Читать книгу "Фурия Первого консула"

Глава 10

Амара удержалась от безрассудного порыва – приказать Циррусу, чтобы он перекрыл сенатору Валериусу воздух. Она не считала нужным его душить. Во всяком случае, не насмерть. Другое дело: полюбоваться, как он багровеет и валится в обморок, но этот человек был так мерзок, что она едва доверяла себе. Поэтому, воздержавшись от убийства или чего-то соблазнительно похожего на убийство, смирно сложила руки на коленях и приказала себе сохранять спокойствие.

Бернард, склонившись к ней, шепнул:

– Если я хорошенько попрошу, ты могла бы придушить самодовольного болвана так, чтобы его здесь больше не видели?

Попытка сдержать зародившийся в животе смешок удалась лишь отчасти. Она зажала рот ладонью, и все же заработала немало возмущенных взглядов от публики в амфитеатре.

– Сегодня дают трагедию, – попрекнул ее Бернард, склоняясь еще ближе, чтобы предостерегающе тронуть за плечо. – А не комедию. Постарайся не сердить зрителей.

Она проглотила еще один смешок и, легонько хлопнув его по руке, стала внимательно слушать дряхлого сенатора Ульфуса, который дрожащим голосом цитировал древнюю историю:

– «…Сын Маттеуса, чей титул перешел не к его старшему незаконному сыну Гастусу, но к младшему, зачатому в законе Мартинусу». Таким образом был создан прецедент, почтенные сенаторы и достойные слушатели.

Сенатор Валериус, угрюмый немолодой мужчина немыслимо величественной наружности, несколько раз хлопнул изящными ладонями, и в рядах кое-где повторили его движение.

– Благодарю, сенатор Ульфус. И если более нет…

Один из семи десятков сидевших в нижних рядах амфитеатра громко откашлялся и поднялся с места. Волосы его топорщились, как белые иголки, нос украшало кружево прожилок от выпитого вина, костяшки кулаков уродливо вздулись от постоянных драк. Повязка на правой руке свидетельствовала, что не все драки остались в молодости.

Валериус поправил багровую мантию, удостоверявшую его звание сенатора-каллидуса:

– Сенатор Теогинус? Что у вас?

– Я решил воспользоваться правом сенатора, чтобы высказать свои соображения, – гнусаво протянул Теогинус. Он нарочито подчеркивал свой церерский выговор – наперекор тщательно поставленной северной речи Валериуса. – Если, конечно, сенатор-каллидус намерен и впредь управлять этим августейшим собранием согласно закону.

– Каждая потраченная минута отнята от подготовки к встрече врага, – провозгласил Валериус.

– Неужели? – сказал Теогинус. – В том числе и те минуты, которые вы потратили на свой превосходный маникюр, сенатор? Не сомневаюсь, что блеск ваших ногтей ослепит ворд, не позволив ему и близко к нам подойти.

Тихие смешки, такие же разрозненные, как недавние аплодисменты, пробежали по собранию. Амара с Бернардом добавили к ним свои голоса. Повязка на кулаке Теогинуса лишний раз подчеркивала его разительную несхожесть с Валериусом.

– Кажется, он мне нравится, – пробормотала Амара.

– Теогинус? – ответил Бернард. – Надутый осел. Но сегодня он на правильной стороне.

Валериус давно научился не замечать смешков. Он дождался тишины и молчал еще с четверть минуты, прежде чем ответить.

– Разумеется, сенатор, мы вас выслушаем. Однако я просил бы ради отважных молодых людей, готовых встретить врага, говорить кратко и по существу.

Он слегка склонил голову, коротко взмахнул рукой и грациозно опустился на место.

– Благодарю, Валериус, – кивнул Теогинус. Он подцепил складки своего одеяния пальцем, постаравшись выставить напоказ повязку на правой руке. – Со всем почтением к сенатору Ульфусу и его обширным познаниям в алеранской истории и юриспруденции, его доводы лицемерны и заслуживают осмеяния в этом собрании.

Ульфус вскочил, захлебываясь слюной. Его гладкая веснушчатая лысина налилась кровью.

– Ну-ну, Ульф, – широко и дружелюбно улыбнулся ему Теогинус. – Я собирался выразиться мягче, но Валериус просил не тратить лишних слов, чтобы пощадить ваши чувства. А вы не хуже меня знаете, что Парциар Гастус был безумным маньяком, зарезавшим полдюжины девиц, в то время как Парций Фиделар Мартинус первым из участвовавших в войне в Лихорадных джунглях граждан заслужил место в Доме верных – и это после того, как дважды отклонил приглашение Гая Секундуса в Дом доблестных. – Сенатор Теогинус фыркнул. – Сравнивать этих двоих с Гаем Октавианом и Гаем Аквитейном Аттисом можно разве что с отчаяния – тем паче, что вы не способны доказать незаконность рождения Октавиана.

Валериус встал и поднял руку:

– К порядку ведения, достойный Теогинус. Бремя доказательства законности рождения возложено на родителей, если же их нет в живых, то на ребенка. Законное право числиться среди граждан должно быть установлено по закону.

– И было установлено, – подхватил Теогинус, – отпечатком перстня принцепса Септимуса и его собственноручной подписью. – Теогинус переждал тихий ропот в рядах амфитеатра – среди сенаторов и патрициев, а затем устремил взгляд на Валериуса, ожидая ответа.

– Гай Секстус не представил Октавиана Сенату, – гладко ответил тот. – Он не был официально признан согласно закону.

– Но права гражданина, – возразил Теогинус, – остаются за ним, независимо от того, кого Гай избрал наследником, что доказано и общеизвестно.

– Нельзя не надеяться, – ответил Валериус, – что Первый консул державы соблаговолит быть ее гражданином.

– Игра словами, сенатор. Мы своими глазами видели довольно доказательств искусства Октавиана. Каковых доказательств, кстати, оказалось достаточно для Гая Секстуса. Почему бы и нам, остальным, ими не удовольствоваться?

– Личный врач Гая Секстуса показал, что Секстус долгое время страдал от отравления очищенным гелатином, – строго заметил Валериус. – Гелатин поражает весь организм, в том числе и разум. Вполне возможно, что Гай Секстус в последний год своей жизни был умственно неполноценен.

Голос Валериуса заглушил негодующий ропот, Амаре же снова захотелось придушить этого хорька. Сперва он заставил всех слушать бесконечные разглагольствования Ульфуса, теперь пытается свернуть дело, ссылаясь на спешку. Правда, подобная тактика, случалось, приносила успех в Сенате, хотя чаще в тех случаях, когда не находилось серьезных противников. Но такое… усомниться в умственной полноценности Гая – это мастерский штрих. Если эту мысль поддержат большинство сенаторов, почти все сделанное Гаем за время вторжения ворда сочтут незаконным и жадный до власти Сенат обесценит все его действия. Секстус ведь теперь едва ли сможет защититься.

Был способ отвести меткий выпад Валериуса, но вот хватит ли Теогинусу ума…

Теогинус поднял руку, безмолвно призывая к порядку, и шум затих до редких шепотков.

– Почтенные собратья по Сенату, – не скрывая презрения, заговорил Теогинус. – Едва ли не все консулы и патриции в последний год войны работали рядом с Гаем Секстусом. Не предполагаете же вы, что множество граждан страны, в большинстве – одаренных водяных магов, не заметили его безумия?

– Брат… – начал Валериус.

– Если же он в самом деле впал в умственное бессилие, – продолжал Теогинус, – то и усыновление им Аквитейна Аттиса должно считаться точно таким же подозрительным, как признание Октавиана.

– Ха! – Амара оскалилась в ухмылке и кулаком стукнула Бернарда по колену. – Додумался!

Бернард накрыл ее кулак ладонью:

– Полегче, милая, синяков наставишь.

– Аквитейн Аттис, – продолжал Теогинус, обращаясь ко всему Сенату, – бесспорно, один из лучших образцов таланта, способностей и управленческого гения, какие может предложить сообщество граждан. Невозможно оспорить его искусство и личную отвагу в битвах против ворда. – Он набрал в грудь воздуха и прогремел: – Но все это не оправдывает тех, кто пренебрег законом государства! Ни Аквитейна. Ни граждан. Ни Сенат! – Он медленно повернулся, обводя взглядом ряды сенаторов. – Не сделайте ошибки, почтенные сенаторы. Презреть сейчас волю Гая Секстуса было бы изменой закону, правившему этой страной с ее основания, – закону, который позволил нам пережить столетия волнений и войн.

– То есть во имя традиции, – перебил его Валериус, – мы должны без нужды разбрасываться жизнями наших воинов? Это вы хотите сказать, сенатор?

Теогинус в упор взглянул на Валериуса:

– Мы лишились половины страны, сударь. Потеряли несчетное множество жизней. Сама столица Алеры пала, поглощенная землей и огнем. Но главное, что есть в нашем государстве, неподвластно никакому врагу. Оно высечено в нерушимой твердыне умов и сердец – и это закон. Он закован в добрую сталь легионов, которые готовы своими жизнями защищать Алеру. Он струится в жилах граждан, призванных к оружию против грозящего народу врага. – Оратор картинно взмахнул рукой, указывая на запад. – И он там, в живом памятнике того Дома, что с незапамятных времен направлял нашу державу. В Гае Октавиане.

Амфитеатр накрыло молчание. Теогинус умел говорить с толпой. Умел, когда надо, воззвать к чувствам – и к непрестанному заглушенному голосу страха, что слышался во всей Алере в эти отчаянные времена.

Теогинус снова впился глазами в лица сенаторов:

– Помните об этом, когда будете голосовать. Помните принесенные вами клятвы. Помните простую истину: законный наследник Секстуса встает на защиту наших земель и народов. Отвергнув этот закон, отвергнув суть нашего государства, вы уничтожите Алеру. Выстоим ли мы или падем, Алеры больше не будет. И убьем ее мы – убьем тихим словом, громкими речами и поднятием рук. Помните!

Взгляд, которым Теогинус наградил Валериуса, мог бы сжечь того живьем. Затем сенатор вернулся на свое место и скрестил руки.

Валериус долго молчал, глядя на противника. Затем оглядел остальных. Амара прямо-таки читала его мысли. Теогинус затеял опасную игру. Неизвестно, подвигнет ли его страстная речь Сенат в задуманном направлении, однако говорил сенатор Цереры хорошо. Отзвук его слов еще витал в зале. Сейчас любые возражения ничего не дадут Валериусу, кроме возмущенных взглядов. Лучше всего для него идти дальше, положившись на заранее подготовленных сторонников. Голоса разделятся почти поровну. Возможно, сделанного раньше окажется достаточно, чтобы на самую малость склонить весы.

Медленно кивнув, Валериус возвысил голос:

– Я призываю Сенат проголосовать по вопросу законности предполагаемого брака Гая Септимуса с некой свободной жительницей Исаной из долины Кальдерон. Голоса «да» подтвердят законность этого брака. Голоса «нет» его опровергнут.

Амара затаила дыхание.

– Кто голосует «нет»? – спросил Валериус.

В рядах Сената стали подниматься руки. Амара поймала себя на том, что лихорадочно ведет счет.

– Сколько? – шепнул ей Бернард.

– Им нужно тридцать шесть, – ответила она, продолжая считать. – Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре…

Валериус добавил к поднятым рукам свою.

– Тридцать пять! – шепнула она.

– Кто голосует «да»? – спросил Валериус.

Поднялись первые руки – и тут же завыли трубы.

Амару омыла волна взволнованных шепотков. Люди оборачивались. К далекому голосу трубы присоединился еще один, и еще, и еще. Шепотки перешли в ропот.

– Что это? – спросила мужа сидевшая за Амарой матрона. – Сигнал?

Пожилой супруг похлопал ее по руке:

– Точно не скажу, дорогая.

Амара встретила серьезный взгляд Бернарда. Тот был спокоен, но подтянулся, не хуже ее распознав призыв.

Труба звала легион за южной стеной Ривы к оружию.

– Не могли они подойти, – сказала Амара. – Рано.

Бернард ответил полуулыбкой и встал. Вставали и другие граждане вокруг них, быстро и деловито продвигаясь к выходам из амфитеатра, забыв о сенатских прениях.

– Похоже, они взяли привычку заставать нас врасплох. Давай готовиться к худшему и надеяться на лучшее.

Она пожала ему руку и встала. Они уже выходили, когда сквозь толпу к ним кинулась молодая женщина – спешащие навстречу грубо отталкивали ее. Она была стройной, с удлиненным серьезным лицом и длинными, тонкими, как паутинка, волосами цвета светлого золота.

– Граф Кальдеронский! – кричала госпожа Верадис. – Граф Кальдеронский!

Бернард нашел глазами махавшую ему руку и легко прорезал людскую гущу. Амара, чтобы не затолкали, держалась у него за спиной.

– Верадис! – позвал Бернард. И взял девушку за плечи, поддерживая и успокаивая. Та была заметно потрясена, лицо бледное, глаза широко распахнуты. – Что случилось?

– Первая госпожа, граф! – всхлипнула она. – Там такой хаос, я не нашла Пласиду и не знала, кому верить…

Бернард огляделся и последовал знаку Амары, указавшей на проулок между двумя зданиями – затишье в людском потоке. Добравшись до сравнительно тихого места, он заговорил:

– Помедленней, Верадис. Помедленней. Что случилось?

Девушка с заметным усилием овладела собой – Амаре вспомнилось, что она одаренная заклинательница воды. Наверное, эмоции всполошенной толпы были для нее непрекращающимся мучением.

– Ваша сестра, граф, – уже ровным голосом проговорила она. – Вашу сестру похитили. И Арариса.

– Похитили? – резко повторила Амара. – Кто?

Кричали всё новые трубы, их призыв делался громче.

– Не знаю, – сказала Верадис. – Когда я к ней вернулась, дверь была взломана. И кровь – но не так много, как если бы кого-то убили. А их не было.

Среди других труб Амара расслышала сигнал консула Ривы, призывающий к сбору его размещенный в глубине города легион. Бернард с Амарой как граждане на службе консула Ривы обязывались поддерживать Первый риванский легион. Бернард поднял голову – он тоже услышал.

– Я пошел, – бросил он. – Попробуй разобраться.

Амара закусила губу, но кивнула и снова повернулась к Верадис:

– Госпожа, ты летаешь?

– Конечно.

Снова обернувшись к мужу, Амара обняла ладонями его лицо и поцеловала. Он ответил коротко и яростно. Когда они разорвали поцелуй, он тыльной стороной ладони коснулся ее щеки, а потом развернулся и скрылся в толпе.

Амара кивнула госпоже Верадис.

– Покажи, – попросила она.

Они взвились в ночь – две фигурки среди многих, мелькающих в небесах над Ривой под крики легионных труб.

Глава 11

– Ты не представляешь, сколь разрушительные силы готов призвать, – холодно проговорила Алера. – Совершенно не представляешь.

Тави стоял в штабной палатке, вглядываясь в покрывшую весь стол карту страны, прижатую по углам белыми камнями. Воздух гудел от ветряной магии, не позволявшей их голосам проникнуть наружу. Парадный мундир Тави, приготовленный для ужина с Китаи, свернутым лежал на койке в углу.

– Может быть, ты меня просветишь? – буркнул он.

Алера выглядела как всегда – безмятежной, далекой и прекрасной: серое одеяние, переливающиеся в глазах оттенки металла и драгоценных камней.

– Даже тебе трудно будет понять. За оставшееся нам время.

Тави выгнул бровь и внимательнее всмотрелся в ее лицо. Человекоподобная фурия сложила ладони по обыкновению почтенных алеранских матрон. Уж не дрожит ли она? И ногти… неровные? Будто обкусанные.

«Что-то с ней определенно не то», – подумал Тави.

– Может быть, ты бы потрудилась объяснить, с какими осложнениями я столкнусь, исполняя этот план?

– Не вижу смысла, – возразила Алера. – Ты в любом случае его исполнишь.

– Возможно.

Она покачала головой:

– То, о чем ты просишь, приведет в движение определенные циклы. И в конечном итоге сдвиг этих циклов может привести к постепенному остыванию мира. Ледники будут расти год от года, медленно пожирая землю.

Тави как раз глотнул разбавленного вина из бокала. И чуть не поперхнулся.

– Клятые во́роны, – прохрипел он. – Когда?

– Не при твоей жизни, – сказала Алера, – и не при жизни твоих детей или внуков. Возможно, не при жизни вашего народа. К тому времени почти наверняка сотрется ваша письменная история. Тысяча лет, или две, три, или двадцать. Но это будет.

– А если я этого не сделаю, – сказал Тави, – ворд уничтожит мой народ до снежных мух нынешнего года. – Он покачал головой. – И через тысячу лет не останется никаких алеранцев, которым ты могла бы сказать: «Я же говорила». Пусть гипотетические алеранцы завтрашнего дня сами о себе позаботятся.

Он почти готов был увидеть ее улыбку. Она всегда ценила такой тихий интеллектуальный юмор. Но Алера не отозвалась на его слова.

– Ты нам поможешь? – спросил он.

Она медленно склонила голову:

– Конечно.

Тави вдруг шагнул к ней, взял за сложенные перед грудью ладони. Сердце у него подкатило к горлу. Стоящая перед ним фурия обладала почти немыслимой силой. Если она сочтет его поступок оскорблением…

Но она так и стояла, спокойно глядя на него.

Он перевел взгляд с ее лица на пальцы.

Они выглядели помятыми, пожеванными. Тави довелось однажды видеть тела солдат, упавших в реку во время боя. Люди утонули, а тела нашли только на второй день. Рыбы и другие речные жители потрудились над ними, обкусывая, срывая крошечные кусочки плоти. Раны не кровили. Оставались холодными, застывшими и серыми, словно тела были вылеплены из мягкой глины.

Вот так выглядели пальцы Алеры – как вылепленные из воска и погрызенные какой-то усердной мышью.

– Что это? – тихо спросил он.

– Неизбежность, – ответила фурия. – Растворение.

Он хмуро поразмыслил – над ее пальцами и над ее ответом. Смысл дошел до него не сразу. Он поднял на нее глаза, прошептал:

– Ты умираешь.

Алера ответила очень спокойной, очень теплой улыбкой.

– Упрощенный взгляд на происходящее, – сказала она. – Но полагаю, с твоей точки зрения, некоторое поверхностное сходство имеется.

– Не понимаю, – сказал Тави.

Алера взглянула на свои ладони в его руках. И, указав глазами на свое тело, сказала:

– Известно ли тебе, как возник этот облик? Почему я говорю с кровной линией твоего рода?

Тави мотнул головой:

– Нет.

Она укорила его глазами:

– Но ты искал объяснения.

Тави склонил к ней голову:

– Я предполагал, что это как-то связано с мозаикой в палате размышлений Первого консула.

– Превосходно, – кивнула Алера. – Мозаика на полу там сложена из камня, свезенного со всех концов страны. Посредством этих кусочков камня Гай Примус мог поддерживать связь и подчинять фурий всех земель, получая от них сведения, через них осматривая отдаленные места и заставляя исполнять свою волю. – Она поджала губы. – Тогда я впервые начала осознавать себя как отдельную сущность. При жизни Примуса я продолжала… думаю, лучше всего сказать… проявляться. Он ощутил мое присутствие, а я со временем нашла способ говорить с ним и проявлять себя в вещественном облике. – Она улыбнулась, вглядываясь в даль. – Первым, что я услышала от него собственными ушами, было: «Да что ж это, я с ума схожу!»

Тави издал короткий смешок.

Она улыбнулась ему:

– Та мозаика стала точкой сбора для этого облика. Она притянула к себе тысячи тысяч не обладавших самосознанием фурий, объединив их в нечто большее. – Она прижала ладонь к груди. – В Алеру.

– А мой дед, уничтожив Алеру-столицу, уничтожил с ней и мозаику, – понял Тави.

– Что, с точки зрения Секстуса, было необходимо. Уцелев, она досталась бы царице ворда. Та почти наверняка поняла бы ее значение и попыталась бы через нее подчинить меня. И возможно, преуспела бы.

– Вот почему Первые консулы никогда никому о тебе не рассказывали, – тихо сказал Тави. – Ни слова о тебе во всех книгах по истории.

– Так что, не зная обо мне, враги Дома Гаев не могли перехватить власть надо мной.

– Но убить могли, – тихо сказал Тави.

– Действительно. – Она глубоко вдохнула и выдохнула. – Меня в буквальном смысле убивало вторжение ворда, но проявилось это спустя продолжительный срок. Такое же немалое время уйдет на мое возвращение в первоначальное состояние.

– Я не… не знал. – сказал Тави. – Мне так жаль…

Она выгнула бровь:

– Но отчего же? Меня будущее не пугает, молодой Гай. Я не почувствую ни потери, ни боли. Мой срок в этом теле истекает. Всему приходит конец. Так устроен мир.

– За долгую помощь моей семье и стране ты заслужила лучшего.

– Разве это что-то меняет? Заслуженное и случившееся редко совпадают.

– А когда совпадают, это называется «справедливостью», – сказал Тави, – а в обеспечении справедливости я вижу свой долг Первого консула.

В улыбке Алеры прорезалась нотка горечи.

– Не забывай, что я не всегда помогала твоей семье и твоему народу. Я не испытываю желания поставить одно создание выше другого. А любое мое действие вызывает уравновешивающий его отклик. Когда Секстус пожелал, чтобы я поддерживала мягкую погоду в Долине, фурии вызвали бури в полудюжине других земель державы. Когда он просил у меня силы для создания мощных ветровых потоков, это вызывало вращение воздушных масс за сотни миль от него. До прихода ворда я и мне подобные убивали алеранцев больше, чем любой враждебный вам народ. – Что-то дикое и холодное сверкнуло в ее глазах. – То, что со мной происходит, тоже можно назвать справедливостью, молодой Гай.

Тави помолчал, поворачивая в уме ее слова.

– Когда тебя не станет… что-то изменится.

Ее взгляд стал непроницаемым.

– Да.

– Что?

– Все, – спокойно ответила она. – На время. Силы, так долго остававшиеся связанными в этом теле, должны будут отыскать новое равновесие. По всей стране возбудятся дикие фурии, более буйные и опасные. Будет меняться погода, установится новый порядок времен года. Животные будут вести себя необычно, растения – расти с неестественной скоростью и увядать без видимых причин. И заклинание фурий станет ненадежным, непредсказуемым.

Тави содрогнулся, вообразив, какой хаос воцарится при таких условиях.

– Нет ли способа это предотвратить?

Алера взглянула на него едва ли не с сочувствием:

– Никакого, юный Гай.

Тави опустился на походный табурет, облокотился на колени, повесил голову:

– Никакого… Ты уверена.

– Всему приходит конец, молодой Гай. Однажды придет и тебе.

У Тави ныла спина. Потянул мускулы в драке с канимами-убийцами. В ванне он легко снял бы боль – немного магии воды, и готово. Даже без ванны такое легкое неудобство можно снять несколькими минутами сосредоточенности. Но сейчас он был на это не способен. Спина болела.

– Ты говоришь, – произнес он, – что, даже если мы сумеем как-то справиться с вордом, это не кончится. Рано или поздно, скорее рано, против нас восстанет сама земля. Мы совладаем с нынешним кошмаром лишь для того, чтобы погрузиться в хаос.

– Да.

– Это… меня ждет большое будущее.

– Жизнь несправедлива, безжалостна и мучительна, молодой Гай, – сказала Алера. – Лишь безумец пытается плыть против течения.

Не прозвучало ни шороха, но, подняв глаза, Тави увидел Алеру на коленях перед собой, лицом к лицу. Она коснулась его щеки изношенными кончиками пальцев.

– Мне всегда представлялось особенно любопытным это безумие, свойственное Дому Гаев. Они более тысячи лет сопротивлялись потоку. Не всегда это приводило к победе. Но никогда они не отказывались от борьбы.

– А встречались они хоть раз с чем-то подобным?

– Возможно – когда сюда пришли первые алеранцы, – рассеянно проговорила Алера. – Я очень смутно помню те времена. То было за века до моей встречи с вашим народом. Но их было мало. Очень мало. Пожалуй, одиннадцать тысяч жизней.

– Примерно как в легионе вместе со всем сопровождением, – сказал Тави.

Она улыбнулась:

– Это и был легион. Легион из других мест заблудился и попал в мои земли. – Она кивнула на выход из палатки. – Канимы, мараты, ледовики. Все они сбились с пути. – Она грустно покачала головой. – Были еще другие. Те народы, которые вы уничтожили за столетия. Так многих унесли страх и необходимость.

– Они, когда пришли сюда, не владели фуриями? – спросил Тави.

– Еще много лет.

– Как же они справились? – спросил он. – Как уцелели?

– Дикой жестокостью. Выучкой. Дисциплиной. Там, откуда они пришли, им не было соперников в делах войны и убийства. Их враги здесь ничего подобного не знали. Твои предки не могли вернуться туда, откуда пришли. Они застряли здесь и должны были победить, чтобы выжить. И они стали победителями – все равно какой ценой. – Она спокойно встретила его взгляд. – Они совершали такое, что ты бы вряд ли поверил. Чудовищные и героические деяния. Поколения твоего народа в те времена стали единым диким разумом, воплощенной смертью, а когда у них заканчивались враги, они оттачивали свое умение друг на друге.

Тави насупился:

– Ты хочешь сказать, что я и мой народ должны, чтобы выжить, стать такими же?

– Не я делаю выбор. У меня нет своего мнения. Я лишь излагаю факты.

Тави медленно кивнул и повел ладонью:

– Пожалуйста, продолжай.

Алера задумчиво нахмурилась:

– Они стали приходить в себя лишь после того, как первоначальный Примус, свергнув всех, кто ему противостоял, начал великую войну во имя мира. Ради построения чего-то большего. Тогда они заложили основание того государства, которое знаешь ты. – Она коснулась его плеча. – Закон. Справедливость. Искусства. Поиск знания. Все рождено одним источником.

– Умением убивать, – прошептал Тави.

– Сила – первейшая добродетель, – сказала Алера. – Этот факт неприятен. Но его отвратительность не отменяет истины: без силы, чтобы их защитить, все прочие добродетели недолго живут и в конечном счете ничего не значат. – Она чуть подалась к нему. – Ворд не питает иллюзий. Они ради выживания своего рода готовы уничтожить все живое в этом мире. Они – воплощенная смерть. И они сильны. Готов ли ты сделать все, что может оказаться необходимым для выживания твоего народа?

Тави потупил глаза.

Он многое мог бы сделать для войны. Намного больше, чем делал. Были шаги, о которых он год назад и помыслить не мог. Его разум всегда был неиссякаемым источником замыслов, и теперь тоже. Он ненавидел себя за порождение таких чудовищных идей, но держава сражалась за жизнь. Глубокой ночью, когда он лежал без сна, когда сильней всего делался страх перед будущим, ему на ум приходили такие шаги.

Те шаги, сделать которые можно только по изломанным телам мертвецов.

«Принципы ослепляют благородством, – думал он. – Те, кто сильнее всех пытались их сохранить, любовно начистили их до блеска, но, если он хотел, чтобы хоть кто-то из алеранцев выжил, он попросту должен был кем-то пожертвовать. И ему пришлось бы решать, кому жить, кому умирать. И если он – подлинный Первый консул государства, вождь своего народа, этот выбор за ним».

В сущности, это его долг.

Тави захлестнул наплыв чувств, которые он редко допускал к себе. Скорбь по тем, кто уже погиб. Гнев за тех, кому еще предстояло погибнуть. Ненависть к врагу, поставившему державу на колени. И боль. Он никогда о таком не просил, не желал такого. Он не хотел быть Первым консулом – но и уйти было нельзя.

Необходимость. Долг. Эти слова жестоко отдавались в пустоте сознания. Он закрыл глаза.

– Я сделаю то, что необходимо. – Затем он поднял глаза на Великую фурию, и следующие слова для его собственных ушей прозвучали холодно и жестко. – Но сила бывает разного рода.

Алера послала ему пристальный взгляд и медленно кивнула.

– Так и есть, молодой Гай, – пробормотала она. – Так и есть.

И она пропала.

Тави сидел на походном табурете, совсем обессилевший, обвиснув, как выжатая тряпка. Он силился разглядеть лежавший перед его народом путь, вообразить его изгибы, повороты, развилки. Бывали мгновения, когда у него появлялась странная уверенность и будущее виделось кристально ясно. Его дед, как и Первый консул до него, по слухам, был наделен даром предзнания. Тави не знал, правда ли это.

Ворд надо остановить. Если Алера не сумеет его повергнуть, их путь оборвется в мертвую тишину. Никто и не вспомнит, что они были на свете.

Но если они и сумеют пробиться к победе, народ Алеры – истощенный войной, уплативший страшную цену горя и страданий, не совладает с хаосом после растворения Великой фурии. Люди, уже погрязшие в жестокости войны, снова станут упиваться свирепостью и кровью, не видя других путей.

Когда у них заканчивались враги, они оттачивали свое умение друг на друге. А как же иначе? Ничего другого они не знали.

Как этому помешать? Найти своему народу другого врага, чтобы отвести его ярость от самого себя? Тави обратил взгляд в сторону канимского лагеря и содрогнулся. Ему вспомнились Дорога и Хашат – и Китаи. Внутренности медленно, тошнотворно стягивались узлом.

Этого допустить нельзя. Такая борьба быстро не кончится. Она лишь на время утолит кровожадность воевавшего поколения алеранцев, а в конечном счете ничего не изменит. Они все равно обратятся против своих.

Гай Октавиан, юный Первый консул Алеры, сидел в одиночестве, мысленно перебирая все возможные пути. Он стискивал кулаки в тщетной надежде выжать ответ, ожидая этой внезапно нахлынувшей ясности взгляда.

Но она не приходила. Словом и бешеным взмахом руки он потушил магическую лампу.

Чтобы никто не увидел, как плачет Первый консул.