Текст книги "Химеры Хемингуэя"
![](/books_files/covers/thumbs_240/himery-hemingueya-29462.jpg)
Автор книги: Джонатон Китс
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Ты, наверное, не так понял, – перебивает Саймон. – Но это не важно. Что бы эта девушка ни исследовала, в конце концов получится отличный роман. – Он глядит на Анастасию, я тоже. Она проводит пальцами по волосам. Закуривает. Гасит сигарету. Она посматривает на Саймона, но по большей части – в пол. – Я не хотел смутить вас, Анастасия. Но поскольку Джонатон зарекся писать, кто-то должен, занять его место. Кто-то должен написать романы, которые написал бы он. Я в вас верю.
– Мне кажется… мне кажется, я не заслуживаю такого доверия, – говорит она Саймону, все больше подчиняясь его власти. – То, чем занимаюсь я, совсем не похоже на то, что делает Джонатон… делал… надеюсь, снова будет… Понимаете, я же ученый…
И Саймон отвечает:
– Ничего страшного. Вы это преодолеете. Когда мы с Джонатоном учились в начальной школе, у него, зануды, ума хватило взяться изучать десятичную систему Дьюи. А пока он был этим занят, я взял и увел у него девочку, которая ему нравилась.
Саймон так обходителен. Он совершенно вытеснил меня из беседы. Я – третье лицо грамматически и третий лишний социально. Толпа рассасывается. Я вижу Жанель, ее траектория неопределенна, как у пчелы, опыляющей клумбу. Вот она. Ей нужен Саймон. Она хочет увести его от этой девчонки, которая в своих лохмотьях выглядит лет на двенадцать, чтобы познакомить с немногими оставшимися важными людьми, с теми, кто, избегая друг друга, дождался самого конца, обнаружил тщетность своих обходных маневров и поэтому требует к себе самого обдуманного и осторожного отношения. Саймон пожимает плечами. Только это он и в состоянии сделать – его рука уже пробралась под платье Анастасии, а ее губы уже приоткрыты в ожидании его губ.
– У меня разговор с писателем Анастасией Лоуренс. Личный разговор, Жанель, и меня сейчас не стоит беспокоить. Правда не стоит.
– И что же вы написали, дорогая? – осведомляется Жанель. – Книжку для детей?
Анастасии нечего ответить. Ее рот, кажется, забыл, что располагает этой функцией, поэтому Саймон отвечает за нее:
– Роман, Жанель. Она написала серьезный роман, он называется «Как пали сильные».
– Никогда о таком не слышала. Может, Джонатон в курсе? Он, кажется, все малоизвестные вещи в публичной библиотеке перечитал.
– Книга еще не опубликована, Жанель. Анастасия сама еще не поняла, чем располагает. – И, заметив, что я по-прежнему стою рядом, Саймон прибавляет: – Сделай-ка с Джонатоном последний круг по залу. Сдается мне, ни один из этих лжедмитриев не собирается ничего покупать.
Жанель берет меня под руку.
– А тебе что-нибудь известно про эту Анастасию Лоуренс?
– Она мне нравится. Настоящая хуцпа [6]6
Дерзость (идиш).
[Закрыть] для какой-то студентки – взять и написать роман.
Она хмурится – то ли из-за признания, что мне нравится Анастасия Лоуренс, то ли из-за того, что я употребил слово «хуцпа», воспользовался для описания Стэси родным языком, которого бывший Саймон Шмальц так старательно избегает в своей галерее. Я бесполезен. Жанель оставляет меня Мишель со словами:
– Саймон украл вашу Анастасию, а я украла Джонатона и возвращаю вам.
Мишель улыбается ей, потом мне. Она уже взяла оба наших пальто.
– Я так рада, что Стэси тебе понравилась, – говорит она. На пути к выходу Мишель оборачивается, чтобы попрощаться. Но Анастасия уже ушла. Ушла с Саймоном.
V
Из университетского журнала посещаемости ясно, что назавтра Анастасия пропустила занятия. На лекции Тони Сьенны в десять утра она не появилась. Однако совершенно точно уже не была в это время с Саймоном. Тот каждое утро в полдесятого приходил в галерею. Очевидно, Стэси направилась прямиком в библиотеку.
Ей так много нужно было выяснить, особенно после откровений Саймона о том, что его семья была накоротке с «потерянным поколением». Откуда ей было знать, сколько он выдумал, только чтобы ее развлечь? Откуда ему было знать, насколько это ее затронет? Они провели вместе ночь. Этим все сказано.
Анастасия знала, что Фицджералд в Первую мировую так и не выбрался за океан, что он написал большую часть первого романа, убивая время в офицерских казармах в ожидании приказа к выступлению. Хемингуэй же, с другой стороны, участвовал в военных действиях, был приписан к американскому санитарному корпусу, расквартированному во Франции. Он вполне мог встретить Пита О'Нила, возможно, даже перевязывал раны храброму лейтенанту, со всеми медицинскими подробностями, описанными в его тетрадях. Через Хемингуэя О'Нил мог позже познакомиться с дедом Саймона. В этом был определенный смысл. Быть может, сейчас все это не выглядит таким уж правдоподобным, но представьте, как прозвучало бы настоящее объяснение тогда: кто бы в него поверил?
Она подошла к стеллажам. В считанные дни выяснилось, что к ее лилипутской литературной тайне причастен Эрнест Хемингуэй. Она была кошмарным библиотечным исследователем и перспективной ученицей. Ах, как удивится Тони Сьенна.
Алло. Саймон?
Кто это?
Это я. Анастасия.
А. Ты.
Да. Я.
Нашла выход?
Саймон, нам надо увидеться.
Мне тоже эта ночь понравилась.
Дело не в этом.
Тогда в чем?
Мы можем поговорить?
Мы же сейчас разговариваем?
Да. Нет.
Нет?
Да.
Ты мне нравишься.
Правда?
Ты необычная.
Родинки у меня на ушах?
Где?
Ты меня совсем не знаешь.
А ты знаешь?…
Твоя семья…
Может, по телефону не…
Согласна.
Возможно, у меня дома…
Ты и я?
Но не так.
Ты и я.
Вернувшись в библиотеку, Анастасия взяла еще одну биографию Хемингуэя. Еще раз обдумала все факты. Вывод остался прежним. В указателе никакого Шмальца, никаких упоминаний О'Нила. Впрочем, в книге приводились не только страницы ранних дневников Хемингуэя, но и первые черновики «Фиесты».
Его почерк. Она рассматривала характерные черты – например, особенный изгиб к, и повторяющиеся детали, такие, как почти слитное двойное ф. Наиболее самонадеянную его букву – X, и Е, самую весомую. Не оставалось сомнений. «Как пали сильные» – каждое выведенное карандашом слово – написаны рукой Эрнеста Хемингуэя.
Как это объяснить? Стэси обнаружила, что даты в манускрипте совпадают с годом, когда у Хедли Хемингуэй на Лионском вокзале украли чемодан вместе с черновиком первой книги Эрнеста, к которому Хедли и направлялась, – он катался тогда на лыжах в Швейцарии. Он вполне мог написать этот потерянный роман за год. И язык юношески застенчивый, но уже становится собой: каждое слово в истории лейтенанта О'Нила строго отмерено, точно для телеграммы. Хемингуэй называл пропавший роман лирическим и больше ничего не говорил – возможно, дабы на фоне дальнейших книг, ровнее, эта могла пребывать утраченной. В «Как пали сильные» Анастасии слышалась музыка несмазанной машины современности, скрежет шестеренок, входящих в сцепление с совершенством.
И все же она понимала, что ее языкового слуха, ее взгляда и ума недостаточно. Чтобы дать открытию свое имя и построить на этом репутацию, ей не хватало многих лет, посвященных литературе, авторитета такого человека, как Тони Сьенна. Истолковать то, что лежит перед носом, в силах кто угодно, и, откровенно говоря, есть много литературных критиков гораздо тоньше двадцатилетней Анастасии. Инстинкт уже подсказывал ей: чтобы преуспеть, за страницами любой книги нужно найти историю.
Саймон. Саймон Шмальц. Его прошлое, ее будущее. С Саймоном она пойдет далеко, как никому и не снилось.
VI
Саймон жил в Wünderkammer[7]7
Комната чудес, кунсткамера (нем.).
[Закрыть] – я имею в виду, каждая вещь в его квартире была удивительна, и у каждой была своя история, которую он присвоил. Раньше Wünderkammer были причудой джентльменов – кабинетные выставки диковинных трофеев из миров, где хозяину довелось побывать: усохший череп, священный свиток, кусочек магнетита, африканская бабочка в рамке, пучок мандрагоры, щепка от Креста Господня, клык йела. Люди тогда обладали знаниями буквально. Собирая в стеклянной горке разрозненные осколки, они пересказывали весь Восток, анонсировали новый мир, приручали фантастическое. В их кабинетах все различия выглаживались до гомогенности, ассоциируясь с владельцем коллекции. Происходила некая трансформация, двойная метаморфоза: делая коллекцию заурядной, как свое жилье, джентльмен сам становился незауряден, как она.
В квартире Саймона не было ни африканских бабочек, ни усохших черепов. Какие тайны они могли хранить на исходе тысячелетия, когда границами мира стали терминалы аэропортов? У него были иные личные границы, не менее чуждые его происхождению: Саймону требовалось обладать чем угодно, если оно добавляло ему значительности. Каким именно образом он достигал значительности, думаю, не играло для него никакой роли. Я вообще не уверен, что Саймона волновало, заслужена ли его репутация. Более того, я серьезно сомневаюсь, что его интересовало искусство. Возможно, для Саймона загадка искусства – в иллюзии. Этому-то оно Саймона и научило. Wünderkammer были первыми инсталляциями. Квартира Саймона была Wünderkammer – как и вся его жизнь.
Все осмотрев, Стэси спросила его о Хемингуэе.
– А где письма, которые он писал твоему деду?
– Мой дед не говорил по-английски.
– И при этом они дружили?
– Забавные вы люди, писатели. Верите, что весь мир – слова.
Итак, они вернулись к «Как пали сильные». Это никуда не годилось. Но Анастасия – она знала только один способ отвлечь мужчину. Она подошла к Саймону. Прикусила его губу в поцелуе.
Секс с Саймоном Стикли облачен был в саван тишины. Этот человек не рычал, не задыхался. Не потел. Ни на йоту не поддавался животному инстинкту. Я имею в виду, в постели с Анастасией Саймон был столь же утончен, сколь в «Пигмалионе» с клиентами. Изысканное представление. С ней никогда не бывало так – без травм, дискомфорта, без намека на смущение. Под Саймоном она тоже притихла. Могла забыть о его теле – и о своем. Могла выбросить из головы жизненную кутерьму и просто позволить, чтоб ее трахали. Быть всего лишь его миссионером, в той самой позе, под его толчками в ритме на четыре четверти. Секс с Саймоном был безмолвным, но казался Анастасии знакомым, как музыка, что она когда-то слышала.
Сначала он раскатал презерватив, стерильный, как белые перчатки, в которых он брал редкие книги из своей коллекции. Потом занял место сверху. Он уложился ровно в десять минут, затем довел до оргазма ее. Никаких липких следов. Никаких видимых последствий: Саймон утверждал, что тоже кончил, хотя спермы она не заметила. Через несколько минут он предложил повторить цикл. Понаблюдал, как она мечется под его бедрами. Улыбнулся и пригвоздил ее к постели, а она билась в беспомощных конвульсиях, не в силах дотянуться до него обезумевшими ладошками. Семь минут, восемь минут, девять минут. Она остановила его, будто сняла иглу проигрывателя с хорошо знакомой пластинки.
Она уложила его на спину. Заползла сверху. Направила его член себе между ног. Приподняла свое тело и уронила. Вытянулась и соскользнула. Он смотрел на нее, как невыключенная люстра. Анастасия развернулась. Вагиной ткнулась ему в лицо. Сняла резинку. Придвинулась. Она лизала, сосала, прикусывала. Он резко дернулся и вынул.
– Я проглочу, – сказала она, – тебе не нужно…
– Я знаю, – ответил он.
Она повернулась к нему:
– То есть уже все?
Он кивнул:
– Я все чувствую, как любой мужчина.
– И никогда ничего не выходит? То есть…
– Анастасия, дело не в тебе.
– Я сначала не поняла.
– По-моему, оно и к лучшему.
– Тогда мы просто сделаем вид. – Она перекатилась на спину, как ребенок, который играет во взрослую игру и желает доказать, что наконец понял правила. Но Саймон закончил. Он накрыл ее руку своей и удержал.
Вздрогнув, Анастасия проснулась. Лицо – клякса, волосы – колтун, складки от подушки. Все тело – неприкрытое смущение. Лихорадочный пот приклеил простыни к телу.
– Что такое? – еле слышно спросила она.
– Утро, – ответил Саймон.
– А… – Она кулаками потерла глаза. Саймон сидел рядом на постели. В пижаме. – Хочешь снова заняться со мной сексом? Мы можем.
– Наверное, нам стоит съесть что-нибудь.
– Что?
– Я решил, мы будем яйца «бенедикт».
– Ты по правде знаешь, как их готовить? Поцелуй меня.
Он наклонился. Откинул одеяло с ее лица.
Она его укусила, чтобы оставить след.
– Не надо.
– Ты такой бука. – Но теперь она слегка улыбалась. В животе урчало. Саймон обещал принести завтрак в постель.
Она выбралась из-под одеяла. В углу на полке под постером в стиле «ар нуво» с хорошенькой разоблачающейся девицей заметила телевизор. Включила, легла обратно и стала смотреть.
Телевизор Саймона был настроен на его любимый канал – круглосуточные финансовые новости, освещавшие очередной рекордный день чемпионского года экономики, о которой ведущие рассказывали будто о спортивном герое. Сколько Анастасия помнила, экономика ежедневно одерживала победу. Стэси родилась во времена рейгановской революции, а потому язык банкротства – всеобщее безмолвие рухнувшей экономической системы – был для нее чужим, как подробности средневековых пыток. Новая экономика всегда на вершине, вопреки любому здравому смыслу. Просмотр финансовых новостей представлялся ей наблюдением за событиями с заранее известной развязкой в замедленном темпе, и, по-моему, она не постигала, с чего бы взрослому телекомментатору интересоваться этим, а не матчем, результат которого давно оглашен, или фактом вращения земли. Для Анастасии, у которой на счете было меньше сотни долларов, экономика была так же далека, как дела космические, но звезды были хотя бы ослепительнее ленты биржевых сводок. Она закрыла глаза, дабы грезить о ночном небе.
Она снова проснулась от того, что Саймон выключил телевизор. Улыбнулась ему:
– Мне еще ни разу не готовили завтрак.
– Говорят, у меня прекрасно получается «голландез».
– Кто?
– Соус по-голландски.
– Кто говорит, что он у тебя хорошо получается?
– Ну, Жанель говорила. Она выросла на яйцах «бенедикт».
– Ты часто готовишь ей яйца?
– Ей не нужно беспокоиться о холестерине.
– По-твоему, у нее хорошая фигура.
– По-моему, ты самая необычная девушка из тех, что я встречал.
Он повел плечом, чтобы она освободила центр кровати. Его руки подрагивали под тяжестью лакированного подноса. Анастасия кивнула, застенчиво пытаясь прикрыться доступным ей куском одеяла.
Саймон поставил поднос на кровать.
– Хочешь надеть что-нибудь? – спросил он. Она снова кивнула. Он извлек из стенного шкафа красный атласный халат и накинул ей на плечи.
– Спасибо, – сказала она. Поблагодарила за тарелку, которую он ей вручил. Она смотрела, как он взял свою тарелку и сел напротив. Анастасия поняла, что завтрак в постели означает всего лишь пикник на матрасе.
Но это было роскошно. Он разложил перед ней полный комплект серебряных приборов и отдельно ложечку для второго блюда. Пока они ели, он учил ее разбирать английские пробы на серебре, рассказал их историю за несколько сотен лет, отвечая на взгляд, который она бросила на то, что сначала приняла за отметины зубов. Она ничего не отвечала, и он перешел к основным видам рисунка на фарфоре. Она просто ела, изголодавшись с вечера. Он положил ей столько же, сколько себе. Она перемешала все на тарелке, подлив еще соуса из маленькой серебряной соусницы. Собрала все вилкой, чтобы получилась полная вкусовая гамма, и отправила в рот.
Саймон стер с ее щеки след «голландеза». Он расправлялся с содержимым своей тарелки по собственному плану, разбирая то, что соорудил на кухне, будто сверял ингредиенты – яйцо, ветчину и маффин – по группам продуктов. Когда он попробовал каждый и удовлетворился качеством, задача его была выполнена. Изредка он прикасался серебром к фарфору – из вежливости. Подождал, пока она доест, и, меняя тарелку на чашку компота, спросил:
– Когда я увижу твой роман?
– Мм…
– Ты скромница. Я это ценю.
– На самом деле все не так, как ты думаешь.
– Ну разумеется, нет. Я доверяю твоему художественному видению, Анастасия. Знаешь, я редко читаю книги тех, кто еще жив.
– Да.
– Я почти никогда ни о чем не спрашиваю.
– Да?
– Я могу помочь найти хорошего издателя. Я знаю нужных людей.
– Нет. Я не могу. – Правда? Может, просто перепечатать отрывочек на компьютере? Ну конечно, пустить его по рукам – дело стоящее, этакий слепой тест для рядового читателя, чтобы… чтобы… чтобы выяснить, действительно ли так изменился стиль Хемингуэя, как казалось самому писателю после той потери, была ли это действительно «лирическая легкость юности», безвозвратно утраченная впоследствии, и достаточно ли эти изменения глубоки, чтобы раннюю вещь автора не опознали те, кто читал позднейшие книги.
И еще… и еще… Часто ли работа канонического писателя читается и оценивается вне канона? Сто с лишним лет назад Энтони Троллоп[8]8
Энтони Троллоп (1815–1882) – английский писатель и критик, бытописатель провинциальной жизни, автор цикла романов об английском парламенте.
[Закрыть] такое проделал: на вершине популярности опубликовал роман, ничем не отличавшийся от других, но под псевдонимом, дабы читатели восхищались книгой не только из-за репутации автора. И роман им совершенно не понравился – они читали не написанное, а писателей. Уже тогда беллетристика была жива лишь формально: в каждую новую книгу они вчитывали себя, читающих любимого автора, а не историю, которую он написал. Они вчитывали канон в его романы и тут же вписывали его романы в этот канон. То есть сами себя впутывали в пирамиду умозаключений. Чертов идиот Троллоп. Издатель не позволил ему повторить этот грубый маркетинговый просчет.
Если Троллоп мог потерпеть поражение на вершине славы, Анастасия точно падет – точнее, Хемингуэй в ее лице.
– Я не могу, – повторила она. – Мне нечего показать.
VII
Она сразу же отправилась за рукописью. По понедельникам специальный фонд открывался в девять. Тремя минутами позже она проскользнула мимо стойки регистрации и мышкой прошмыгнула мимо стеллажей со справочной литературой, стремительно миновав протоколы фондов и исследования организаций, рекомендации комитетов и резолюции конгрессов. Бесчисленные репутации, карьеры, судьбы исследований и соперничества интерпретаций были погребены вдоль служебного прохода в специальный фонд, и если исследование имело какое-то значение помимо факта своего существования, жесткий кожаный переплет и приходящее с возрастом место на полке гарантировали, что его содержанию никогда не придется увидеть свет. Следы мертвых исследователей неизгладимы, но невидимы, неизгладимы, ибо невидимы. Невидимы, ибо неизгладимы. Там же стояли и старые энциклопедии. Анастасия проскочила мимо коллективной мудрости предшествующих поколений – текущей версии мира, что окружала читальный зал, строго изъятая из обращения, – и как раз за первым изданием «Энциклопедии Энциклопедий» нырнула в специальный фонд.
Она так и лежала на столе, рукопись. Там, где Анастасия ее оставила.
Дежурная библиотекарша подняла взгляд.
– Ты что тут делаешь в такую рань, Стэси? – Женщина улыбнулась усерднейшей своей сотруднице. – Ты сегодня с трех.
– Работу забыла, – ответила Анастасия, забирая пять общих тетрадей, ничем не отличавшихся от тех, в которые она записывала лекции Тони Сьенны по английскому. И прибавила: – Все, убежала.
Она спрятала тетради в чемодан в изножье кровати, набитый добром, которое она собирала – поскольку не вела дневника, – запасаясь прошлым. Ей казалось, так надежнее. У чемодана был замок.
И куда бы она ни шла, ключ висел у нее на шее.
VIII
После нашей встречи с Анастасией в галерее Саймона Мишель стала чаще о ней разговаривать – думаю, не столько потому, что решила, будто я хорошо узнал Анастасию за тот единственный вечер, сколько потому, что поведение Анастасии с Саймоном вынудило Мишель задуматься, насколько хорошо знала Анастасию она сама. Мишель была из тех, кто рассуждает вслух. Не знаю, почему она решила, что ее призвание в писательстве – она никогда ничего не записывала, предварительно как следует не обсудив с кем-нибудь, кто обладал, по ее мнению, достойным интеллектом: со знакомым, который придал бы дополнительные оттенки ее врожденному оптимизму и помешал ее инстинктивному прагматизму, чтобы в итоге все выглядело весомым. Обычно этим знакомым являлась Анастасия. А когда речь заходила об арт-критике, таким знакомым становился я. Эти разговоры и связали нас. Часами слова наши переплетались, пока общая постель не приводила нас неизбежно к открытию других способов совмещения друг с другом.
Думаю, потому я до сих пор и оставался с Мишель. Тогда мне было не о чем писать – проза моя зашла в тупик «Пожизненного предложения», – но мне нравились мои интонации в разговорах с Мишель, а когда мои мысли возвращались ко мне ее словами или печатались под ее именем, я мог обвинять в своих упущениях ее недостатки. Она привлекала меня тем, чего ей не хватало, и тем, что она умела обуздать, даже обсуждая, подозрения, что мне самому не хватало ровно того же.
Но как могла она сравниться с Анастасией? За несколько минут в «Пигмалионе» Стэси умудрилась меня убедить, что мы с ней – последние рудименты иного в однообразном мире.
Рассуждая об Анастасии, Мишель позволяла мне владеть долей этого очарования. Поэтому я поощрял все разговоры о Стэси, сводя к ней даже самые отвлеченные темы. Мишель наверняка замечала, но к тому времени мы оба привыкли по разным причинам желать одного и того же. Честно говоря, сильнее всего мы наслаждались друг другом, когда между нами была Анастасия. Мы целовались в ресторанах и на эскалаторах. Занимались сексом в дневные часы. Обсуждали проблемы Анастасии у нее за спиной и от ее лица разыгрывали воображаемые страсти.
Вечером в понедельник, когда «Как пали сильные» незаметно исчезли из библиотеки Лиланда, Мишель сказала мне, что Анастасия влюблена в Саймона Стикли. Мы уже анализировали произошедшее после их встречи с точки зрения Анастасии (она во всем призналась Мишель по телефону) и с точки зрения Саймона (когда я заходил к нему в галерею, он упомянул свои весьма необычные свидания). Мы думали, что знаем все.
– Стэси часто влюбляется? – спросил я.
– Во всяком случае, о Тони Сьенне она так не говорила.
– Как она его объясняла?
– Сказала, что это был карьерный ход. Он нашел ей работу в библиотеке, чтоб она скопила денег на аспирантуру.
– Ее мать, кажется, унаследовала спорттоварное состояние?
– Она просила Стэси быть управляющей филиала в Нью-Джерси.
– И Стэси отказалась.
– Так что мать не станет платить за ее учебу, а с такой семейной историей она не может запросить финансовую поддержку. – Мишель посмотрела в пол. – Думаешь, Саймон – тоже карьерный ход?
– Нет, – ответил я; помнится, я был вполне уверен. – У Саймона нет академических связей. Он даже академических бесед не ведет. – Мы переглянулись: наши с Мишель разговоры нередко звучали вполне учено, и – я содрогаюсь при воспоминании, – мы воображали, что это производит впечатление на тех, кто случайно подслушивал нас. – Саймон – подумать только! – так и зовет ее писательницей.
– Тебя, Джонатон, он сделал художником.
– Саймон сказал, высшая ставка на «Пожизненное предложение» – почти восемьдесят тысяч.
– Об этом уже в Нью-Йорке говорят.
– Анастасия из Нью-Йорка, – сказал я, хотя знал, что это не так.
– Из Коннектикута, – отозвалась Мишель; тоже хотела вернуться к теме. – Ты же не думаешь, что Саймон когда-нибудь на ней женится.
– Это невыгодно с профессиональной точки зрения, – согласился я. – Ты же знаешь, что им движет. – Потом спросил: – А вот что движет ею?
– В том-то и дело: она уже несколько недель не вспоминала об аспирантуре.
– И?…
– Раньше она только об этом и талдычила. Аспирантура, библиотека и Тони.
– А теперь?
– Я же говорю – только про Саймона.
– Но что она в нем нашла?
– Он красавец. У него водятся деньги.
– Стэси не нужны деньги. Она одевается в поношенные тряпки и читает книги.
– Может, стабильность?
– Говори за себя. Стэси могла бы стать наследницей сети спортивных магазинов, если б захотела.
– Если б отложила свои учебники на пару лет. Я ее не понимаю, она не…
– Чего у Саймона не отнять, – сказал я, уже видя свет в конце тоннеля, как прежде, когда писал романы, – так это успеха.
– Я о том и говорю, милый.
– Нет, не о том. Я имею в виду не повседневный успех и не тот, к примеру, что у кинозвезд. Еще в детском саду Саймон уже обладал этим успехом – харизмой – без особых на то причин. – Я улыбнулся. – Этим он и подкупает.
– Думаешь, Стэси…
– Понятия не имею. Но я и не об этом, Мишель. Я о том, чтó она в нем нашла.
– Ты считаешь, она не добьется успеха самостоятельно? Это сексизм, не находишь?
– Это же она хочет быть с ним. Я тут ни при чем.
– Я при чем. Зря я ее потащила на твою презентацию. Стэси бывает чертовски настойчива.
– Она так хотела встретиться со мной?
– Нет. С Саймоном. Сказала, это для исследования. Она хотела встретиться с Саймоном Шмальцем. Ты же слышал, как она донимала беднягу насчет его французских корней. Стэси что угодно скажет, лишь бы привлечь внимание.
– Но почему Франция? – удивился я. – И как она узнала?
Мишель пожала плечами:
– Она знает массу бесполезных вещей.
– Не таких уж бесполезных. Получила же мужика.
– Она считает, что хочет выйти за него. Джонатон. Просила меня помочь.
– Стать карманным советчиком?
– Приспособить ее к его вкусам. Чтобы он принял ее всерьез.
Договорившись заранее, Анастасия приехала к Мишель в среду в десять утра. Мишель жила в Пасифик-Хайтс на девятом этаже здания, возведенного сразу после землетрясения 1906 года. Всем своим гостям Мишель сообщала, что это лучшие сооружения, потому что катастрофа вселила в людей страх божий, и они, пускай недолго, из кожи вон лезли, чтобы дома их стали прочны. При этом она жаловалась, что полы из твердой древесины слишком холодны без коврового покрытия, а старинные лифты с открытыми кабинами скелетообразной конструкции живостью своей соответствуют уровню прогресса начала века и так и норовят оттяпать чьи-нибудь случайно высунутые пальцы. В этом вся Мишель – не замечать красоты. Вестибюль был храмом декоративного язычества, населен божествами и монстрами, что при каждом визите вселяли трепет в старокатолическую веру Анастасии. А на сводах коридоров на этажах были изображены знаки зодиака – небеса у каждого порога.
– Как думаешь, это богохульство – тайно вожделеть Юпитера? – спросила Анастасия у Мишель, когда они встретились на пороге квартиры. Мишель жевала пшеничный тост с виноградным желе. Как обычно, она не поняла, о чем Стэси говорит.
– Нет, – сказала Мишель. – Хочешь тост?
– Я вообще-то не надеюсь на бессмертие. Я его и не хочу. У тебя есть арахисовое масло?
– Та же банка, что в прошлый раз. – Мишель держала ее для Анастасии, чьи привычки знала лучше, чем сама Стэси. – Два кусочка?
– Пожалуй, ты права насчет Юпитера. Может, мне лучше желе? То есть арахисовое масло – это правильный продукт питания?
– Я его вообще не люблю. По-моему, это дело вкуса.
– Но это плохой вкус? А любить желе – хороший? Ты всегда ешь желе – и посмотри на себя!
На Мишель были обтягивающие джинсы и рубашка на пуговицах, завязанная узлом на бледном животе.
– Я это надела только потому, что обещала ради тебя взять выходной. – Она спрятала кулон с маленьким бриллиантом – по ее словам, полученный от меня, – в вырез рубашки.
– Вот и я о чем. Ты даже сейчас так одета. Определенно, я буду желе. – Стэси опустилась на белый диван и уложила на колени вышитые подушки, словно зверьков. Подушки, как почти все вещи в квартире Мишель, украшал растительный орнамент. У Мишель имелись и живые растения – ради кислорода, но настоящим поводом для гордости были эти лиственные имитации, выкованные из металла, вылепленные в керамике или нарисованные по глазури, что пускали побеги со всех вообразимых плоскостей и заполонили все полки. На стене висели семейные фотографии, обрамленные позолоченными лилиями, и репродукции ботанических гравюр почтенного Пьера-Жозефа Редутэ,[9]9
Пьер-Жозеф Редутэ (1759–1840) – известный французский ботанический иллюстратор.
[Закрыть] а в ванной узор в виде плюща вился прямо по стенам. Даже выдвижные ящики Мишель снабдила большими латунными ручками в форме желудей. Все это радовало ее, особенно все вместе, ибо доказано, что тема имела успех в Эдеме. У Анастасии же были свои излюбленные предметы, среди которых первое место занимали те самые подушки. Вышивка, местами потертая до изветшалости, была выполнена детской рукой кого-то из предков Мишель. Она хранила их лишь в память о семье и доставала только потому, что Анастасия, не имея их под рукой, начинала расхаживать по комнате.
Мишель принесла кофе и тост с желе, который Анастасия, едва надкусив, разочарованно положила на диван. Они посмотрели друг на друга.
– Ты точно понимаешь, что делаешь? – спросила Мишель.
Анастасия покачала головой:
– Я потому и пришла.
– Я не знаю, чем тебе помочь.
– Это слишком хлопотно?
– Для меня – нет.
– Тогда решено – буду делать все, что ты скажешь.
– Во-первых, – сказала Мишель, глядя на отвергнутый тост, – не ставь грязную посуду на белый диван.
– Ну, это я знаю. При Саймоне я бы так не сделала. Научи меня одеваться, и вести себя, и…
– Нужно время.
– Это я поняла, – улыбнулась Стэси. – У меня есть время до завтрашнего вечера.
– Что? Саймон берет тебя в…
– В Музей искусств Сан-Франциско.
– Но…
– Говорит, там благотворительный праздник для дарителей.
– Я знаю.
– Да? То есть ты пойдешь со мной?
– Я не приглашена, Стэси.
– Почему?
– Только аккредитованная пресса.
– Но Саймон не…
– А Саймону и не нужно. Он купил билеты.
– Они платные?
– Там же деньги собирают. Пять сотен за билет для пары.
– Для пары. – Стэси произнесла «пары» так, будто слово это услаждало ее уста. – Пятьсот долларов?
– Официальный прием, вечерние костюмы.
– Знаю, – насупилась Анастасия. – Мне придется одолжить у тебя что-то из твоего… обмундирования.
– Оно тебе велико.
– Я его просто подверну.
– Так не делается.
– А как же я найду по размеру?
– Обычно, Стэси, для этого идут в магазин.
Анастасия кивнула ей весьма значительно, подняв и уронив голову, не отрывая при этом глаз от ног Мишель.
– В магазин, – повторила она. – Ты меня сводишь? Можно занять у тебя денег?
– Обещаешь вернуть?
Залогом было слово Анастасии.
– Но о чем лучше говорить? – спросила Анастасия. Подступал вечер. Мы, все трое, сидели в гостиной Мишель: меня пригласили консультантом по Саймону, едва девушки разделались с покупками. Анастасия устроилась на диване, как всегда, но на сей раз без подушек на коленях. Сидела нога на ногу. Ее завтрашнее вечернее платье уже было упаковано, но Мишель настояла на том, что взрослой женщине требуется и повседневный костюм. Естественно, Стэси его натянула, как только они вернулись. В нем она выглядела как Мишель в миниатюре, и я пришел к выводу, что это жестокая пародия, хотя не понял, кто кого пародировал.
– Мило смотрится, правда? – ворковала Мишель, игнорируя вопрос, о чем же завтра вечером Анастасии говорить в компании Саймона Стикли и прочей элиты мира искусства. Разумеется, невозможно было ответить Мишель, мило ли смотрится Анастасия, не вызвав в моей подруге ревности или не оскорбив ее вкуса, или (если быть честным до конца) не сделав того и другого разом, поэтому я счел ее вопрос риторическим и обратился к Анастасии.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?