Текст книги "Химеры Хемингуэя"
![](/books_files/covers/thumbs_240/himery-hemingueya-29462.jpg)
Автор книги: Джонатон Китс
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
XIII
Саймон назначил анастасии свидание. поклялся, что они будут одни, и, словно в доказательство, повез ее прямо через мост Золотые Ворота на мыс Марин.
Конечно, у Саймона были способы делать все и вся своей собственностью, и этот национальный парк не стал исключением. То, что другие мужчины – не важно, сколько их было, – уже ездили с Анастасией на мыс, привозили ее к тому же самому повороту на холме, чтобы посмотреть на тот же самый закат над тем же заливом и городом, ничего не значило. Прошлое не интересовало Саймона. Он рассказал ей, как и все остальные прежде, что Марин раньше был фортом, но выразился не так, как неизбежно говорили другие – будто это общеизвестный факт, с которым она, скорее всего, уже знакома. Они говорили: «А ты знаешь, что?…» Саймон сказал: «Я покажу тебе, где…» И показал. По дороге к холмам он ткнул в заброшенные бункеры, которые она уже видела. Но он не излагал ей историю войны. Говоря, что Марин был фортом, Саймон имел в виду совсем не это. Он поведал, что Марин был фортом для него и армии его друзей, до того как он вырос и стал Саймоном Харпером Стикли, владельцем «Пигмалиона» и будущим соучастником жизни Анастасии. Они спускались по серпантину на спортивном «остин-хили», одной рукой Саймон обнимал ее, иногда отвлекаясь на переключение передач, и рассказывал ей истории обо всем, что их окружало, вступая во владение каждой складкой и стежком ландшафта, размечая их границы вехами той безоговорочной личной значимости, что бывает только в детстве.
Он завернул огромный период истории в подарочную упаковку, которую смог вручить Анастасии, в сей маскировке даря одного себя. Только вот Анастасия, так жаждавшая занять весь его мир, задавала вопросы, на которые не всегда отвечало его повествование о бесчисленных экспедициях под его личным командованием.
– А какое звание было у Джонатона? – поинтересовалась она.
У меня не было звания. У меня не было звания, потому что я и Саймон вместе были на мысу Марин только однажды, в день его рождения, с его семьей и чуть ли не всей нашей детсадовской группой. Если даже он и планировал какие-то военные маневры, их так и не случилось, потому что он исчез со своей подружкой вскоре после прибытия, оставив нас пришпиливать хвост ослу и задувать свечи, загадывая за него желания. После этого его не выпускали из дома, Марин больше не вернулся к нему – и взамен он изучил топографию парка так тщательно, что, приехав с Анастасией в эти холмы спустя двадцать с лишним лет, хорошо помнил атаки и маневры реальной армии и подробно рассказывал о них так, будто сам их в детстве изобрел.
Разумеется, он и раньше использовал с женщинами эту уловку – заключал все важное в сугубо личные рамки, – но сомневаюсь, чтобы он хоть единожды поверил в свои россказни больше, чем когда его слушала Анастасия. Она задавала вопросы, требовала подробностей, для которых он еще не успел сфабриковать воспоминания, – какой удар по его уверенности.
А еще больше его тревожила мысль о том, что, общаясь со мной, она могла познать его за рамками его собственного представления о себе. И то, как он отвечал, – то так, то эдак переминаясь под грузом собственного прошлого, – влияло на его будущее с ней, с самим собой. Естественно, он меня дискредитировал.
– Джонатон не участвовал в этом, как ему хотелось бы думать, – доверительно сообщил Саймон, остановив машину у подножия скалы. – Он писатель. Это дает ему патент на вольное обращение с фактами.
Солнце почти село. Только его ореол дрожал на горизонте.
– Как будто святой решил окунуться, – сказала Анастасия, чтобы вместе с остальными мыслями смыть из памяти слово «писатель». После этого у каждого была своя причина избегать моего имени в разговорах.
Она дрожала. Он обнял ее, укрыл съежившиеся плечи своим пиджаком.
– У тебя есть святой покровитель? – спросил он.
– Мне бы, наверное, хотелось быть еврейкой. – От Мишель она узнала о прошлом Саймона. Мишель узнала от меня. Однако смысл замены фамилии Шмальц на Стикли почему-то ускользнул от бедной католической души Анастасии. Или быть может, она уловила то, что упустили мы все: он разыгрывал из себя истинного «американца англо-саксонского происхождения и протестантского вероисповедания» даже лучше меня, но, наверное, чувствовал свою еврейскую сущность острее, чем я, усерднее от нее убегая и добившись больших успехов. Признаться в этом хотя бы самому себе в тот момент было совершенно невозможно, но сомнения Анастасии, вероятно, показались ему сочувствием. Долгие годы Саймон сходил за протестанта, но ему не хватало убежденности, чтобы убедить самого себя. Если и было в его культурном самосознании что-то от уцененного «пари Паскаля»,[15]15
Пари Паскаля – тезис французского религиозного философа, писателя, математика и физика Блеза Паскаля (1623–1662). Смысл тезиса сводится к следующему: если есть хотя бы минимальный шанс, что Бог существует, в него следует верить, ибо если Бог существует и ты в него веришь – после смерти попадешь в рай, а если не существует, но ты в него веришь – ты ничего не теряешь. Однако же, если Бог существует, а ты в него не веришь, то после смерти тебе грозят муки адовы, и такой шанс следует исключить.
[Закрыть] то лишь потому, что такова личность Саймона в целом – сфальсифицированные выборы, в которых Анастасия угнездилась вотумом доверия.
– Зачем тебе быть еврейкой? – спросил Саймон. Он выпустил ее из машины. Они шли рядом. Держались за руки. Паузы в разговоре удлинялись, как сумеречные тени их фигур.
– Мне бы хотелось быть еврейкой, потому что… – Она посмотрела на него. Враждебность в его голосе была незваной, как комок в горле. – Я однажды была в синагоге. Женщины сидели отдельно от мужчин. На нас были платки, и я ничего не понимала. Я пошла только потому, что читала Псалмы и хотела это испытать. Они не видели, что я чужая, что я не одна из них. Наверное, они меня вообще не замечали. Они были где-то не здесь. Для католика обретение веры так же очевидно и невероятно, как свидетельствование чуда, плачущей мадонны или пресуществлений, а в синагоге нет ничего подобного, не на что смотреть, ни доказательств, ни зрелища. Я закрыла глаза. И в их молитве, не понимая ни слова, я услышала отзвук того, куда они уходят в себе. Мне захотелось этого – быть глубокой, как история, и такой же святой. Искушение. Понимаешь?
– А здесь родители справляли мой шестой день рождения, – сказал Саймон, будто отвечая. Так же естественно, как их спуск к воде, и прозвучало уместно, и он продолжил, неспешно, как и Анастасия: – Они задумали барбекю, для взрослых – курицу, а для нас – хот-доги. Не еврейскую кухню, как дома. Это был мой день рождения, поэтому они согласились на сосиски «Оскар Майер», как я хотел. Разрешили выбрать игры, которые мне нравились. Я выбрал перетягивание каната, и отец принес домой веревку из… с работы. – Тут Саймон умолк. Анастасия сбросила мокасины, купленные под присмотром Мишель вместе с остальными нарядами, и пошла по пляжу босиком, чтобы Саймон увидел ее педикюр. И случилось странное: он тоже снял обувь. – Работа моего отца… это была скобяная лавка. Настоящий восторг для мальчишки. Я выбрал перетягивание каната, чтобы похвастаться его товаром.
– Ты был хорошим сыном.
– Пришли сорок три человека из класса. Одну девочку звали Каролина. Моя первая настоящая подружка. Вон там мы прятались все время, у той дальней скалы. Роковая девица, ругалась как рок-звезда. Клялась, что бросит меня, если я оставлю ее ради дня рождения. Она была неисправима.
– У тебя было много девушек.
– Нет.
– И еще Жанель.
– Это бизнес. – Он взял ее за руку. – Кстати, твой роман восхитителен.
– О…
– Я серьезно. Я не встречал ничего подобного. Ты… ты, возможно, новый Хемингуэй.
– О!
– Что такое? У тебя такой вид – можно подумать, я тебя в живот ударил.
Она покачала головой. Привлекла его к себе. Они уже подошли к нише, где Каролина много лет назад держала именинника Саймона в заложниках.
– Ты зря стесняешься… – сказал он.
Но она не стеснялась. Ни опрокидывая его на холодный песок, ни накрывая его губы своими. Она заставила его замолчать. Она выманила его ремень из пряжки и нежно высвободила каждую пуговицу его ширинки из петель. Сняла с Саймона всю одежду ниже полы рубашки. Покатала на языке его вялый член, будто новое слово. В ее губах он ожил, стал упругим. Она отстранилась. Он опрокинул ее. Вместе они стянули с ее бедер свободные брюки хаки. Песок под ней был влажен. Волны плескались у ее волос. Схватив за края рубашки, она втянула его в себя. Заставила его потрудиться. Не обращала на него внимания. Даже его фальшивые оргазмы не сдерживали ее пыл. Она вымотала его. Довела до грани настоящей боли. Довела до крика. Ссадина его члена соединилась с раной ее вагины, окончательно скрепив эти узы клятвой крови. Он почувствовал это. После они много часов пролежали на пляже, глядя в ночное небо.
XIV
Жанель уехала из города встретиться с Фредди Вонгом. Они обедали в ресторане «Рыба раз, рыба два, рыба красная, рыба синяя», новом модном месте на Юнион-сквер, которое вытеснило все прочие заведения, едва успев на щелочку приоткрыть двери для публики. Фредди Вонг был тогда вхож в подобные места не столько из-за высокого положения в «Шрайбере» – обычная компенсация за отказ от права на кризис среднего возраста, – сколько из-за внезапного взлета репутации, когда слух, что за считанные секунды до приказа об увольнении он обнаружил некий шедевр, написанный обыкновенной студенткой, облетел Шестую авеню. Вероятно, Фредди сознавал важность переговоров с Жанель; в последний раз он интересовался ресторанами вроде «Рыбы раз» лет десять назад, став штатным редактором, – не говоря уже о виндзорском узле, на который он потратил половину утра, изощряясь в завязывании оранжевого галстука, купленного скрепя сердце, дабы усовершенствовать костюм, который был поставлен на нафталиновую консервацию много переговоров тому назад. Он не очень хорошо сидел, этот костюм, поэтому Фредди на всякий случай занял место до прибытия Жанель. Залпом выпил стакан воды. Уставился на свои кожаные туфли.
– Фредди Вонг, – сказала Жанель (Вонг прозвучало почти как «вон!»), присаживаясь к столику. Она бросила взгляд на главное украшение стола – аквариум с двумя рыбами, красной и синей. – Я так рада, что мы наконец встретились.
– Джонатон очень хорошо отзывался о вас.
– Джонатон? Я не совсем… Я уверена, что и о вас у него самые положительные отзывы. В любом случае было очень мило с его стороны передать работу моего клиента в «Шрайбер», хотя, естественно, он должен был сначала получить мое разрешение.
– Это моя вина. Он прислал мне рукопись как другу. Я не понял, что это конфиденциальный вопрос.
– Моя клиентка еще учится в колледже. Она очень впечатлительна.
– Мне бы хотелось познакомиться…
– Исключено. Она не скажет вам ничего, что не могла бы сказать я.
– Тогда что вы можете сказать об остальной книге?
– Это литература, Фредди. Вас не должен всерьез беспокоить сюжет.
– Я вынужден беспокоиться о сюжете, потому что я беспокоюсь о читателях. Издательская система – это бизнес, Жанель, такой же, как торговля искусством.
– Торговля искусством – это бескорыстный труд.
– Уверен, что бухгалтерия для дипломированного аудитора тоже бескорыстный труд. Но бухгалтер – не художник. Мы с вами тоже не художники, и годы опыта позволяют мне сказать, что губительнее, чем навязывать художнику наши деловые проблемы, только вести себя так, будто мы сами художники. Я никогда не стану ничего навязывать Анастасии, Жанель, но мне нужно знать, с чем я имею дело и с кем, если вы хотите, чтобы я серьезно отнесся к вашему встречному предложению.
– Тогда, возможно, найдется другой издатель, больше доверяющий моему клиенту.
Официант статуей воздвигся у стола. Никто не мог сказать, давно ли он там находится, но вид у него был такой, будто он ничего не слышал или же не понимал ничего, кроме названий рыбы.
Они обратили на него внимание.
– Рыба раз – лосось, – сказал он, – рыба два – палтус. Будете пить вино?
Фредди кивнул. Официант указал на грифельную доску, где мелом было написано несколько дюжин названий. Фредди взглянул на список. Посмотрел на Жанель.
– Бутылку сотерна, пожалуйста.
– А рыба?
– Что вы делаете с палтусом? – спросила Жанель.
– Его готовят. Наш шеф-повар.
– Он свежий?
– Вся наша рыба свежая, – ответил официант, кивнув на аквариум в центре стола.
– Тогда мне, пожалуй, лосося.
– Два, – сказал Фредди.
– Рыба два?
– Нет. Два лосося.
– А устрицы для начала?
– Какие устрицы?
– Наши устрицы.
– Хорошо. Устрицы для начала.
Когда официант ушел, Жанель продолжила с того, на чем остановилась:
– Если мы обратились сначала к вам, это не значит, что вы наш единственный вариант. Я не хочу показаться несговорчивой. Вы мне нравитесь. Но я не могу рисковать карьерой моего клиента из-за личных пристрастий.
– То есть вы хотите, чтобы я подписал контракт на две книги на общую сумму в миллион долларов, основываясь меньше чем на сотне страниц рукописи и не встречаясь с девушкой?
– Это не редкость для вашего бизнеса.
– Для признанного автора. Но откуда мне знать, как Анастасия поступит дальше? Откуда мне знать, что этот первый роман – не случайная удача?
– Как первый роман Джонатона, вы хотите сказать?
– Он не был случайностью. Его вторая книга оказалась лучше, просто рынок этого не понял.
– Значит, даже человек с вашим опытом и компетентностью не знает, чего ожидать. Я признаю, Фредди, что Анастасия Лоуренс – темная лошадка. Но поверьте моему деловому опыту: не разумнее ли поставить на нее и заплатить сразу миллион, а не сначала полмиллиона, и потом столкнуться с необходимостью после успеха первого романа увеличить сумму за второй роман как минимум до семизначного числа, – вместо того, чтобы тратить ваши деньги на очевидных неудачников наподобие Джонатона? Вы и я, мы оба знаем, что при правильном маркетинге «Как пали сильные» могут стать бестселлером, и мы оба знаем, что вы обеспечите надлежащий маркетинг, потому что от этого зависит ваша карьера. Но, думаю, вам не пойдет на пользу, если со вторым романом вам придется начинать заново, особенно если выяснится, что вам не достало решимости отхватить контракт сразу на две книги. – Она улыбнулась ему. – Посмотрите на это с другой стороны, Фредди. Вы и так увязли по уши. Если Анастасия Лоуренс потерпит крах, вы – тоже, сколько бы денег своего издательства вы ни потратили – миллион или четыреста тысяч. Но если вы упустите ее – а это несомненно произойдет, если вы отвергнете контракт сразу на две книги, который я предлагаю вам лишь единожды, – для вас точно запахнет жареным. – Она пожала плечами. – В любом случае это ваш выбор.
Принесли устрицы. И вино. Фредди позеленел, как от морской болезни. Тем не менее он поболтал вином в бокале, попробовал и кивнул официанту, в точности как его, тогда еще помощника редактора, учил сам легендарный Берт Шрайбер.
– Несколько необычно, – сказал он Жанель.
– Вино?
– Переговоры.
– Как и ваше положение. Попробуйте устрицы.
– Когда я увижу остаток первого романа?
– Вы получите его через месяц.
– Она позволит редактировать? Я спрашиваю только потому, что она в этом деле новичок.
– Разумеется. Мы все хотим одного и того же.
– А второй роман?
– Вы получите его через год.
– Год – не такой уж большой срок.
– Она работает быстро.
– Мне не нужен текст, написанный второпях.
– Она быстро учится.
– О чем он будет?
– Ну, скажем… вариация на тему мифа о Пигмалионе.
– За год?
– В противном случае у вас будет право забрать шестьсот тысяч аванса.
– Это весьма необычно.
– Как и мой клиент. – Жанель бегло просмотрела рукопись по настоянию Саймона и сейчас вспомнила, что он сказал об Анастасии – нежнее он не выражался. – Она – новый Хемингуэй, – сказала Жанель с такой убежденностью, что это стало мнением самого Фредди.
Официант принес лосося, просто сваренного на пару с жасминовым рисом. Затем достал из кармана жестянку с сухим рыбьим кормом. Бросил щепотку в аквариум.
Фредди и Жанель следили, как рыбы плывут к еде. Когда корм подошел к концу, рыбы озлобились. Они кусали друг друга за плавники. Настоящая битва, отвратительные раны. Происходившее в аквариуме было готовой аналогией, и, поскольку никто не хотел в рыбном ресторане походить на рыбу, красную или синюю, переговоры, принимавшие опасный оборот во время устриц, сами собой улаживались за основным блюдом. В «Рыбе раз» заключались сделки, о которых в прочих местах вздорного Манхэттена можно было только мечтать: это и был настоящий секрет успеха ресторана.
По поводу «Как пали сильные» было достигнуто согласие. От лица Анастасии без ее ведома был заключен контракт на миллион долларов, по которому «Шрайбер» получал ее первую книгу. Жанель согласилась повысить первоначально запрошенную сумму до 1,1 миллиона, чтобы Фредди продемонстрировал, как усердно он торговался. Фредди обещал для романа стотысячный рекламный бюджет, а Жанель обязалась предоставить в его распоряжение Анастасию для национальной маркетинговой кампании «Шрайбера».
Они подняли тост друг за друга. Но, если честно, каждый пил за себя.
XV
Пока Жанель находилась в Нью-Йорке, Мишель в Лос-Анджелесе писала статью. Днем она вернулась, я заехал за ней в аэропорт на ее белой «тойоте». Похоже, она этого не ожидала, хотя мы договаривались перед отъездом: за четыре дня я ни разу ей не перезвонил во избежание докучливых расспросов о вечере у Кики.
Она поистине уважала мою безответственность – видимо, как и многие истинно респектабельные люди, принимала ее за творческую натуру. Но даже если подобные приступы гениальности – так она предпочитала называть абсолютное пренебрежение – и случались, она все же наверняка чувствовала в них фарс. Она была умная девочка. Должна была понимать – зная также, что меня гораздо меньше, чем ее, волнует разоблачение моего жульничества: в прошлом два романа, которые никто не переиздаст, и полное отсутствие будущего, если не считать руин состояния, сколоченного мною по ошибке, и мавзолея, ожидавшего меня по завершении «Пожизненного предложения». Бедная Мишель. Она, должно быть, с ужасом думала, что я при первой же возможности выдам себя, докажу, что моя творческая натура – всего лишь обман, и как могла уберегала меня от честности. Да, Мишель была умная девочка, вложила в меня почти три года. Она жаждала таинства художественного процесса. Во имя творчества она выдавала все мои недостатки за достоинства, каждую безобразную небрежность – за высшее доказательство моего гения. Возможно, это она была творческим гением, деформируя мою личность во что-то непостижимое даже для меня самого. Такова была бы подлинная справедливость.
Почему я не замечал, что Мишель, даже кротко преданная мне, обладала собственной волей? Как не почувствовал этого, когда она обняла меня в аэропорту, крепко сжав заодно со всеми своими сумками? Она не спросила ни «Где ты был?», ни даже «Как ты?», отыскав меня среди суматохи и вспыхивающих огней у пассажирского трапа. Повела себя так, будто этих четырех дней разлуки не было, стерла промежуток между разговором, что оборвался с ее отъездом, и настоящим моментом, задав один вопрос, на который я еще не был готов ответить:
– Ты же ей не веришь, да?
– Кому не верю?
– Стэси, кому еще? Ты ведь не думаешь, что она и вправду сочинила целый роман? Просто за все годы, что я ее знаю, она ни разу даже не написала мне по электронной почте.
– Я тоже ни разу не писал тебе по электронной почте, – напомнил я. Взял самую большую сумку, которой едва хватило бы на выглаженный костюм. Мишель всегда так путешествовала. – Есть хочешь?
– Я брала с собой еду в самолет, милый. – Она поцеловала меня в щеку. – И давай серьезно. Почему Стэси говорит всем, что пишет роман?
– Вероятно, потому, что она его пишет.
– То есть ты считаешь, что она писатель.
– Я сказал у Кики…
– Не могу поверить, что ты читал его без меня.
– Я не знал, кто автор. Саймон дал его мне и автора не назвал.
– Но на всякий случай…
– Ты была на работе.
– Стэси моя подруга.
– Тогда почему ты говоришь о ней со мной?
– Она мне не перезванивает.
– Я не виноват.
– А что, если автор все же не она? Вдруг это все – одна большая ошибка? Анастасия исследователь. Она сама так говорила все время, что мы с ней знакомы. Она все делала только ради ученой карьеры – даже с этим Тони Сьенной спала. А теперь есть Саймон, и она пишет роман. Я не понимаю, Джонатон. Как ей это удается? Мне кажется, я ее совсем не знаю.
– Люди меняются.
– Нет, не меняются. Я не меняюсь. Ты не меняешься. С тех пор, как я тебя встретила, ты все такой же и всегда таким останешься. Я могу это принять. Но для Стэси быть притчей во языцех, быть писательницей Анастасией Лоуренс – это как надеть маскарадный костюм. И для кого? Для Саймона Шмальца?
– Ты сама помогала ей подобрать этот костюм. Ты ходила с ней по магазинам.
– Одно дело – начать одеваться по-взрослому, и совсем другое – написать роман.
– Вряд ли. Так или иначе, дело просто в фантазии.
– Тебе легко говорить. Ты уже написал роман, даже два. А я нет. Я работала. А теперь вдруг Анастасия становится автором целой книги, ничего мне не сказав. Почему? Потому что она считает, что у Саймона есть шарм…
– Ты никогда не хотела написать роман.
– Может, теперь хочу.
– Значит, ты изменилась.
– Ты не понял меня, Джонатон. – Мишель прожигала меня взглядом. Мы остановились. Мы стояли перед прилавком, где лежал дрожжевой хлеб – разной формы, для любой ручной клади. Туристы обходили нас стороной. Покупали хлеб в других местах или обходились без него, и даже продавец не осмеливался прерывать наш разговор своими грубыми сан-францисскими шуточками.
– Я просто хочу сказать, Мишель…
– Я не завидую Стэси. Это Стэси мне завидует.
– С какой стати ей тебе завидовать?
– Она тебе нравится больше.
– Я этого не говорил.
– Она пишет лучше.
– Она пишет лучше меня.
– Это несложно – ты вообще больше не пишешь.
– Я пишу предложение…
– …а она, на минуточку, – целую книгу. Когда она умудряется над ней работать? Вот я чего не понимаю. И зачем скрывать это от лучшей подруги?
– Целыми днями сидя в библиотеке?
– И что? Она взяла карандаш и начала: «Когда-то давным-давно жили-были…»?
– Вообще-то она печатала на компьютере.
– А должна была изучать английскую литературу.
– С такой прозой, как у нее, – не должна. Ей это просто не нужно.
– Почему ты никогда не можешь встать на мою сторону?
– Какие тут могут быть стороны? Если Анастасия…
– Да блядь, ее зовут Стэси! – Мишель взяла с прилавка булку. – Стэси – студентка. Она читает романы. Она их не пишет. – Мишель мяла хлеб. Драла его на куски. – Ее зовут Стэси. Она, твою мать, моя лучшая подруга.
– Говорю же, люди меняются. – Я забрал у нее булку, заплатил и положил в сумку. Повел Мишель к машине.
– Если люди меняются, – сказала она, цепляясь за меня, после того как я усадил ее в машину, – куда деваются те, кем они были?
Столько перемен. Кто знает, в каком порядке? Никакого порядка. Ничего как раньше, никогда снова.
Мишель, это я, Анастасия.
Где ты? Как дела? Почему?…
Прошу тебя.
Стэси? Алло?
Саймон, это я, Жанель.
Где ты? Как дела? Почему?…
Дело сделано.
Каким образом?
С каких пор это тебя волнует?
Сейчас все иначе.
Да. Больше денег. Но это забавный бизнес. Я так понимаю, за все наши усилия нам причитается всего пятнадцать процентов.
Ты не о том.
Хотелось бы понять, о чем ты.
Это может быть выгодно и для нас. Для нашего дела.
Я знаю, Саймон. Потому этим и занимаюсь.
Редактор, с которым ты встречалась, не должен звонить Анастасии. Ну, мы же не хотим, чтобы…
Фредди дал мне слово. Теперь ты поклянись, что…
Что?
Что не будешь делать глупостей.
Глупостей?
Анастасия будет очень богатой девушкой, но только если им понравится вся книга. Если остаток рукописи окажется хуже, сделка будет расторгнута.
Ты выбила контракт на миллион.
Только если им понравится роман целиком, Саймон. Ты уже получил от нее остаток?
Анастасия – писатель. На такие вещи нужно время.
Я обещала Фредди месяц.
Я не могу…
Меня не волнует, зачем она тебе, Саймон. Твой вкус для меня непостижим, но формально ты приемлемый холостяк, и не мне об этом судить. Тем не менее обещай мне – как своему партнеру, своему деловому партнеру, – что не будешь… не будешь… не будешь делать глупостей, пока все окончательно не утрясется. Мы не можем себе этого позволить, Саймон. Мы не можем допустить, чтобы все пошло прахом из-за того, что эта девочка не сможет писать или вообще раскиснет из-за… из-за…
А если она скажет нет?
По поводу сроков?
По поводу меня.
Ты же на самом деле не думаешь…
Может, до того как она закончит, найдется кто-нибудь получше. Получше для нее.
Она обычная, Саймон, очередная твоя находка. Ты очарован только потому, что она изо всех сил пытается быть твоим типажом.
Мне нравится ее собственная одежда. Не придирайся.
Отлично. Я не буду к этой шлюшке придираться. Но ты должен обещать.
Что обещать?
Обещать, что не дашь опутать себя юридически, связать себя финансово, пока она не подтвердит все, на что претендует. Подожди, пока не получишь всю рукопись.
Обещать?
Обещать.
Хорошо, я обещаю.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?