Читать книгу "Список немыслимых страхов"

Глава 7

Всю жизнь у меня были утренние обязанности, а после того как папы не стало, их еще и прибавилось. Прежде чем одеться, сложить обед в старую жестяную коробку из-под папирос и пойти в школу, я должна была много чего успеть. Мы с мамой развешивали выстиранное белье, таскали наверх уголь со двора, пекли хлеб на весь день. Иногда случалось выполнять странную работу, чтобы добыть лишних денег, и мы успевали это делать либо рано утром, до рассвета, либо поздно вечером, перед сном. Меньше всего мне нравилось изготавливать бумажные цветы. Осенью они пользовались спросом в Нью-Йорке, и эту работу можно было проделывать за нашим кухонным столом. Вместе мы навертели почти полторы тысячи цветов, чтобы выручить за них целых восемьдесят центов, и пальцы у меня так саднило, что в школе я еле писала.

Я знала: мама совсем не рада, что мне приходится работать. Она считала, что для меня важнее всего получить образование. И строго говоря, закон запрещает работать детям. Но почти все наши знакомые искали подработки на улице, чтобы помочь своим семьям добывать деньги на пропитание.

Из-за такого образа жизни я привыкла вставать ни свет ни заря. Поэтому, когда я просыпаюсь утром почти в десять и никто не приходит меня будить, я в недоумении. Наскоро одевшись и толком не причесавшись, я иду к двери – наверняка ведь кто-нибудь ждет, когда я приступлю к делам? – и едва не спотыкаюсь о поднос с завтраком, стоящий у порога.

На подносе накрытая крышкой, еще горячая овсяная каша, немного нарезанных фруктов и стакан молока.

Некоторое время я мешкаю, стоя в дверях и гадая, для меня ли эта еда. Но поскольку других вариантов нет, я забираю поднос в комнату и ем за письменным столом. Завтрак вкусный, а вот молоко нет – у него какой-то необычный привкус.

Закончив, я несу поднос вниз. При свете дня дом кажется немного другим – он будто еще больше, но не такой пугающий. Почти во всех комнатах плотные портьеры открыты, и из-за выпавшего на улице снега свет словно ярче. В главном холле ни души, поэтому я иду по коридору в столовую. Там тоже никого, и я прохожу через дверь, ведущую в кухню, и мою свою посуду в большой белой раковине.

После я осматриваюсь. Присутствие Гретхен видно повсюду: от чашки с чаем еще идет пар, влажное кухонное полотенце лежит сложенное на столе. Я медленно поворачиваюсь вокруг себя, разглядывая высокие деревянные шкафчики и супницы с ручной росписью. На полках вдоль стены стоят баночки с сушеными травами. У окна возвышается громоздкая чугунная печь, рядом деревянный холодильный шкаф. Я подхожу к нему и, открыв дверцу, глазею на свежие сливки, мясо и рыбу. Заглянув в левый верхний шкафчик, нахожу там громадную глыбу льда. Поскольку у нас дома не было холодильника, летом мы покупали только то, что можно съесть за день. Зимой мы хранили продукты на пожарной лестнице, но они часто замерзали, а бутылки с молоком иногда взрывались – будто из пушки стреляют.

– Занять позиции! – кричал в таких случаях папа, в притворной панике ныряя под стол. – Захватчики идут на абордаж с правого борта!

Если я стояла как истукан, напуганная громким звуком, папа выкрикивал:

– Эсси, собери всю волю в кулак! Мы должны защищать наше судно! Ну, кроме рагу, которое твоя мама приготовила. Мясо перетушено и совсем не сочное. Отдадим его псам.

В ответ мама с воплем бросалась на папу, а он хватал стоявшую возле стены метлу и принимался размахивать ею перед мамой, как мечом.

– Фанни Кэмпбелл – самая безжалостная на свете пиратка! Назад, Фанни, назад, я кому говорю!

К этому моменту у меня уже проходил весь страх. Я знай фыркала от смеха и думала про себя, что даже в штопаной-перештопанной одежде, которая была ему велика, папа выглядел великолепно – как герой одной из его любимых сказок.

Папа был романтиком, он обожал приключенческие истории, от которых захватывает дух и сердце пускается в пляс. К сожалению, у нас была одна-единственная книга – ирландский песенный сборник, перешедший по наследству от моих бабушки с дедушкой, но читать ноты мы не умели. Иногда папин начальник одалживал ему романы. Папа читал медленно, гораздо медленнее меня, и часто просил помочь разобрать длинные слова, но не сдавался и продолжал. Когда в 1905 году в Бронксе, всего в двух кварталах от моей школы, открылась первая библиотека, папа стал одним из самых преданных ее посетителей.

Мысли о папе напоминают мне, что я хочу кое-что увидеть. Встав на цыпочки, я пытаюсь выглянуть в окно. А это, в свою очередь, напоминает мне о прошедшей ночи – о приглушенных сердитых голосах, снегопаде и угрожающем взгляде доктора Блэкрика. Я поспешно пячусь, подавляя желание передернуться. Впрочем, окно все равно очень высокое и к тому же не выходит на южную сторону, где можно увидеть другие маленькие острова Ист-Ривер.

Выйдя через дальнюю дверь из кухни, я оказываюсь в тускло освещенном зале. Окон здесь нет, людей тоже – это обычные кладовые с бельевыми шкафами, по углам стоят столики, а на них керосиновые лампы и вазы с декоративными стеклышками, и на полках тоже. Я случайно набредаю на спальню, которая, судя по маленькой фотокарточке в рамке, принадлежит фрейлейн Гретхен: на ней запечатлены она сама и привлекательный молодой человек. Я протягиваю было руку за фотографией, но тут же одергиваю себя. Беатрис назвала бы это «расследованием», но, по-моему, это называется «совать нос в чужие дела». Так что я ухожу.

Дверь дальше по коридору ведет на задний двор. Там есть и окно, и я выглядываю на улицу, но отсюда берег плохо видно. Зато открывается вид на сад – деревья без листвы, укрытые снегом, обледеневшие каменные скамейки и дорожки, замерзший фонтан, решетчатая ограда, увитая черными иссохшими лозами. Еще я вижу Царапку – он устроился рядом с кустом. Пару мгновений наблюдаю за ним. Несмотря на свою уродливую наружность, кот держится так величественно, будто он король, обозревающий свои владения. Клокастая черная шерсть гривой обрамляет костлявую морду. Подняв лапу, он принимается вылизывать ее с важным видом.

И тут я замечаю подле него растерзанную мертвую птичку.

– Ах ты живодер! – возмущенно выкрикиваю я.

Царапка едва соизволил на меня взглянуть. Прищурив свои мутные глаза, он снова принимается лизать лапу. Я разом ослабеваю и ковыляю прочь от окна. Мне кажется, что я оказалась в бесконечном лабиринте ковров и портьер и стены смыкаются вокруг меня. Я дышу всё чаще и чаще. Перед глазами мельтешит растерзанная птичка. Мне хочется кричать, но неожиданно я оказываюсь в главном холле.

Слева от меня парадная лестница и теплая гостиная, двери в которую зазывно открыты и манят меня к причудливому желтому дивану, потрескивающему камину и подносу с печеньем. Я сопротивляюсь, но эта уютная картинка приводит меня в чувство.

– Эсси? – Фрейлейн Гретхен выходит из комнаты с полной корзиной дров. – А, вот ты где! – с улыбкой говорит она. – Хорошо спалось?

– Д-да, – запнувшись отвечаю я, еще не вполне оправившись от страха. – Вы видели мою маму? – Затем я вспоминаю, что нужно быть вежливой. – И спасибо за завтрак.

– На здоровье, дорогая. Надеюсь, каша не остыла. А миссис Блэкрик уехала с самого утра с Фрэнком – посмотреть остров и познакомиться с персоналом Риверсайда.

Я озабоченно хмурюсь. Мне хочется рассказать маме, что́ я видела ночью из окна. Еще хочу извиниться за колокольчик. Нужно завоевать ее доверие. От увиденной сцены – как доктор Блэкрик ругается с полицией – у меня появилось ужасное предчувствие. Если на острове творятся какие-то незаконные дела, мама должна верить мне, когда я с ней поговорю.

– Мама все еще сердится на меня? – спрашиваю я.

Фрейлейн Гретхен смотрит удивленно.

– Вовсе нет. Она сказала так: «Пускай Эсси спит хоть весь день, если захочет, а когда проснется, скажите ей заняться чем угодно».

Я пытаюсь улыбнуться так же жизнерадостно, как Гретхен, но в своей голове слышу эту фразу, сказанную маминым голосом, и нисколько не сомневаюсь, что она по-прежнему в ярости. У меня тянет в животе.

– Красиво, да? – Фрейлейн Гретхен кивком показывает на что-то рядом со мной.

Опустив взгляд, я замечаю столик рядом с лестницей, на котором стоит чаша, наполненная стеклышками. На их гранях играют блики света, отбрасывая радужные переливы. Некоторые стекла внутри мутные. Другие насквозь прозрачные. Я беру одно стеклышко пальцами и поднимаю. Оно размером с мой ноготь на большом пальце, гладкое на ощупь и вполне красивое. Когда я смотрю в него, все вокруг окрашивается оранжевым.

– Эти стекла выносит на берег после отлива, – объясняет фрейлейн Гретхен.

Я осторожно кладу стеклышко обратно в чашу.

– Они здесь повсюду, – говорю я. – Даже в моей комнате стоит ваза с этими стеклышками.

– У доктора Блэкрика такое вот… увлечение, – с запинкой говорит фрейлейн Гретхен, будто не может сразу подобрать подходящее слово. Дальше направляется в гостиную в противоположной стороне холла, и я иду следом и наблюдаю, как Гретхен, закатав рукава, присаживается на колени рядом с камином, чтобы подложить туда поленья. Меня беспокоит, что ей приходится заниматься этой работой ради меня. Я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

– Доктор ходит гулять по берегу во время отлива и набирает полные карманы этих стеклышек. – Фрейлейн Гретхен замолкает и поворачивается ко мне. – Если хорошенько поискать, на острове Норт-Бразер можно найти много всего необычного.

У меня по коже бегут мурашки. Я будто слышу голос Беатрис: «Будь посмелее. Смотри в оба».

Но я и так меньше чем за день увидела предостаточно. Я не хочу искать что-нибудь необычное. Мне и без того страшно. И важнее всего сейчас поговорить с мамой. Наверняка она не захочет жить здесь, раз мой отчим гнусно себя ведет. Я решаю немедленно написать Беатрис. Лучше держать ее в курсе всего, что творится в поместье.

Неожиданно антикварные часы возле входной двери начинают громко звонить, и мы с фрейлейн Гретхен одновременно поворачиваем к ним голову.

– Очень кстати! – восклицает горничная. – Скоро будет отлив. Если поторопишься, сама увидишь выброшенные на берег стеклышки.

Я вскидываю руки, будто обороняясь.

– О, н-нет, спасибо! Там снега намело, и наверняка все заледенело. – Я сцепляю пальцы в замок и отшагиваю назад. Заметив краем глаза свою тень сбоку, я вздрагиваю. – Я запросто могу упасть в реку, или получить обморожение, или…

Я замолкаю, заметив недоумевающий взгляд фрейлейн Гретхен.

– Angsthäschen.

– Что?

– Так я буду тебя теперь звать. – Она криво ухмыляется и снова принимается за работу. – Не переживай. Это ласковое прозвище.

Я не сдаюсь.

– А что, если я встречу кого-то из пациентов и заражусь? Что тогда?

– Пациенты находятся на карантине в своих палатах, – отвечает Гретхен, подкладывая в камин последнее полено. – Иногда медсестры выводят их подышать свежим воздухом, но только не зимой. В здании больницы и без того холодно. Больных не станут подвергать риску переохлаждения.

Закусив губу, я пытаюсь придумать новую отговорку, но неожиданно понимаю, что как раз прогуляться я и хочу. Даже если это опасно, с берега я смогу увидеть остров Саут-Бразер.

– Куда мне пойти, чтобы посмотреть южную сторону? – спрашиваю я.

Фрейлейн Гретхен оборачивается ко мне, видимо, сбитая с толку тем, что я внезапно передумала.

– Выйди через черный ход и иди направо. Пройдешь немного в ту сторону, и откроется потрясающий вид на берег.

– Спасибо.

Горничная кивает, с любопытством поглядывая на меня, и я, извинившись, ухожу взять пальто, пока она не начала задавать мне вопросы.

Письмо Беатрис подождет. Тревога из-за доктора Блэкрика и его загадочной встречи с полицией – тоже. Я уже одной ногой на улице, как вдруг слышу, что меня зовут. Фрейлейн Гретхен идет по коридору, держа в руках мягкий мешочек из коричневой кожи. Она с улыбкой протягивает его мне и говорит:

– На случай, если найдешь что-нибудь.

Глава 8

Возле реки ветер треплет мое платье, подол обвивается вокруг высоких ботинок на шнуровке. Воздух ледяной, но снега здесь нет – волны начисто смыли его с берега. Со всей осторожностью я иду по тропинке вдоль берега и не теряю бдительности – вдруг наступлю на лед.

На пляже я побывала всего однажды. Когда мне исполнялось шесть, мы с мамой и папой поехали на Кони-Айленд. Стояла жара – середина июля. На Сёрф-авеню яблоку было негде упасть, мы едва пробились сквозь толпу. Сперва пошли к океану, и мама принялась уговаривать меня поплавать. Я наотрез отказалась, а родители взяли для себя напрокат полосатые купальные костюмы. Рекламная вывеска хвастливо заявляла, что костюмы эти «продезинфицированы», и я подумала, что они доставляют боль, но мама и папа, вышедшие из раздевалки, с виду были совершенно невредимы.

Входя в воду, родители придерживались за длинную натянутую веревку, чтобы их не сбили с ног сильные прибрежные волны. Я наблюдала за ними с берега, беспокоясь, что их захлестнет с головой и они утонут. Когда они начали дурачиться как дети, брызгаясь друг в друга водой и хихикая, моя тревога наконец отступила. Мама подплыла ко мне, и я согласилась подоткнуть юбочку и зайти в воду по колено.

В полдень мы устроили пикник и пообедали взятой из дома едой, а после отправились в Луна-парк. Входной билет стоил десять центов с человека, и я боялась, что нам это не по карману, но папа не моргнув глазом отдал кассиру монетки и приподнял шляпу, как заправский богач. Перед входом он театральным жестом пригласил нас с мамой пройти. Чего только не было внутри, глаза прямо разбегались: и цирк, и карусель, и аттракцион с железной дорогой и поездом под названием «Драконья пасть». Мама хотела пойти со мной на аттракцион «Вулкан» – там нужно было сесть в лодку, которая взбиралась по наполненному водой желобу по рельсам на высокую и крутую гору, а потом на бешеной скорости мчалась к подножию горы и со всего маху плюхалась в воду. Само собой, я отказалась, поэтому мама пошла кататься одна, а мы с папой покупали мне конфеты. Когда мама вернулась с аттракциона, слегка пошатываясь, я разинула рот при виде нее: платье насквозь промокло, волосы все запутались, прическа развалилась. Я повернулась к папе, уверенная, что он так же изумлен, но тот лишь расхохотался.

Я помню, как он взял ее руки в свои. Как улыбнулся. По-особенному улыбнулся.

Он очень-очень сильно любил ее.

На берегу Норт-Бразер вспоминать об этом неприятно.

В глубине души я надеялась, что на пляже я, наоборот, воспряну духом. Но от мыслей о самом счастливом дне моей жизни становится грустно. Да и вообще, никакой это не пляж, одно название. И после отлива на берегу нет никаких сокровищ. Я увидела только то, о чем и так знала: когда жители Нью-Йорка решают избавиться от ненужных вещей, барахло оказывается на дне реки. Мусора и всякого хлама возле берега больше, чем песка.

Рядом с моей правой ногой из-под камней торчит ржавый обломок металла. Я откапываю его носком ботинка, а потом пинком зашвыриваю как можно дальше в воду. Несколько минут я вглядываюсь в мутные волны – а ну как они выбросят железяку обратно?

Вдруг меня охватывает странное чувство – будто за мной следят. Я украдкой смотрю через плечо, и душа у меня бухается в пятки.

В нескольких шагах, на каменном выступе, подергивая из стороны в сторону тощим хвостом, сидит Царапка.

– Ты шел за мной! – в ужасе выкрикиваю я.

Паршивец сощуривает желтые глазищи и мяукает – вернее сказать, этот звук лишь отдаленно похож на мяуканье. Больше напоминает скрип, с которым поднимается крышка старого сундука.

– Ты даже мяукать не умеешь как настоящий кот, – нахмурившись, говорю я и, вздернув подбородок, смеряю его таким же надменным взглядом. – Ни с места, чудовище. Держись от меня подальше, понял?

Царапка начинает быстрее дергать хвостом.

Я иду дальше, твердо решив не оборачиваться, но спустя несколько минут чувствую: я все еще не одна. И действительно: Царапка держится поодаль, но неотступно следует за мной. Я прибавляю шаг и внимательно смотрю под ноги.

Будь здесь Беатрис, она бы точно заподозрила неладное.

«Кот за тобой следит, ему что-то известно», – сказала бы подруга.

– Глупости это, – громко говорю я сквозь зубы.

Пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей о коте, я принимаюсь искать выброшенные на берег стеклышки. Поначалу мне на глаза попадается только всякая ерунда, но я присматриваюсь повнимательнее. И вот слева блеснуло что-то желтое. А через несколько шагов, среди камней справа от меня, замерцало что-то зеленое. Фрейлейн Гретхен была права: эти стекляшки повсюду. Я достаю ее мешочек, но не наклоняюсь, чтобы подобрать с земли находки. В этом месте с северной стороны берег делает изгиб, и я почти дошла до него. А значит, скоро будет виден Саут-Бразер. Но вместе с поворотом приближаются и здания Риверсайдской больницы, и один из корпусов привлекает мое внимание. Он бетонный, стоит совсем близко к берегу, и на первом этаже большое окно, через которое видно какое-то движение внутри.

Наверное, я не вполне понимаю, где оказалась – какое это на самом деле жуткое место, – потому что поначалу мне совсем не страшно. Я ухожу от воды и направляюсь в занесенный снегом дворик. Останавливаюсь возле дерева под окном. Дерево это голое и тонкое – полностью не спрячешься, но когда кто-то по ту сторону стекла пробегает мимо, я все равно юркаю за ствол. До меня доносятся голоса, и тут-то я и вспоминаю, что мне следует бояться, – ведь это голоса детей.

Больных детей.

Выглядывая из-за дерева, я наблюдаю за ними с грустью и восхищением, одновременно испытывая страх. На железных койках, выстроенных в ряд вдоль стен, лежат мальчики и девочки в ночных сорочках, одни моего возраста, другие постарше или помладше. Кто-то читает. Кто-то играет с резиновым пупсом. Некоторые спят. Большинство безучастно смотрят в потолок. Медсестра в защитном костюме ловит мальчика, который подбежал к окну, отчитывает его, и он закашливается.

Как раз в этот момент в дальнем конце палаты я замечаю девочку в платье. Она выделяется среди других, потому что на ней не ночная сорочка, а настоящее платье – нарядное, кружевное, будто она собралась в церковь. Я вскидываю голову. Что-то здесь неладно. Ее платье свисает как-то странно, словно ткань очень тяжелая. А ее лицо… Оно кажется мне знакомым. Каштановая коса, завязанная белой ленточкой. Пристальный взгляд карих глаз. Я точно видела ее раньше.

Неожиданно я слышу топот, будто что-то очень быстро бежит, и, обернувшись, вижу, что прямо на меня по снегу несется какое-то существо.

Оно мохнатое и страшное и по мере приближения становится все крупнее.

Закричав, я круто разворачиваюсь, но, отбежав от дерева на несколько шагов, поскальзываюсь и падаю. К моему изумлению, существо перескакивает через меня, а Царапка заходится хриплым мяуканьем. Кот шел за мной всю дорогу от берега. На долю секунды мне его даже жалко – с шерстью дыбом он прижался к земле и шипит. Но затем этот паршивец бросает меня одну, стремглав убегая прочь, и мохнатое существо (судя по всему, какая-то жалкая дворняжка) понимает, что Царапку ему не догнать.

А вот я – лежащая на земле, раненая и беспомощная – очень даже сгожусь.

Пес бросается ко мне, скалясь и брызжа во все стороны слюнями, и я начинаю вопить. Он пригвождает меня к земле передними лапами. Я в страхе ерзаю под ним, отворачивая лицо от его вонючего дыхания.

– К ноге, безмозглая тварь! К ноге! – кричит какая-то женщина.

Пес мерзко облизывает меня от подбородка до лба, а затем перекатывается на спину, устраиваясь рядом со мной, будто бы думая, что в ответ на нападение я почешу ему пузо. Я поскорее отодвигаюсь от него, волосы у меня растрепались, одежда в полном беспорядке. Вообще, пес не такой огромный, как мне сначала показалось. На самом деле он не больше кота. Шерсть белая с коричневыми и черными неровными пятнами. Уши загибаются на кончиках, а с мохнатой морды как будто свисают косматые усы. Я передергиваюсь – наверное, он из фокстерьеров. Когда пес, видимо, понимает, что я не собираюсь его гладить, он поднимается с земли и, принюхавшись к следам Царапки, убегает.

Женщина, которая звала пса, поспешно подходит ко мне и помогает встать.

– Черт бы побрал эту шавку, – бормочет она, резкими движениями отряхивая меня от снега. – Ты цела? Не ушиблась?

От потрясения у меня отнялся язык, но спустя несколько секунд мне удается выдавить:

– Н-наверное.

Выражение лица этой женщины становится раздраженным.

– Так цела или нет?

– Коленка болит, – отвечаю я, удивленная ее тоном. – И пальто грязное. И я сильно испугалась.

Она опускает взгляд на мое колено, на котором, по моим ощущениям, зияет открытая рана. Я боюсь туда смотреть, но когда женщина ничего не говорит, осмеливаюсь быстро глянуть на ногу. На чулке маленькая прореха. На колене, может, и есть синяк, но кожа цела. От облегчения я выдыхаю и опасливо трогаю пальцем место ушиба.

– Это ваш пес? – спрашиваю я, искоса глядя на мохнатое существо. Пес нашел что облаять в маленькой лужице, появившейся после прилива, и потешно прыгает вокруг нее.

– Положим, – отвечает женщина, наблюдая за ним.

Я рассматриваю ее повнимательнее. Вид у нее здоровый, цветущий, на щеках румянец, плечи крепкие, одета в длинное пальто и ботинки. Скорее всего, она из персонала больницы, хотя странно, что на ней нет униформы. Темные волосы собраны на макушке в прическу. Женщина высокая и миловидная, но в ее манерах есть что-то пугающее. Пожалуй, она чересчур самоуверенна.

Скрестив руки на груди, я с неприкрытой иронией спрашиваю:

– Так ваш или нет?

Женщина поворачивается ко мне, вздергивая брови.

– А ты нахальная!

Я ничего на это не отвечаю, поэтому, помолчав несколько мгновений, она спрашивает, лукаво улыбаясь:

– Эсси, верно?

Я вытаращиваю глаза.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Я знаю обо всем, что происходит на этом острове.

Я сразу же понимаю, что мне следует уйти. По затылку вниз по спине топочут мурашки, а это верный признак того, что нужно уносить ноги. Но я по-прежнему расстроена тем, что увидела ночью, и мне важно узнать, что творится на острове и какое отношение к этому имеет мой отчим. Так что я беру волю в кулак и спрашиваю:

– Если вы все знаете, то и о пропавших медсестрах слыхали?

У женщины загораются глаза.

– Стало быть, и нахальная, и любопытная! – Она ухмыляется. – А тебе какое дело до этих несчастных женщин?

– Ну… я видела доктора Блэкрика… В смысле… Вчера сюда приезжала полиция. И служащий на пароме говорил о медсестрах. – Я пытаюсь объясниться и встать попрямее. Беатрис спрашивала бы прямо. – Сколько человек пропало?

– Три их было. – Она улыбается шире. – Пока что.

У меня в горле встает комок.

– А ч-что с ними случилось?

– Есть у меня кой-какие подозрения. – Женщина смотрит на меня пару секунд, а потом добавляет, понизив голос: – Чумной остров – ужасное место. Ты же это понимаешь, да? Смекаешь, в какой опасности ты и твоя чудесная мама?

Я не могу сглотнуть. И сказать что-то в ответ тоже. Да я и не успеваю – кто-то зовет меня по имени. Подняв голову, я вижу бегущую к нам фрейлейн Гретхен.

– Береги себя, Эсси, – говорит незнакомка. – Не хотелось бы, чтобы с тобой что-то случилось.

Но когда я ней поворачиваюсь, то вижу, что она уже ушла к пляжу за своим псом.