не осталось. Все тампоны отправились в зеленую сумку.
– Вам как будто и нипочем, – сказал Джейкоб.
– Ловко скрываю, – сказала Дивия. Затем усмехнулась: – Ладно, скажу правду. Это меня вырвало.
Джейкоб рассмеялся.
– Идем дальше, – сказала Дивия.
В кухне она осторожно промокнула тампоном выжженный знак.
– Вроде бы все.
– Больше ничего во всем доме?
– Гостиная, студия, спальня и ванная. Мебели и вещей нет. Я все тщательно осмотрела.
– А в туалете?
Дивия покачала головой.
– Точно?
– Абсолютно. Правда, свои посещения в рапорт не включу.
Подхватив жуткий багаж, Дивия направилась к выходу.
– Мне в некотором роде понравилось наше совместное утро, детектив Лев. Может, как-нибудь повторим?
Джейкоб осмотрел подходы к дому.
Никаких следов, отпечатков шин и прочих знаков человеческого вторжения. Бесплодная земля, блеклые камни и низкорослые растения, не избалованные влагой.
Джейкоб боком обходил дом, пока не помешал крутой обрыв. На глазок, каньон глубиной футов четыреста-пятьсот. В верхней трети лишь голая земля, не за что уцепиться. Не дай бог оттуда сверзиться – кубарем полетишь в дубки и кусты чапареля, напоминавшие густую лобковую поросль. Тут даже самая ловкая служебная собака переломает все лапы. Чтобы избавиться от трупа, лучше места не придумаешь: скинул мертвяка – и почивай себе.
На карте глянуть иные подходы к дому, пометил себе Джейкоб. Скажем, с западной стороны Гриффит-парка. М-да, если кого-то сбросить с холма, он превратится в обглоданный скелет задолго до того, как на него наткнется незадачливый турист.
Справедливость.
Джейкоб побрел обратно к дому. С похмелья, сдобренного солнцепеком, раскалывалась голова, и странность ситуации виделась во всей ее красе. С чего вдруг такая суета из-за убийства, пусть даже нетипичного? Полиция Лос-Анджелеса, как всякая муниципальная контора, страдала от нехватки людей, недостатка финансирования, избытка работы. Кто-то – патрульный Крис Хэмметт, Дивия Дас или некто следующий в цепочке – распознал иврит в выжженных буквах, и этого хватило для кутерьмы.
Жертва – еврей?
Мусульманин?
Еврей – преступник?
Джейкоб представил, как полицейское начальство, напуганное призраком этнической войны в городе, созывает срочное совещание. Раздумывает, чем прикрыть задницу.
Нужен сыскарь-еврей.
Есть у нас такой?
Здрасьте, Яков Меир, сын раввина Шмуэля Залмана.
До свиданьица, протокол.
Теперь ясно, что такое Особый отдел: молчи в тряпочку и выполняй приказы.
А если он раскроет дело, на пресс-конференцию велят прийти в кипе?
И закутаться в талес?
Если. Главное слово в английском языке.
В кухне Джейкоб рассмотрел знак, выжженный на столешнице.
Прибор для выжигания на батарейках? Хобби убийцы? Скаутский значок за обезглавливание?
И той же штуковиной запечатали рану? Надо будет спросить у Дивии Дас.
Джейкоб подумал о Дивии. Акцент милый.
Затем подумал о Мае.
Затем подумал: очнись.
Он вышел на улицу и набрал свой номер в транспортном отделе. Марша, вольнонаемный администратор, ответила лишь через десять гудков. Обычно приветливая, сейчас она говорила сдержанно:
– Только что закончила паковать твое барахло.
Майк Маллик даром времени не терял.
– Куда перешлешь? – спросил Джейкоб.
– Чен велел оставить в его кабинете. На досуге заберешь. Чего звонишь-то?
– Хотел с ним перемолвиться.
– Не советую. Он шибко не в духе. Считает, у тебя такая манера.
– Какая?
– Линять.
– Решили за меня.
– Мне-то что. Жаль, конечно. Ты скрашивал мою жизнь.
– Такого мне еще не говорили.
Марша засмеялась:
– Куда тебя запрягли?
– Подсунули дельце.
– Какое?
– Убийство.
– Вона. Ты ж вроде как с этим завязал.
– Ты знаешь, как оно бывает.
– Не знаю. Энтони полтора года пытался перевестись в убойный отдел Ван-Найса, чтоб не мотаться туда-сюда как оглашенный. Ни фига. Глухо. Поведай, как тебе удалось свинтить, и я твоя вечная должница.
«Твой муж обрезанный?» – чуть не спросил Джейкоб, но сообразил, что для человека с фамилией Сан-Джованни это маловероятно.
– Решили за меня, – повторил он.
– Наверное, мы тебя утомили своей дорожной мелочевкой?
– Я уже по ней истосковался.
– Тогда поскорее там заканчивай и давай обратно к нам.
– Твои слова да богу в уши, – сказал Джейкоб.
Не спеша он вновь осмотрел местность и ничего не нашел.
Какое-то движение на фоне полуденного солнца привлекло его внимание.
Та же птица медленно снижалась, описывая круги к югу.
Ну давай. Покажи, чего ты углядела.
Будто услышав, птица спикировала. Потом выровнялась и перешла в глиссаду.
Она неслась прямо на Джейкоба.
Футах в сорока от земли взмыла и вновь стала наматывать круги. Крупная, блестящая, черная – не хищник. Ворон? Джейкоб сощурился: черт, шустрая, да еще солнце слепит. Нет, все же не ворон – слишком короткие крылья и странно сплющенная тушка.
С минуту птица ярким контуром кружила высоко в небе. Может, все-таки сядет? Но она рванула к восточным каньонам. Джейкоб пытался за ней проследить. В безоблачном небе спрятаться негде. Однако птица исчезла.
Глава шестая
Перед его домом стояла «краун-вика», на передних сиденьях Субач и Шотт. Джейкоб им кивнул и заехал под навес. Детективы встретили его у дверей квартиры – у каждого в руках картонная коробка.
– Веселого Рождества, – сказал Шотт. – Можно войти?
Ни словом не обмолвившись о своих намерениях, здоровяки занесли коробки в гостиную и, не спрашивая разрешения, начали переставлять мебель.
– Будьте как дома, – сказал Джейкоб. – Не церемоньтесь, чего там.
– Я абсолютно бесцеремонен, – ответил Шотт. – Внутренняя свобода – характерное свойство человечества.
– Вкупе с даром речи. – Субач одной лапищей подхватил журнальный столик. – Иначе мы бы не отличались от стада животных.
Отключив телевизор и цифровой видеомагнитофон, они свалили технику на кушетку, задвинутую в угол. Остался только низенький стеллаж; на полках инструменты – деревянные рукоятки отполированы ладонями дотемна: проволочные щетки, скребки, резцы, ножи, стек-петли.
По две штуки за раз Джейкоб переложил их в письменный стол.
– Мило. – Шотт склонился к инструментам. – Столярничаете?
– Матушкины.
– Она столяр?
– Скульптор. Была.
– Талантливая семья, – сказал Шотт.
Субач подхватил оголившийся стеллаж:
– Куда лучше поставить?
– Туда, где стоял, – ответил Джейкоб.
– А как вариант?
Джейкоб неопределенно махнул в сторону чулана.
Пока Шотт ходил к машине еще за одной коробкой, Субач вскрыл упаковку с разобранным столом из древесно-слоистого пластика. В гостиной, усевшись по-турецки, он разложил вокруг детали, так и сяк поворачивая инструкцию по сборке и тряся головой:
– Вот же долбаные шведы.
Джейкоб пошел в кухню сварить кофе.
Через час детективы закончили.
Вращающееся кресло. Новехонький компьютер, рядом синий скоросшиватель – кожзам, три кольца. Компактная цифровая камера и смартфон. На полу возле плинтуса компактный многофункциональный принтер. Беспроводной роутер и тихо гудящий блок питания.
– Добро пожаловать в новый офис, – сказал Шотт.
– Центр управления, – подхватил Субач. – Отдел Дж. Лева. Надеюсь, вам подойдет.
– Вообще-то я хотел сменить облик, – сказал Джейкоб.
– Вы уж извините за телевизор, – усмехнулся Субач.
– Оно и лучше, – встрял Шотт. – Ничто не отвлекает.
Субач показал на роутер:
– Надежная спутниковая связь. То же самое с телефоном.
– Старый мобильник вам больше не понадобится, – добавил Шотт.
– А как быть с личными звонками? – спросил Джейкоб.
– Мы переведем их на новый телефон.
– В нем уже забиты все номера, какие вам понадобятся, – сказал Субач.
– Включая заказ пиццы? – уточнил Джейкоб.
Шотт вручил ему незапечатанный конверт. Джейкоб вынул кредитную карту «Дискавер» – чистый белый пластик, оранжевый логотип, его оттиснутое имя.
– На оперативные расходы, – пояснил Субач.
– Включая пиццу?
Детективы не ответили.
– Слушайте, за каким хреном все это?
– Коммандер Маллик решил, что дома вам будет лучше работаться.
– Какая чуткость.
Субач сделал обиженное лицо:
– Позвольте напомнить, что вы впустили нас к себе добровольно.
Джейкоб осмотрел спутниковый телефон. О такой модели он даже не слышал.
– Видимо, надо предположить прослушку?
– Мы не скажем, что надо предполагать, – ответил Шотт.
Субач выдвинул клавиатуру и стукнул по клавише. Засветился монитор, грянул аккорд и возник рабочий стол, густо усеянный иконками – от Национального центра картографической информации до полицейских управлений крупных городов, лиц в розыске и базы данных баллистических экспертиз.
– Быстро, внятно, широкий доступ без паролей и допусков, – сказал Шотт.
– Вам понравится, – уверил Субач. – Сплошное удовольствие.
– Кто бы спорил. – Джейкоб взглянул на скоросшиватель.
– Для материалов дела, – сказал Субач.
– Кое-что надежнее по старинке, – добавил Шотт.
– Есть вопросы? – спросил Субач.
– Да. – Джейкоб взял кредитную карту. – Какой лимит?
– Вам не исчерпать.
– Кто знает. Я съедаю много пиццы.
– Еще вопросы? – спросил Шотт.
– Да навалом, – сказал Джейкоб.
– Вот и славно, – усмехнулся Субач. – Вопросы – это хорошо.
Детективы ушли. На секунду Джейкоб задумался. В новой реальности выпивка станет врагом или помощником?
Почти всю сознательную жизнь он был высокофункциональным алкоголиком. Иногда в основном функционировал, иногда пребывал под высоким градусом. После перевода в транспортный отдел бухал не так чтобы очень (как-то обходился), и потому вчерашняя отключка его обеспокоила.
Теперь он опять в ищейках и, значит, вправе накатить.
Срочно развязываем, что завязали.
Джейкоб сварил свежий кофе и сдобрил его нездоровой дозой бурбона из запасной бутылки, хранившейся под раковиной.
С каждым глотком головная боль слегка притуплялась, вспомнилась Мая.
Прямо дурдом.
Прикончив дозу и ее двойника, Джейкоб уселся за новый стол.
Открыл браузер, отстучал запрос. Компьютер и впрямь оказался отзывчив.
У коммандера Майкла Маллика имелись жена-красотка и две дочки-красавицы.
Окончил университет Пеппердайн, выпуск семьдесят второго года.
Судя по результатам последних любительских турниров по гольфу, ему, наверное, лучше переключиться на теннис.
Подборка фото: Маллик извещает репортеров о захвате местной террористической ячейки, умышлявшей взорвать офис конгрессмена штата.
Возможно, Джейкоба и вправду пустили по следу еврейского террориста.
Мысль обескуражила. Соплеменники. Коллективная ответственность.
Сколько времени надо быть самим собой, чтобы лишиться племени?
И потом, откуда Маллику знать, кто злодей?
А если он все-таки знает, почему не сказал?
Вопросы – это хорошо.
Но для копа лучше ответы. Может, Маллик хочет, чтобы Джейкоб забуксовал? Неприятная мысль.
Щекотливое дело.
Кого-то выгораживает?
А может, вся затея – месть Мендосы? Чтобы выставить Джейкоба тупицей, снизить его раскрываемость и поработить.
Джейкоб потряс головой. Похоже, начинается паранойя.
В полицейском справочнике он нашел патрульного Криса Хэмметта. На мобильнике набрал его номер. Звонок не прошел. Но городской телефон работал прекрасно, и Джейкоб оставил сообщение. Маленький бунт пригасил раздражение. И потом, никто не запрещал пользоваться городским телефоном, который наверняка прослушивается.
Джейкоб поискал доктора Дивию В. Дас.
Родилась в Мумбае, окончила медицинский колледж в Мадрасе. Страница в «Фейсбуке» открыта только для друзей. Докторскую степень получила в Колумбийском университете.
«В» значит «Ванхишикха».
Можно весь день шнырять по интернету и читать про всяких людей, однако разгадку этим не приблизишь. Убийство раскрывают не технологии. Убийства раскрывает человек, настойчивость и кофеин в дозах, которые срубят йети.
В памяти спутникового телефона значились Майкл Маллик, Дивия Дас, Субач и Шотт.
В нем уже забиты все номера, какие вам понадобятся.
То есть консультации не допускаются. Головная боль вернулась.
Фотокамера выглядела вполне обычно.
Джейкоб открыл скоросшиватель из кожзама. Чистые страницы, которые надо заполнить.
Впрочем, скоросшиватель был не совсем пуст. Из кармана задней обложки выглядывал листок.
Чек на имя Джейкоба, спецсчет полицейского управления, подпись М. Маллика.
Девяносто семь тысяч девяносто два доллара.
Годовое жалованье без вычета налогов.
Глава седьмая
Джейкоб решил продышаться и, рассовав по карманам кредитку и спутниковый телефон, отшагал четыре квартала до магазина «7-Одиннадцать» на углу Робертсон-бульвара и Аэродром-стрит.
Не считая года в Израиле и еще одного в Кембридже, а также короткой и безуспешной попытки Стейси пересадить его в Западный Голливуд, Джейкоб всегда жил в одном районе в милю радиусом. Пико-Робертсон был центром ортодоксальной еврейской общины. Сейчас Джейкоб проживал на втором этаже черт-те чего в трех кварталах от такого же недоразумения, в котором обитал после колледжа.
Иногда он себя чувствовал собакой на цепи. Нельзя сказать, что он рвался на свободу, ибо для этого требовалась энергия, которой не было.
В каком-то смысле Джейкоб созрел для секретной работы под прикрытием. Он и жил-то под прикрытием, чужаком вышагивая по исхоженным улицам. Бывало, какой-нибудь друг детства хватал его за пуговицу, желая поболтать. Джейкоб улыбчиво что-то мямлил и шел дальше, зная, что за субботним обедом ему перемоют кости.
В жизни не догадаетесь, кого я встретил.
Чем он занимается?
На ком женат?
Развелся?
Дважды?
Ого.
Надо бы его пригласить.
Надо кого-нибудь ему сосватать.
Друзья детства неуклонно достигали ожидаемых высот. Врачи, юристы, дантисты, работники сомнительной «финансовой» сферы. Переженились между собой. Понабирали ипотек. Обзавелись здоровыми прелестными детишками.
Вот потому-то его не волновало, что он превратился в шаблон – сильно пьющего копа-бирюка. А чего волноваться – это же не его шаблон.
Он избегал общину, но был рад ее благоденствию.
Кто-то веровал, избавляя его от бремени.
Но главное, надо думать об отце. Сэм Лев никогда бы не переехал, и, следовательно, Джейкоб тоже.
Причина, она же оправдание бездействия.
Несмотря на соседство с фешенебельными минидворцами Южного Беверли-Хиллз и Беверливуда, их уголок всегда считался непрезентабельным. Одноклассники сходили с ума, гоняясь за последним писком – кроссовками «Эйр Джордан» и «Рибок Памп». А Джейкоб получал немодные школярские кроссовки на липучках – раз в год, ко Дню поминовения. У Левов не было телевизора, и лишь с началом войны в Заливе Сэм купил плохонький черно-белый ящик – вести учет «Скадов», выпущенных по Израилю. По окончании боевых действий телик с табличкой «продается» выставили на лужайке. Покупателей не нашлось. Джейкоб отволок его на помойку.
Уже то, что он был единственным ребенком, превращало его в отщепенца. Его родители, свободолюбивые и глубоко набожные, познакомились и поженились довольно поздно и взрастили Джейкоба в этаком интеллектуальном и социальном пузыре, где не было многочисленной родни, какая пеленала его сверстников, – бабушек, дедушек, тетушек, дядюшек и кузенов, которые ни на секунду не оставляют дитятко в одиночестве.
Джейкоб часто бывал один.
В дверях магазина он вспомнил об отключенном телевизоре, переселившемся на кушетку. Отец был бы в восторге.
Продавец приветствовал его по имени. Джейкоб покупал здесь почти все.
Меню холостяка.
Меню копа-холостяка. Пора улучшать жизнь.
Он взял два хот-дога и четыре бутылки «Джима Бима».
Глянув на спиртное, продавец Генри покачал головой:
– Дружеский совет: отоваривайтесь в «Костко»[5]5
Costco (с 1983) – клубная сеть розничных складов самообслуживания.
[Закрыть].
– Заметано. – Джейкоб уже достал из бумажника двадцатку, но передумал и подал продавцу кредитку «Дискавер».
Ожидая оплаты, глянул на банкомат. Чек тоже лежал в бумажнике – не хотелось оставлять его дома. Джейкоб усмехнулся, представив, как аппарат изрыгнет дым и взорвется, тужась разом выдать сотню тысяч.
– Не проходит, – сказал Генри.
Неисчерпаемый лимит, твою мать. Ничего удивительного. Лос-анджелесская полиция. Всегда выберут компанию вроде «Дискавера». Джейкоб расплатился наличными, взял покупки и ушел.
В неделю раз пять, а то и больше он ходил этим маршрутом, и все было так рассчитано, что вторая сосиска доедалась точнехонько на пороге дома. В двух кварталах от дома в кармане загудело. Джейкоб затолкал в рот последнюю четверть второй сосиски и выудил телефон, надеясь, что звонит патрульный Крис Хэмметт.
Отец.
Джейкоб поспешно дожевал слишком большой кусок и, поперхнувшись, ответил:
– Алло?
– Джейкоб? У тебя все хорошо?
Давясь, он проглотил сосиску.
– Все замечательно.
– Я не вовремя?
Джейкоб стукнул себя по груди:
– …нет, ничего…
– Давай я перезвоню.
– Все нормально, абба. Что случилось?
– Хотел пригласить тебя на субботний ужин.
– На этой неделе?
– Ты сможешь?
– Не знаю. Могу быть занят.
– Работа?
Несоблюдение обряда огорчало отца, для которого было немыслимо работать в субботу. К его чести, он никогда не выказывал неодобрения. Наоборот, застенчиво, но болезненно интересовался кошмарным занятием сына.
– Угу, – сказал Джейкоб.
– Дело-то интересное?
– Пока ничего сказать не могу, абба. Как только выясню, дам знать.
– О деле?
– Об ужине.
– А. Будь любезен. Надо прикинуть, сколько закупать еды.
– Ты же не собираешься готовить.
– Иначе будет не гостеприимно.
Джейкоб улыбнулся.
– Попрошу Найджела взять на вынос, – сказал Сэм.
Это лучше, чем если бы отец спалил дом, однако ненамного. Сэм жил на строгом бюджете.
– Очень тебя прошу – не надрывайся.
– Не буду, но скажи, что придешь.
– Хорошо. Если получится, я позвоню, ладно?
– Ладно. Береги себя. Я тебя люблю.
Сэм был нежен, но чувств особо не проявлял. От такого признания Джейкоб опешил.
– И ты береги себя, абба.
– Позвони.
– Хорошо.
Джейкоб свернул в свой квартал. В пакете звякали бутылки, искушая прямо сейчас смыть застрявшую в пищеводе сосиску.
Место «краун-вики» занял помятый белый фургон.
ШТОРЫ И НЕ ТОЛЬКО – СКИДКА НА МЫТЬЕ ОКОН
На лестнице Джейкоб вдруг сменил курс. Не заходя в квартиру, сел в «хонду» и, пристроив бутылки под пассажирское сиденье, поехал на место происшествия.
Жертвоприношение
– Ты моя, ибо я старше, – говорит старший брат.
– Ты должна любить меня, ибо явилась за мной по пятам, – говорит брат-близнец.
– Ты неблагодарная и должна смирить гордыню, – говорит старшая сестра.
– Ты своенравна и должна покориться, – говорит сестра-близнец.
– Ты мне кое-кого напоминаешь. Одну беглянку, – говорит отец.
Мать хмурится и молчит.
Она же говорит:
– Я сама по себе и сделаю как пожелаю.
Минул год, как сестры ее стали женами. Поспел новый урожай (благодаря Каинову деревянному мулу очень богатый), и отец извещает, что скоро наступит время подношений.
– А потом ты должна выбрать.
– Я никого не выбираю, – говорит Ашам.
Ева вздыхает.
– Нельзя быть одной, – говорит Адам. – Всякая тварь ищет себе пару.
– Тварь? Я, что ли, животное?
Нава, согнувшаяся над ткацкой рамой, прыскает.
– Если сама не решишь, – говорит Адам, – пусть за тебя решит Господь.
– Я думала, вы с Ним в размолвке, – отвечает Ашам.
Яффа подбрасывает хворост в очаг и прицокивает языком:
– Не дерзи.
– Твое тщеславие есть грех, – говорит Адам.
– У тебя всё – грех.
– Невозможно, чтобы все оставалось по-прежнему, – говорит Адам.
– Они взрослые мужчины, – отвечает Ашам, а затем обращается к сестрам: – Велите мужьям перестать ребячиться. – Берет флягу из тыквы и идет к выходу.
– Стой и слушай, – говорит Адам.
– Я еще вернусь, – отвечает Ашам.
Всякий раз, как отец заговаривает о саде, голос его полон печали. Ашам не знает о былом, и потому в ней живет не печаль, а интерес: разве жизнь бывает иной? Больше всего она любит гулять одна и собирать цветы, чувствуя, как трава щекочет коленки. Земля улыбается ей. Родители сердились, когда в детстве она приходила домой вся изгвазданная, а в пригоршне ее копошились жуки, червяки и змейки, к которым ей запрещено было даже приближаться. Но ведь они ее друзья, потерянные и позабытые подземные жители.
Нынче долина поет о весне, и Ашам, вышагивая по лугам, тихонько ей подпевает, а фляга раскачивается в такт. Ашам пьет воздух, сладкий от пыльцы, и наслаждается одиночеством.
Отчего же ей не тщеславиться? Пусть не шибко, однако нечего притворяться, будто она не замечает, какими глазами смотрят на нее братья. Чего уж врать-то – их соперничество ей льстит. Нехорошо, конечно, но еще хуже, если б она им отказывала только поэтому. Она их знает как облупленных. Стоит выбрать одного – и рухнет хрупкое перемирие, что зиждется на решительном отказе обоим.
Ничего себе творец. Создал такой неуравновешенный мир.
Ашам не разделяет сомнений Каина в Божественном совершенстве, но и не довольствуется простым послушанием, которое исповедуют Авель и отец.
Семья разбита на пары.
Отец и Мать, Каин и Нава, Авель и Яффа.
И еще Ашам.
Нечетная, лишняя, злая шутка божества.
Сердитая кроха, в потоке крови она явилась последней вслед за Яффой. Мать так вспоминает о родах, будто заново претерпевает боль.
В тот миг я постигла свою кару.
О других детях она так не говорит, только об Ашам. Возникает вопрос, что тут кара – боль или дочь-последыш?
Смеркается. Обхватив колени, Ашам сидит под пологом рожкового дерева. Небо золотисто-пурпурно, но черная сажа ночи уже замазывает холм.
Авель гонит отару домой.
Его величественный силуэт все ближе. Красивый златокудрый брат-близнец чем-то похож на своих подопечных. Он никогда не повышает голос, но вовсе не слаб. Однажды нес сразу четырех ягнят, отбившихся от стада. Двух взял под мышки, двух других ухватил за шкирки, невзирая на возмущенное блеянье.
Авель щелкает языком и пристукивает посохом, через луг направляя отару к дому.
Впереди рыщет пес.
Ашам тихонько свистит, и он настораживает уши. Потом кидается к ней и, прорвавшись сквозь лиственный полог, облизывает ей лицо. Она прижимает палец к губам.
– Я знаю, что вы там.
Ашам улыбается.
– Оба, – говорит брат. – Я же слышу.
– Ничего ты не слышишь, – отзывается она.
Авель раскатисто смеется.
Ашам отпускает пса, тот пулей летит к хозяину и лижет ему руку. Она выбирается из-под веток.
– Как ты узнал, что это я?
– Я тебя знаю.
– Ты припозднился.
– А сама-то?
– Не хотелось идти домой. – Ашам вешает на плечо тяжелую флягу на лямке из кудели – изобретение Каина.
– Дай сюда. – В руках Авеля фляга кажется пустой.
Свет ушел, подкрадывается ночь, хищники и добыча ищут укрытие. Светляки вспыхивают и гаснут. Отара сама сбивается кучнее, пес облаивает всякую рохлю. Ашам делится дневными впечатлениями, показывает величину радужного жука, которого поймала утром.
– Не загибай, – говорит Авель.
– Ничего я не загибаю. – Ашам пихает брата.
– Воду мою разольешь.
– Ничего себе – твою?
– Ну вот, вся нога мокрая, – бурчит Авель.
– По-моему, это я набрала воду.
– А я несу.
– Никто тебя не просил.
Авель щелкает языком, точно приструнивая овцу.
– Отец сказал, скоро жертвоприношение, – говорит Ашам.
– Надобно возблагодарить Господню щедрость.
Братнина набожность прельщает ее либо раздражает – по настроению. Сейчас хочется дать ему хорошего тумака. Ведь знает, что отец назначил ей крайний срок.
Оба смолкают. Уже не впервые Ашам хочет, чтобы брат сам начал разговор. С ним беседовать – как по озерной глади скользить.
А с Каином – как головой в омут.
– Еще одна овца вот-вот оягнится, – говорит Авель.
– Подсобить?
– Если хочешь.
Сестры не понимают ее тяги к вспоможению в овечьих родах. Нава, питающая отвращение к физическому труду, ехидно ее подначивает.
Мужик в женском обличье. Это про тебя.
Но кутерьма в крови и слизи ее завораживает, и, пока братья меж собой не разобрались, иного материнства ей не светит – только с ягнятами обниматься.
– Хорошо бы ты сделала выбор, – говорит Авель.
– А если я выберу его?
– Тогда я попрошу передумать.
– Не жадничай, – говорит Ашам.
– Любовь – не жадность.
– Жадность, – возражает Ашам. – Еще какая. Самая жадная жадность.
Жертвенник устроен на вершине горы Раздумья, что в одном дне пути от долины.
Путешествие дается тяжко: с каждым шагом, с каждой вехой все ярче память о прошлых неудачах. Каин часто говорит, что они только зря переводят пищу. Мол, пора признать, что они молятся пустоте и выживут, лишь рассчитывая на собственные силы.
Кощунство ужасает всех, включая Наву. Одна Ашам видит в нем толику здравого смысла.
Она знает, каково это – полагаться на себя.
Из того же духа противоречия Каин, наперекор отцовым увещеваньям, соорудил деревянного мула. Собрав тучный урожай, свалил снопы к ногам Адама и возликовал:
Ты проклят. Не Господом – нехваткой воображения.
Ашам заметила, что вопреки суровым порицаньям Адам не преминул отведать от сыновнего урожая.
С восходом солнца тронулись в путь; ослабевшие от поста, к полудню еле передвигают ноги. Авель тащит подношение на плечах, свободной рукой поддерживает Яффу. Каин и Нава опираются на посохи. Задыхаясь от волнения, Ашам плетется последней, ветер треплет ее волосы. Для беспокойства есть веский повод. Поскольку братья все еще собачатся, отец объявил, что отдаст ее тому, чья жертва будет принята.
Поди знай, насколько серьезна его угроза. Он и прежде что-то подобное говорил. Однако Адам взбирается на гору рьяно (Ева следует тенью) – похоже, на сей раз все будет иначе.
Рядом пристраивается Каин.
– Гляди веселей, – шепчет он. – Что выйдет, на худой-то конец? Я. Считай, повезло. Я бы не шибко переживал. – Каин тычет ее под ребра и нахально подмигивает.
Ах, ей бы такое самонадеянное неверие.
Считается непреложной истиной, что Авель красив, а Каин умен. Однако все не так просто. Мнение, будто всякий наделен каким-нибудь талантом, будто неизбежно побеждает справедливость, грубо противоречит ее опыту. Да, на Авеля приятно посмотреть. Но можно и отвернуться, ибо всегда можно посмотреть снова, и он останется прежним.
Красота в несовершенстве.
В его развитии.
Со стороны, братья вроде как не соответствуют своим поприщам. Наверное, Авелю больше подошло бы землепашество, а Каину – маркие хлопоты с живностью. Ан нет, думает Ашам. Почти во всем овцы самодостаточны. Родят себе подобных. Готовеньких. И хозяин опекает их, не особо утруждаясь.
Землепашество – иное дело. Это рукопашный бой, бесконечные толки с несговорчивым партнером. Сражение с сорняками, битва с лопухами и чертополохом. Возня с непокорными саженцами, которые нужно выстроить шеренгами и заставить с каждым годом плодоносить обильнее. И Каин весьма преуспевает на этой грани улещенья и принуждения, мечты и замысла.
– Возьми. – Каин отдает ей посох. – Кажись, тебе не помешает.
Он догоняет Наву и, обернувшись, снова подмигивает. Пожалуй, он все-таки хорош собой. Бледно-зеленые глаза искрятся, как росистая трава. Смуглое чело подобно грозовой туче, что всех страшит, но одаривает влагой. Плохо ли, хорошо ли это, но он волнует.
Обессилевшее семейство падает на колени. Жара и стужа отменно потрудились: от прошлогодних подношений не осталось и следа. Адам воздевает руки, умоляя принять дары. Слова его тонут в вое ветра.
Молитва окончена, все встают.
Первый дар от Каина – ошметки кудели. Адам велел принести пшеницу, но сын взъерепенился – мол, сам знает, как распорядиться своим урожаем. Вырасти свое и делай с ним, что хочешь.
Он кладет мягкую волокнистую кучу на жертвенный камень. Нава поливает ее вонючей водой, в которой замачивали кудель, и пара отступает, ожидая милостивого знака.
Небеса безмолвствуют.
Каин криво улыбается. Жену он не получит, зато молчание доказывает его правоту.
Авель принес лучшего новорожденного ягненка. Трех дней от роду, барашек еще не ходит, и Авель, связав ему ноги, нес его на плечах. Малыш озирается, жалобно блеет, призывая мать, которой нигде не видно.
Яффа утыкается лицом в плечо Антам.
Авель кладет ягненка на камень, успокаивает, поглаживая ему пузо.
– Давай поскорее, – бурчит Каин.
В дрожащей руке Авель сжимает смертоубийственный булыжник. Оглядывается на Ашам, словно ища поддержки. Она отворачивается, ожидая крика.
Тишина. Антам смотрит на жертвенник. Ягненок егозит. Авель застыл.
– Сын, – говорит Адам.
Авель качает головой:
– Не могу.
Ева тихонько стонет.
– Тогда уходим, – говорит Нава.
– Неужто бросим бедняжку здесь, – сокрушается Яффа.
– Нельзя его забрать, – говорит Адам. – Он – дар.
Эта невразумительная логика бесит Каина. Он возмущенно фыркает, подходит к брату и выхватывает у него камень.
– Держи этого, – говорит он.
Авель бледен и никчемен.
Каин одного за другим оглядывает родичей и наконец обращается к Ашам:
– Подсоби.
Сердце ее колотится.
– Долго будем валандаться? – понукает Каин.
Словно подчиняясь чужой воле, Ашам подходит к жертвеннику. Обнимает ягненка. Какой горячий.
Барашек кричит и брыкается.
– Держи крепче, – говорит Каин. – Не хватало мне пораниться.
Ашам берет ягненка за ноги. Тот бешено лягается. Ужас удвоил его силы, сейчас он вырвется. Каин его цапает.
– Слушай, тут дела на минуту. – Голос его мягок. – Чем крепче держишь, тем оно проще и легче. Всем. Держи. Крепче. Хорошо. Молодец.
Ашам зажмуривается.
Рукам мокро.
Ягненок раз-другой дергается и затихает.
Она сглатывает тошноту.
– Всё.
Ашам открывает глаза. С камня в руке Каина капает кровь, брат сердито глядит в безмолвное небо. В ужасе Авель смотрит на мертвого ягненка.
Сама чуть живая, Ашам берет Авеля за руку и уводит прочь.
Едва семейство пускается в обратный путь, гора взрывается.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?