Текст книги "Голем в Голливуде"
![](/books_files/covers/thumbs_240/golem-v-gollivude-93197.jpg)
Автор книги: Джесси Келлерман
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава восемнадцатая
В тупике Эль-Кахона септет одноэтажных домов поклонялся пятачку расплавленного асфальта. Стало ясно, почему Людвиг предпочитает катер, – на воде было градусов на пятнадцать прохладнее.
В доме были закрыты жалюзи, во всю мощь работал кондиционер. Людвиг потрепал по голове вялую овчарку и провел Джейкоба в кухню:
– Одну минуту.
Джейкоб рассматривал фотографию, прислоненную к кофеварке. В семействе Людвигов были сплошь блондины: белизной волос хозяйка не уступала мужу, а сыновья их были вылитые перепевщики братьев Нельсон[27]27
«Нельсон» (Nelson, с 1990) – американский рок-дуэт братьев-близнецов Мэттью и Туннара Нельсонов.
[Закрыть]. Свежие тюльпаны над раковиной подразумевали, что миссис Л. оправилась от хвори, вынудившей мужа уйти в отставку. Во всяком случае, чувствовалось присутствие женщины. Подруга? Новая жена? Нет уж, лучше не спрашивать. Возможно, все счастливые семьи похожи друг на друга, а каждая несчастливая семья несчастлива по-своему, но поскольку счастливых семей не бывает, спрашивать себе дороже.
С картонной коробкой в кухню ввалился Людвиг. Плюхнул ношу на стол и потянулся, прогнув спину:
– Перед уходом я все скопировал.
– Помощь нужна?
– Не откажусь.
Всего было тринадцать коробок – по одной на каждую жертву плюс еще четыре. В гараже, где они хранились, Джейкоб заметил выгороженный уголок – сквозь щель в занавесках виднелись верстак и фанерный стол.
Вспомнились рабочий закуток Вины и ответ Людвига на репортерский вопрос о планах на досуг.
Придумаю себе хобби.
Джейкоб напомнил детективу его слова, и тот фыркнул:
– Этот дурень обрезал финал. Дальше было так: «Какое хобби?» – «Не знаю, что-нибудь бездумное. Типа журналистики».
Джейкоб засмеялся.
– Чтоб было чем заняться. – Людвиг отдернул занавеску.
Никаких резных уточек. Закуток больше напоминал вторую спальню Дивии Дас. Или гибрид лаборатории с мастерской.
О предназначении инструментов, скобяной фурнитуры, струбцин, стеклореза и пылесоса говорили незаконченные витрины.
Им вторили препаратные банки, пинцеты, лупы и полки, уставленные толстыми книгами с расхлябанными корешками и наклейками «подержанные». «Бабочки западного ареала. Справочник». «Североамериканские чешуекрылые». «Руководство общества Одюбона по насекомым и паукам».
Джейкоб взял витрину с тремя монархами и рукописной табличкой Danaus plexippus.
– Красиво, – сказал он.
– Говорю же – скучно. Я в этом ни черта не смыслил, пока сюда не переехал. Вечно не хватало времени. А теперь больше ничего и нет. Окажите себе любезность. Оставайтесь в Лос-Анджелесе.
– Если так, проглядывает какой-то смысл, – сказал Людвиг.
Они сидели за кухонным столом – в ногах пристроился пес, кофе остыл, коробки вскрыты, повсюду кипы бумаг.
– Борьба за власть, – сказал Джейкоб.
– Где двое, там всегда ведущий и ведомый. И всегда трения. Двадцать лет таиться – не баран начихал. Вообразите: они собачатся, то да се, один задергался и решил: надо кореша убрать, пока он нас обоих не угробил.
– Думаете, знак – уловка?
– Так ведь сработало. Вы здесь, расспрашиваете о жертвах. Или вот еще вариант: малый А раскаялся, но в полицию идти не хочет и просто убивает малого Б. В его понимании, так справедливо.
– Полицейский, принявший вызов, сказал, что звонила женщина.
– Да уж, вы запаслись сюрпризами, – пробурчал Людвиг.
– Вот поэтому стоит повидать кое-кого из родственников.
Людвиг неохотно кивнул:
– Что ж, наверное. Только держите в уме, что эти люди уже настрадались.
– Обещаю. Не посоветуете, с кого лучше начать?
Пауза.
– Даже говорить неохота, – сказал Людвиг.
Джейкоб молчал.
– У одной погибшей была сестра, психически ненормальная. Мы не рассматривали ее как подозреваемую, потому что, во-первых, никакого насилия за ней не числилось, а во-вторых, из-за спермы искали только мужчин. Наверное, сумасшедшая впишется в вашу картину. Дескать, у нее мозги набекрень…
– Я все понял, – сказал Джейкоб.
– …И она сумела вычислить убийцу, утерев нам нос. Насколько я ее помню, это напрочь невозможно.
– Логично, – сказал Джейкоб. – Однако позвольте переговорить с ней.
– Полегче, ладно?
– Обещаю. Как ее зовут?
– Дениз Стайн.
– Сестра Дженет Стайн.
Людвиг кивнул.
– Вам не попадался кто-нибудь, говорящий на иврите? – спросил Джейкоб.
– В смысле, еврей?
– Не обязательно.
– А кто еще говорит на иврите?
– Образованный священник, библеист. Такой не попадался?
Людвиг рассмеялся:
– Пожалуй, надо присмотреться к вам, детектив Лев. Нет, не припомню такого. Но если был, он где-то там отмечен.
Джейкоб опасливо глянул на ворох бумаг.
– Желаю удачи, – сказал Людвиг. – Пишите письма.
Вновь упакованные коробки загрузили в «хонду»: четыре уместились в багажнике, две пристегнули ремнем на пассажирском сиденье, семь уложили на заднее.
К дому подрулил «универсал», из которого вышла чуть постаревшая копия женщины с семейного фото; в руках у нее были стильная сумка и курица-гриль.
– Вот, избавляюсь, – хлопнул по коробке Людвиг.
Женщина улыбнулась Джейкобу:
– Вы мой герой.
Ее звали Грета. Она не отпустила гостя без обеда, а за едой спросила, не согласится ли Джейкоб забрать и жуков.
– Явите божескую милость, – сказала Грета.
– Не позволяет держать их в доме, – пожаловался Людвиг.
– А кто в здравом уме позволит?
– По-моему, хорошо иметь хобби, – сказал Джейкоб. – Это лучше, чем азартные игры.
Грета высунула язык.
– Слушай, что умный человек говорит, – обрадовался Людвиг.
Джейкоб показал ему фото жука с кладбища:
– Кто это? По-моему, завелся в моем доме.
Людвиг надел очки:
– Не пойму, какого он размера.
– Примерно такой, – на пальцах показал Джейкоб.
Людвиг вскинул бровь:
– Надо же. Такой здоровенный? Знаете что, пришлите фото, я подумаю. Но особо не надейтесь. Черный, блестящий, шесть лапок. Таких полно. Знаете, сколько насчитывается видов жесткокрылых? До черта и больше. Одного биолога спросили, какими знаниями о Создателе обогатило его изучение природы. Он ответил: Господь питает чрезмерную любовь к жукам.
– Слушайте, можно о чем-нибудь другом? – взмолилась Грета.
Джейкоб спросил ее о детях.
Младший сын учился в Калифорнийском университет в Риверсайде, старший – помощник шеф-повара в Сиэтле.
– Наверное, балует вас разносолами, когда навещает.
– Я не впускаю его в кухню, – сказала Грета. – Вечно всё разворотит. Под один-единственный салат пачкает все мои кастрюльки. Привык, что за ним убирают.
– Весь в отца, – сказал Людвиг.
Глава девятнадцатая
Дорога на север была забита – посетители аквапарка возвращались в округ Ориндж. Езда «газ-тормоз» сожгла больше полбака. На заднем сиденье, грозя опрокинуться, елозили коробки. От размеров картонного бремени, отражавшегося в зеркале заднего вида, екало сердце.
Желаю удачи. Пишите письма.
Спасибо, Филли, удружил.
За три съезда до аэропорта радио известило, что впереди авария. Джейкоб приготовился ждать и вырубил приемник, чтобы в тишине обдумать разговор с отставным детективом.
Видимо, предвзятость Людвига зиждется на его искренней вере в невиновность родственников. И потом, кому приятно понимать, что облажался. Можно посочувствовать. Конечно, свежий взгляд всегда на пользу. Но веселого мало. Как бы он сам себя чувствовал, если б какой-нибудь пацан вдвое его моложе полез с вопросами о его грандиозной неудаче?
Людвиг красноречив, однако вариант «психопат против психопата» маловероятен. У обеих версий (назовем их «Нервишки» и «Угрызения») есть серьезные изъяны.
Психопату чуждо раскаянье – потому он и психопат. Скорее уж он будет похваляться подвигами, нежели каяться.
То же самое с нервишками. Психопаты не психуют. Их ледяному спокойствию позавидуешь. Потому-то они и способны на такое, от чего нормальный человек окочурится.
И еще: неврастенику не до символики.
Или Людвиг прав: цель – одурачить копов?
Психопат в личине мстителя – мол, видали, у меня все под контролем.
Возможно. Но интуиция бунтует. Он же видел голову и знак. Тут все по-настоящему – уж слишком замысловато и театрально.
Нет, это послание от души.
Уродливой души, но чувствующей.
Желающей достучаться.
Мозг выкинул коленце: а может, двойная фальшь? Мститель прикидывается психом, который прикидывается мстителем.
Или наоборот.
Интересно, высоко ли можно забраться по стеблю гипотез?
Эта манера – проверить идею на прочность, доведя ее до крайности – была воспитана в еврейской школе и иешиве. Берем закон, приводим контрдоводы, выискиваем противоречия. Иногда противоречия преодолеваются. Иногда нет. Иногда аргументация закона разбивается вдребезги, но закон применяется все равно.
Таким уникальным способом, мешаниной из чистой логики и религиозной экзегезы, утверждалась истинность множества истин. Спор не ради ответа, но ради мастерского спора.
Именно поэтому способ не имел широкого применения в реальной жизни. Начальников вряд ли ублажит обойма острых вопросов.
Или им понравится?
Вопросы – это хорошо.
В 911 звонила женщина, что опрокидывало версию «психопат против психопата». Людвигу пришлось согласиться: женщина не могла быть причастна к первоначальным убийствам, если только не допустить, что к дуэту лиходеев присоседилось третье неведомое лицо, но это уже явный перебор. Версия с двумя убийцами и так хлипкая. Если еще добавить даму, вообще выйдет заумь.
Джейкоб усмехнулся, неожиданно вспомнив давнего приятеля, который составлял список слов, звучанием напоминавших идиш.
Заумь.
Шняга.
Бред.
Это вдохновило Джейкоба на собственный список слов, похожих на талмудический арамейский.
Сарказм.
Гудини.
Пора добавить новое словечко.
Отсечь.
«Тойота» впереди вдруг остановилась, Джейкоб ударил по тормозам. В голове кипело и бурлило. Давно его так не вздергивало. Без выпивки не уснуть.
Впереди замаячил Венис-бульвар. До «187» рукой подать. Джейкоб включил поворотник.
Меня как будто насадили на нож.
Джейкоб выключил поворотник.
Потом вспомнил, что здесь же проезд к дому Дивии Дас. Включил поворотник.
Вспомнил, как его к ней тянуло.
Выключил.
Вспомнил новость о втором убийце. Надо ведь сообщить Дивии. Деловой визит – хороший повод.
Включил.
Незваный гость? В одиннадцатом часу субботнего вечера?
Выключил.
Ну прямо отрывок из Талмуда.
Трактат «Одиночество».
Включил.
Глава «Тот, кто домогается коллеги».
Выключил.
Наверное, водитель сзади идущей машины уже полез в бардачок за пистолетом.
Джейкоб свернул с шоссе.
Позвонив ей с улицы, он извинился за беспокойство. В окне второго этажа появилось ее лицо. Не разберешь, улыбчивое или нет.
Входную дверь она оставила приоткрытой, и Джейкоб прошел в кухню, где хозяйка наполняла чайник. Черная змея ее волос была сколота палочками хаси, красный махровый халат подчеркивал изящность шеи и запястий.
– Я вас разбудил, – сказал Джейкоб.
Дивия закатила глаза и выставила тарелку с печеньем.
– Похоже, вы держите меня за полную тюху, которая в этот час уже дрыхнет. Чему обязана счастьем видеть вас?
Джейкоб рассказал о визите к Людвигу. На весть о втором убийце Дивия откликнулась неожиданно вяло.
– М-да, – сказала она. – Это усложняет дело.
– И вся оценка?
– Во всяком случае, не упрощает.
Джейкоб так долго дул в кружку, что Дивия прищелкнула языком:
– Если желаете чай со льдом, магазин на углу еще открыт.
Но она улыбалась и не удосужилась запахнуть просторный халат, из-под которого выглядывал бледно-оранжевый хирургический костюм – еще одна дармовщинка, выклянченная во всемирном братстве патологоанатомов.
– Я надеюсь, у вас получится портрет второго убийцы, – сказал Джейкоб.
– Буду рада. Но потерпите. Вы же понимаете, все гораздо быстрее, когда есть отправная точка.
– Высокопоставленные друзья не ускорят дело?
– К сожалению, нет. Друзей не так много, и прежде чем их беспокоить, надо разобраться, что к чему. Вот завтра с утра и займусь.
– Ничего, это терпит до понедельника.
– Я думала, дело срочное.
Джейкоб пожал плечами:
– Неловко портить вам выходные.
– Мы уже выяснили, что я безнадежная тюха.
– Напоминать излишне. Я же здесь, верно?
– Верно. Вы здесь.
Край столешницы, впившийся в ребра, известил, что Джейкоб слишком уж подался к собеседнице.
– Я вас погуглила, – сказала Дивия.
Джейкоб вскинул бровь.
– Все по-честному – моя очередь.
– Нашли что-нибудь интересное?
– Вот уж не думала, что мы однокашники по Лиге плюща.
– Да нет, я же не доучился.
– Так. Опять я ляпнула, да?
– Все нормально. Год был не зряшный. Так я себе говорю, поскольку все еще выплачиваю ссуду на обучение. Но в итоге все сложилось. Я закончил Калифорнийский университет в Нортридже. Та же мура, только в другой упаковке.
– Почему ушли?
– Мама умерла, – сказал Джейкоб. – Не хотел оставлять отца одного. Он не вполне здоров… проблемы со зрением и… В общем, я решил, так будет лучше.
– Добрый поступок.
– Да, наверное.
– Еще сомневаетесь? Вы хороший сын.
– Угу. Правда, дело-то в другом.
Дивия молчала.
– Да, я хотел помочь отцу. Но так выходит, будто я кинулся его спасать. Чушь собачья, он и сам прекрасно справляется. – Джейкоб помолчал. – Я ушел из-за себя. Запутался, впал в депрессию, никак не мог выбраться. Полсеместра ни черта не делал, у меня забрали стипендию и выкинули вон. Конечно, все было вежливо. Сказали что-то вроде: «Предлагаем вам взять академический отпуск». Теоретически я могу восстановиться. – Он засмеялся и покачал головой. – А что у вас?
В глазах Дивии плескалось сочувствие, она закусила губу, словно стесняясь банальных утешений.
– У меня?
– Почему вы уехали из дома?
Истинное сочувствие, подумал Джейкоб, подсказало бы сменить тему Наверное, Дивию посетила та же мысль.
– Бежала от взрослой жизни, – улыбнулась она.
– Ага.
– Мои родители очень консервативны. Их поженили по семейному сговору. Они были довольны и, конечно, не понимали, почему я так не хочу. Мол, время уходит. Теперь они твердят, что я вообще не выйду замуж. В мой последний приезд мама спросила, не лесбиянка ли я.
Джейкоб улыбнулся и прихлебнул чай.
– Для справки – нет, – сказала Дивия.
– Меня это никоим образом не касается, – ответил Джейкоб.
Помолчали.
Джейкоб вновь поблагодарил столешницу, черт бы ее побрал.
– Послушайте, я не знаю ваших планов… – начал он.
Но Дивия уже опустила глаза и покачала головой.
– Рекорд, – усмехнулся Джейкоб. – Я даже не договорил.
– Извините, если я произвела на вас неверное впечатление, – сказала Дивия.
– Бывает. И вы меня извините.
Дивия сплела пальцы:
– Нет, вы не понимаете.
– Я большой мальчик. Понимаю.
– Нет. Не понимаете.
Молчание.
– Мы с вами разные, Джейкоб. – Из-за акцента имя в ее устах прозвучало почти как древнееврейское Яков.
– Различия бывают на пользу.
– Да, иногда.
– Но не в нашем случае.
– Не скажу, что я этому рада.
– Тогда вы правы. Я не понимаю.
– Дело не в том, рады мы или нет.
– По-моему, только в этом и дело.
– Вот как? Правда?
– А в чем еще?
Дивия не ответила.
– Каждый день мы с вами видим несчастья, – сказал Джейкоб. – Видим смерть. Не знаю, чему это научило вас, а я понял: жить надо сейчас, в эту секунду.
Дивия печально улыбнулась:
– Когда, если не теперь.
Джейкоб сощурился:
– Да.
Дивия вздохнула, встала и плотно запахнула халат:
– Я дам знать, когда появятся результаты, детектив Лев.
С улицы Джейкоб смотрел на ее окно, дожидаясь, когда она выключит свет. Окно погасло, и в разлившейся темноте ночное небо извергло холодную россыпь звезд.
Енох
В детстве Ашам научилась вести счет дням по солнцу, но в этих безликих краях, где нет времен года, восходы и закаты потешаются над ней.
В итоге она перестает считать дни. Потом забывает, что такой счет вообще существует.
Она забывает, куда идет. И зачем.
Дело не в упадке духа – просто никак не вспомнить, кто и что сделал. Она забывает, что было что забывать.
Внутренний голос говорит: ступай домой.
Она не понимает, что это значит.
Потом она уже ищет не брата или свой дом, но огромного человека по имени Михаил. Чтобы припасть к его ногам и вымолить окончание пытки.
Он помнится милосердным, он, конечно, пособит.
Но может, она запамятовала. Может, он ей привиделся.
Одуряющая жара. Мир плывет и качается.
Точно грызуны, чьи глаза вспыхивают во тьме, она передвигается в сумерках. Шелушащиеся ступни и ладони оттирает песком, подсмотрев за змеями, что сбрасывают кожу, елозя меж камней. Ящерицей кидается на ящериц и, пяткой расплющив им головы, высасывает у них внутренности.
Видит людей и стремглав к ним мчится. Но лица их растворяются, словно озерца прохладной воды, что вдруг возникают под палящим солнцем. Зовущие руки обрастают шипами. В ярости она их ломает, лижет вяжущий сок.
День за днем одно и то же.
День за днем дрожит земля.
Сначала она думала, что это ее саму бьет дрожь. Но душераздирающий треск и зазубренная трещина, вдруг распоровшая монотонную равнину, все разъяснили. Это произошло так быстро, что она, очумелая, даже не успела по-настоящему испугаться.
Однако в другой раз была начеку. Почувствовав дрожь и услышав рокот, завизжала, заметалась кругами. Скрыться негде, да и как бы она скрывалась?
Господь на нее прогневался.
В неизвестно какой день на горизонте возникает силуэт, который она сперва принимает за очередной мираж.
Однако образ не отступает, не растворяется, но растет и делается четче. Он отбрасывает длинную прямоугольную тень.
Одинокая стена. В трещинах, иссеченная ветром. Не плетеная, как стены родной хижины (на одно счастливое мгновенье вспоминается дом; вспоминаются родные), но стена из высохшей охряной глины, здешней бескрайней земли.
Будто по чьему-то приказу восставшая и замершая.
Ашам разглядывает соединительные швы, царапает глиняные кирпичи, набирая грязи под ногти.
На земле еще кирпичи. Что-то похожее на контур дома, три стены обвалились, если вообще стояли. Крыши нет. Как будто на полпути строитель передумал.
Симметрия. Изобретательность. Это работа Каина.
Почему же он бросил свою затею?
В полдень приходит ответ.
В тени стены Ашам задремала, но от сердитых толчков земли просыпается. Ей везет – она еще недвижима, когда стена гнется, колышется и разваливается на куски.
Дрожь стихает. Ашам убирает руки с головы и в туче мелкой глиняной пыли встает. Гора кирпичей огорченно вздыхает: эх, жалко, промазала.
Вздумай стена рухнуть в другую сторону, Ашам была бы мертва.
Строить в таком ненадежном месте – пустая затея. Каин это понял. И будет искать иное становище.
Кольнуло родство.
Родство разжигает память.
Память распаляет ненависть.
К вечеру сердце пылает гневом.
Через несколько месяцев Ашам находит вторую хижину.
Все это время она шла по прямой – спиною к закату. Потому что так поступил бы Каин. Стоит его вообразить, и проступают следы, и вновь сияет тропа.
Теперь с пути не сбиться.
Проходят дни. Чахлые рощицы оживляют монотонность равнины. Пробивается трава – сначала робко, потом увереннее, а потом кишит, как прожорливая саранча. Трава колючая и клейкая, одна холодит во рту, а другая шибко пахучая – вся исчешешься, если сдуру потрогаешь.
На светлом фоне травы хорошо видны черные пятна давних кострищ. Сияющая тропа приводит к скелету зверька – мясо дочиста состругано каменным ножом.
Видно, что поработала умелая рука.
В луговом раздолье земля не источает зловоние, не дымится и не дрожит. Тепло, журчат ручьи, сверкают озерца. Ашам наклоняется попить и видит кошмарное отражение: костистое лицо, обтянутое шелушащейся кожей, на голове проплешины.
Вторая хижина не удивляет. Ашам ее предчувствовала. В строительстве Каин заметно понаторел: три толстые стены, травяной тюфяк, штабель заготовленных кирпичей.
Много звериных костей, превращенных в непонятные инструменты. Ашам берет грозно заточенную кость длиной со свою руку и продолжает путь.
Третья и четвертая хижины еще искуснее и просторнее. Пятая – вообще нечто: не просто дом, но скопище построек вокруг одной главной.
Любопытно, что в строениях поменьше заметны уже знакомые следы обитания – шелуха злаков, костяные инструменты, зола, – но в главном здании нет ничего, кроме высокого, идеально гладкого глиняного столба.
Здесь случилось что-то важное. Совсем не в духе Каина выстроить нечто бесполезное.
И потом сбежать.
Стало быть, он знает, что Ашам идет следом.
Вечером она сидит у костра, в горсти ягоды. В лугах она опять на подножном корму.
Однако ужасно хочется мяса, и это ее пугает.
Ашам оборачивается и вдруг подле себя видит оковалок. Надо же.
Не мешкая, вгрызается в него. Что интересно, потрясающе свежее, невообразимо вкусное мясо не кончается – съеденные края тотчас вновь обрастают плотью. Вот-вот лопнет живот, но остановиться невозможно. Ашам замирает, лишь услышав, как кто-то окликает ее по имени. Поднимает взгляд и понимает, что в руках у нее не оковалок, а чья-то нога.
Она грызет ляжку Каина, криво приделанную к туловищу.
Взгляд брата ласков. Угощайся.
Ашам пробуждается. Подбородок и рот мокры. В яремной ямке засохшая лужица слюны.
Однажды вечером она чувствует, что бедру стало влажно. Ну вот, порезалась и даже не заметила. Ощупала – а рана-то глубокая, пульсирует кровью. Вон на траве длинный след из кровавых капель. От грязного покрывала Ашам отрывает лоскут и перевязывает рану.
Ткань быстро пропитывается кровью. Морщась от боли, Ашам присаживается на опушке, чтобы поправить повязку. Туго ее затягивает, хочет встать, но замирает.
Тут кто-то есть.
Шевелится в траве. Ашам кричит и бросает камень. Шевеленье прекращается.
Слышно тихое рычанье. Ему вторит другое.
Тишина.
Вновь зашевелились.
Ашам опять бросает камень. Трава колышется. Не испугались. Она промазала, а значит, не опасна.
Ашам встает. В одной руке заточенная кость-копье, другая зажимает рану.
Ждет.
Высунулись черные рыльца. Жадно принюхались.
Круглые морды в желтых пятнах. Вываленные языки. Идиотские ухмылки.
Сколько их? Четыре, пять, шесть, семь. Тощие, запаршивевшие. Ростом ей по пояс. Если б из-за ноги не скрючилась, высилась бы над ними великаншей.
Самый крупный вскинул рыло и заржал.
От бесовского смеха мороз по коже.
Теперь и вся свора зашлась в безумном реготе.
На пробу одна тварь атакует со спины. Ашам бьет копьем, но сильно промахивается. Хихикая, тварь ныряет в траву.
Остальные регочут.
Забавляются.
Будто говорят друг другу: Прошу, вы первый. Нет-нет, только после вас.
Атаку сбоку Ашам отражает ударом плашмя. Взвизгнув, тварь отскакивает, но тотчас кидаются две другие. Одна нацелилась в ногу, вторая – в горло.
Ашам вопит и тычет копьем. Одна тварь повержена. Из распоротого брюха вывалилась требуха, тварь скулит и сучит ногами, пытаясь уползти.
Ашам падает на колени и копьем пронзает ей горло, заставляя навеки умолкнуть.
Выдергивает копье и встает. Руки ее в крови.
Вожак рычит.
Похоже, недооценили.
Свора бросается разом со всех сторон. Рвет, кусает, царапает. Ашам чувствует не боль, но глухую досаду от столь бесславной неудачи пред лицом столь позорных тварей. Нет, без боя она не сдастся.
Ашам сражается.
Убивает вторую тварь, потом третью, но их слишком много, действуют слаженно, она чувствует их гнилостное дыхание, падает, сворачивается клубком, твари хотят перекусить ей шею, в ужасе Ашам выгибается, а те, словно только этого и ждали, утыкают рыла ей в живот, она готовится к смерти, но тут раздается рев стократ мощнее воя пожирающей ее нечисти.
Воздух мгновенно светлеет, затем снова полнится трепетом. Белое облако зависает над Ашам, перепрыгивает ее, обходит; рявкает на тварей, рвется в бой, и те, хихикая, бросаются врассыпную. Вот и последняя скрылась в траве. Ашам жива.
Регот стихает.
Тихое сопенье.
Ашам распрямляется.
На земле две убитые ею твари. И еще одна с почти оторванной головой.
Подле нее знакомый силуэт.
Пес Авеля. Вся морда в крови.
Ашам протягивает к нему дрожащую руку.
Пес подбегает и слизывает кровь с ее ладони. Потом отходит.
Опираясь на копье, Ашам встает.
Пес бежит через опушку, временами проверяя, следует ли за ним Ашам.
Идут еле-еле. Путь, на который нужно всего-то полдня, преодолевают за двое суток. Нестерпимая жажда; Ашам то и дело останавливается, чтобы поправить повязку. Маленькие раны уже затянулись корочкой, другие саднят, но подсохли.
Тревожит порез на ноге. Рана сочится кровью и зловонным зеленоватым гноем. Боль укоренилась и, согласуясь с биением сердца, аукается в кости. Бедро горит огнем, отек захватил колено, каждый шаг – подвиг.
Пес чувствует, что ей неможется. Показывая путь, убегает вперед, но не слишком далеко, дабы, если что, поспеть на помощь. Он тоже прихрамывает – видно, твари и его покусали. Ашам хочет посочувствовать – ведь это из-за нее ему досталось. Просит ее извинить.
Пес не выказывает нетерпения. Он будто не ведает усталости и караулит, когда Ашам спит.
На второй день они выходят к долине – копии родных краев Ашам, только меньше и суше.
Завораживающая картина.
Тьма-тьмущая глиняных домов, через равные промежутки рассеченная дорогами, чтобы можно было ходить.
Сотням людей.
Пес гавкает и припускает с горы.
Склон крут и каменист. У Ашам кружится голова. Едва ступит на покалеченную ногу, боль простреливает от промежности до груди. Приходится ползти на четвереньках, в кровь обдирая ладони.
Пес знает дорогу. Без него Ашам вмиг заплутала бы в лабиринте зданий, скромных и роскошных. Постройки подобны своим обитателям, которые молоды и стары, толсты и худы, облачены в одежды молочно-белые, угольно-черные и всех промежуточных оттенков.
Отклик на появление Ашам единообразен: побросав дела, все на нее таращатся. Да уж, зрелище: грязная и чуть живая. Она хромает, а толпа движется следом, и недоверчивый шепоток собирается в бурю грозного ропота.
Один человек заступает Ашам дорогу:
– Кто ты?
– Меня зовут Ашам.
Подходят еще мужчины, у каждого костяное копье. Из-за древка их копья длиннее, чем копье Ашам.
– Какое преступление ты совершила? – спрашивает человек.
– Никакого.
– Тогда почему ты здесь?
– Я не знаю, где я, – отвечает Ашам.
Толпа ропщет.
– Ты в городе Енох, – говорит человек.
– Что такое город?
Смех. Нога Ашам пульсирует болью. Горло спеклось. Нельзя так долго не пить.
– На меня напали твари, – говорит Ашам. – Пес меня отбил и привел сюда.
– С чего бы это он?
– Он меня знает. Его хозяин – мой брат.
Тишина.
Потом толпа взрывается – люди орут друг на друга, на человека, на Ашам. Они готовы схватить ее, но пес опять рядом, снова рычит и лает.
Толпа отступает, крики стихают до негодующего гула.
– Верно ли говоришь? – спрашивает человек.
– Конечно, – отвечает Ашам.
Улыбка трогает его губы. Он кланяется и открывает дорогу.
Толпа расступается.
Пес бежит вперед.
Никто не трогает Ашам, но, держась в отдалении, все идут следом.
Пес сворачивает к глиняному строению невероятных размеров и красоты. Не меньше фасада впечатляют два по пояс голых стража на высоком крыльце. Пес взлетает по ступеням и, гавкнув Ашам, скрывается за дверью.
Припадая на больную ногу, Ашам поднимается на крыльцо. Стражи скрещивают копья, закрывая дорогу.
В толпе гомонят.
– Позвольте войти, – просит Ашам.
Стражи и глазом не моргнут. Ни один мускул не дрогнет, а уж там есть чему дрогнуть. Ашам пытается заглянуть в дом, но стражи здоровенные, как буйволы, и сдвигаются плечом к плечу, застя обзор.
Пес ужом пролезает между их ног и лает.
За спинами стражей раздается голос:
– Пропустите.
Часовые расступаются, открывая мальчика в опрятных шкурах. Лоб его перехвачен ярко-желтым обручем. На шее желтый цветок на ремешке. Темные глаза светятся любопытством.
Пес кидается к Ашам, виляет хвостом, нетерпеливо лает.
– Здравствуй, – говорит мальчик. – Я Енох. Кто ты?
– Ашам.
– Здравствуй, Ашам.
– Это твой пес?
Мальчик кивает.
– Он очень милый, – говорит Ашам.
Мальчик опять кивает.
– Что с твоей ногой? – спрашивает он.
Ашам покрывается испариной.
– Поранилась.
– Сочувствую, – говорит Енох. – Желаешь войти?
Внутри ошеломляющий холод. Ашам дрожит. Уставленный деревянными табуретами зал смахивает на пещеру. Дверные проемы зияют мраком. Факелы на стенах лишь слегка разгоняют тьму.
– Прежде я тебя не видел, – говорит Енох. Тон его беззлобен. – Откуда ты?
– Издалека.
– Интересно.
Ашам улыбается, хоть ей не по себе.
– Можно воды? – просит она.
Енох встряхивает желтый цветок на шее. Раздается резкий звон.
В дверном проеме безмолвно возникает гологрудый страж.
– Принеси воды, пожалуйста, – говорит Енох. Страж исчезает.
Ашам не сводит глаз с цветка:
– Что это?
– Колокольчик, глупая.
– Никогда не видела.
– Как это?
– Вот так вот. В наших краях нет колокольчиков.
– В далеке?
– Да, в далеком далеке.
– Интересно, – говорит мальчик.
– Можно я попробую?
Енох снимает ремешок с шеи и отдает колокольчик. Ашам его встряхивает, но колокольчик отзывается глухо, ничего похожего на чистый пронзительный звон.
– Да не так. Вот, смотри. – Енох берет колокольчик за ушко и звонит. – Понятно?
В другом проеме возникает новый страж.
Мальчик хихикает и отдает колокольчик Ашам:
– Давай ты.
Она звонит.
Появляется третий гологрудый страж.
– И так всякий раз? – спрашивает Ашам.
– Ага. Попробуй – и увидишь.
По зову Ашам являются еще два стража. Один сталкивается с тем, кого послали за водой. Из сияющего сосуда выплескивается вода. Втроем они кидаются подтирать лужу. Мальчик смеется, хлопает в ладоши и приговаривает: «Еще, еще». Ашам послушно звонит в колокольчик. Собирается толпа стражей, кутерьма, опять проливается вода, а затем раздаются шаги, стражи жмутся к стене и замирают, услышав резкий сердитый голос:
– Ведь я предупреждал: будешь баловаться – отберу.
Он входит. Меховая накидка, в руке факел. Годы его изменили. Лицо осунулось и стало жестче, волосы длинные, но поредели, и заметен рубец, пересекающий лоб. Увидев шрам, Ашам коченеет.
– Это не я, – говорит Енох. – Она сама попросила.
Каин молчит.
– Верно, – говорит Ашам. Опять кружится голова, еще сильнее, чем прежде. Ашам вонзает ногти в ладонь. – Он не виноват.
– Оставьте нас, – приказывает Каин.
Стражи исчезают.
– И ты.
– Почему? – дуется Енох.
– Ступай.
Мальчик кривится, но уходит.
В зале мертвая тишина. Только память о колокольчике да треск факелов.
– Ты и собаку его украл, – говорит Ашам.
Каин усмехается.
– Ты устала. – Он подвигает табурет. – Присядь. Нет сил шевельнуться. Все тело необъяснимо звенит.
Дрожат коленки.
Факелы меркнут. Зал съеживается и кружится. Столько надо сказать.
Обморок.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?