Текст книги "Тринадцатый пророк"
![](/books_files/covers/thumbs_240/trinadcatyy-prorok-44218.jpg)
Автор книги: Елена Гайворонская
Жанр: Ужасы и Мистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Я заблудился в пустыне…
Что я ещё мог ответить?
Пётр отнёсся к моему заявлению с сочувственным пониманием.
– Мир огромен, – сказал он. – В нём легко заблудиться.
«Это верно, – подумал я. – Слишком огромен. Прежде даже не понимал, насколько.»
И от этих мыслей мне снова сделалось тоскливо и неуютно.
– Но Равви иногда говорит, что мир слишком мал, – продолжал рассуждать Пётр. – Трудно понять, как это возможно: огромен и мал одновременно. Как ты думаешь?
– Не знаю. Слушай, можешь ответить мне честно? Клянусь, об этом никто не узнает.
– Конечно.
– Вы террористы?
– Что? – Он удивлённо захлопал глазами. – Не бойся, мы не затеваем ничего плохого. Мы против насилия в любом его проявлении.
И я ему поверил. А что оставалось?
Пётр пробормотал ещё что-то, перевернулся на другой бок и вскоре безмятежно захрапел. А я уставился на звёзды. Они и впрямь завораживали необычайной яркостью и удивительной близостью: казалось, вот протянешь руку и коснёшься мерцающего серебряного огонька… Я лежал на жёсткой земле, завернувшись в чужое колючее покрывало, периодически озираясь, не подбирается ли мохноногий паук или, того чище, змея, скучно размышляя, на кой чёрт мне всё это, и за какие грехи… Но вскоре небесные огни принялись расплываться, меркнуть – и вскоре я провалился в воронку всепоглощающего сонного забвения…
Я поднимался на гору. Пекло солнце, будто в полдень в пустыне. Мучила жажда. Когда, наконец, достиг вершины, обернулся и увидел со всех сторон пятнистые танки, ощетинившиеся стволами хищные БТРы, вооружённых до зубов людей, замеревших в мрачном безмолвии, но готовых – я это знал – в любую секунду сорваться вперёд и воевать, но не против меня, а друг против друга. А вдалеке шумело море, но я не мог его разглядеть из-за серой армады военных кораблей, заполонивших прибрежные воды. Я знал, что должен остановить это безумие, и что у меня слишком мало времени…
С трудом разлепил глаза и увидел склонившегося надо мной Петра с всклокоченными волосами, широким носом и бровями, похожими на мохнатых гусениц.
– Вставай, уже утро.
– О, Боже… – простонал я, протирая глаза, – скажи, что ты тоже – мой ночной кошмар…
– Извини, – сконфуженно пробормотал он.
Мне самому сделалось неловко. Впёрся, куда, в общем-то, не приглашали, и ною, как маменькин сынок в турпоходе.
– Это ты извини, – сказал я. – Знаешь, иногда над моими шутками не смеётся никто, кроме меня.
– У меня тоже такое бывает, – понимающе кивнул он, улыбнувшись щербатым ртом.
– Ранний завтрак? Где можно пасть прополоскать?
– На реке, – махнул рукой.
– Где? А, ну да…
Зевая, пополз в указанном направлении и уткнулся в речушку – тоненькую, но шуструю. Нагнулся, с размаху зачерпнул пригоршню, плеснул на морду. Вода была прохладной, освежающей. Сон как рукой сняло. Хотел весь окунуться, да передумал: больно жрать захотелось. Но, когда я предстал перед честной компанией, оказалось, что шведского стола не будет. Континентального тоже. Никакого. Равви поприветствовал меня, и все потопали, грызя на ходу сухари, которыми добрые попутчики со мной поделились. Равви от сухого пайка отказался. Шагал впереди по острой траве как по персидским коврам, подставляя лицо раннему, но уже яркому солнцу, нимало не щурясь на его розовые лучи и, похоже, получал от этого удовольствие, сравнимое с тем, что ощущал я в своём заснеженном сновидении. Мне же проклятые колючки здорово полосовали ноги, и я с трудом удерживался, чтобы не зачертыхаться.
– Вы всегда так завтракаете? – спросил я Петра.
Тот недоумённо пожал плечами, будто никогда не задумывался о такой мелочи.
– По-разному.
– А куда мы идём?
– В храм.
Час от часу не легче.
Я нагнал Равви и тихонько сообщил:
– Вообще-то, я по-вашему молиться не умею.
– Молитва – это разговор с Богом, – спокойно заметил Равви. – Она не может быть «вашей или нашей». К тому же мы идём не на службу.
– Тогда зачем?
– Надо.
И снова ушёл в себя, как в раковину – не раскрыть, не достучаться.
– Чего ты ворчишь? – недовольно сказал Фома. – Оставался бы в лагере, похлёбку варил.
– Сам вари, – возразил я. – А мне, может, как раз в храм необходимо. Попрошу Всевышнего, чтоб поскорей забрал меня отсюда.
– По-моему, тебе ещё рано думать о смерти, – простодушно возразил рябоватый Матвей.
– О ней никто и не думает!
– Он хотел сказать, что соскучился по дому, – перевёл малыш Симон и еле слышно вздохнул.
Я покосился на него и замолчал. При дневном свете он был не так похож на Сашку. И всё же этот мальчишка вызывал во мне смешанные чувства, от мимолётного раздражения до желания потрепать за вихры.
– Кто тебя ждёт дома? Жена, дети?
Это Фаддей. Изо всех сил изображает смирение, но я-то вижу, каким взглядом из-под приопущенных ресниц выстреливает иногда в проходящую симпатичную смуглянку.
– Весёлая девчонка.
– Красивая?
– Высший класс. Ноги от шеи.
Фаддей подавил невольный вздох.
– Зачем ты пришёл к нам? – недовольно вмешался Фома. – Сбивать с пути?
– Слушай, отвали, – огрызнулся я. – Тоже, моралист выискался.
– Если человек не захочет, никто его не собьёт, – неожиданно заступился за меня Пётр. – Его привёл Равви, значит, он должен быть с нами.
– Если уж мы идём вместе, по крайней мере, сейчас, то нам не стоит ссориться, – поддержал братца Андрей.
Мне стало неловко из-за того, что затеял свару, и я заткнулся.
Фома надул щёки, пробурчал под нос нечто нечленораздельное, но громко спорить не стал. Зануда. Я шёл, обозревая опостылевшие каменисто-песчаные окрестности, думая о том, что, если выберусь, уничтожу все плёнки и снимки с видами Израиля.
Впереди замаячили городские стены.
Чем ближе мы приближались к ним, тем дорога становилась шире, ровнее, подобно тому, как попадаешь с загородной трассы на МКАД. Облезлые кусты, росшие вдоль, густели, зеленели, приобретали законченные шарообразные, либо прямоугольные формы, за коими угадывалась работа садовников. Да и людей становилось больше, равно как ослов, телег и повозок. Я чувствовал себя не в своей тарелке, мои ноги заплетались, а руки не знали, куда им деваться по причине полного отсутствия карманов.
Становилось всё теснее, местами приходилось продираться сквозь толпу.
– Посторонись! – гаркнули в правое ухо.
Я неуклюже отпрыгнул. Мимо проплыла телега, на которой из-под просаленной материи тускло поблёскивала глянцевой чешуёй безмолвная рыба, устремив в безоблачно-голубое небо укоризненный взгляд стекленеющих глаз. На телеге восседал тучный малый в замызганном хитоне обмахивался веткой от назойливых жирных зелёных мух, периодически поскрёбывал один из трёх подбородков и зевал во весь рот, лишённый доброй половины зубов.
– Откуда? – окликнул его щуплый старик с изрытым оспой лицом.
– Из Капернаума. – Лениво отозвался рыбак. – Наверно, на Пасху здесь будет вся Иудея. Только в праздники и выручка. Да и то пошлину сдерут…
– Верно, дерут три шкуры, – подключился к разговору кто-то пеший, с мешком за согнутой спиной.
– А налоги…
– И не говори…
– Слыхали о новом проповеднике? – вернулся в разговор старик.
– Очередной пророк? Сколько их было… – махнул веткой рыбак. – Пустобрёхи.
– Я и сам давеча ходил послухать. Интересно же. – объявил старик и отхлебнул из пузатой бутылки.
– И что он проповедует?
– Что все люди – братья. И должны делиться друг с другом.
– Ага, – хмыкнул рыботорговец, – пускай император с нами поделится нашими налогами. Глядишь, наступит рай в отдельно взятом городе…
– Он просто сдвинутый, – заметил хмурый дядька в полосатом одеянии.
С другой стороны доносилось иное. Пытливый женский голос вопрошал.
– Который из них тебе нравится?
– Вон тот, рыжий, – отозвался другой голос, тоже женский и очень приятный, с сексуальными грудными нотками.
– Симпатичный. И брюнетик тоже.
– Точно. Я бы не отказалась познакомиться с ними поближе…
Я не утерпел и обернулся. И тотчас отвернулся обратно. Обе дамочки оказались страшнее крокодилов.
К счастью, мы миновали ворота, и толпа постепенно рассосалась в разные стороны. А проклятое солнце так и стояло над головой, жарило даже сквозь намотанную на башку тряпку. Губы спеклись и полопались, имели мерзкий солоноватый привкус и, когда я их облизывал, противно щипали. Моя следующая поездка будет куда-нибудь, где идут дожди.
Колоссальное беломраморное сооружение на площади и впрямь оказалось храмом. Полуодетая девица с приклеенной зазывной улыбкой время от времени скучно позёвывала. Дежурившие у входа нищие поначалу оживились, но, видимо, наши линялые одежды не произвели на них впечатления, поэтому труженики паперти ретировались в тенёк поджидать более зажиточных прихожан. Мы поднялись по ступенькам, изнутри дохнуло сладковатым тленом.
Под высокими, подкопчёнными дымом сводами царил полумрак. Вдоль стен длинной вереницей сидели торговцы и перекупщики. Голуби и овцы, золотые и серебряные побрякушки, овощи, фрукты, травы… Воздух пропитался терпкими запахами людского пота, животных испражнений, преющих листьев и чего-то ещё, сладковато-тошнотворного. Храмовый рынок немногим отличался от обыкновенного городского базара, разве торговцы старались соблюдать видимость благочестия, удерживаясь от громких призывов, рекламируя свой товар чинно и неторопливо, словно в солидном супермаркете. Какая-то женщина со скорбным лицом, закутанная в чёрное покрывало, сняла с пальца кольцо, протянула одному из скупщиков, обрюзгшему толстяку. Тот придирчиво разглядел его со всех сторон и, покривившись, словно нехотя, сунул женщине несколько монет. Та дёрнулась потемневшим лицом, но деньги взяла. Часть положила в большую серебряную кружку, видимо для пожертвований, остальные торопливо припрятала на груди.
Рябой парень с бегающими плутовскими глазками менял монеты, раскладывая в кучки на маленьком, будто игрушечном покрытом бордовой скатёркой столике.
– Это что за обменник? – шёпотом спросил я у Петра.
– Здесь меняют римские деньги на наши, – пояснил он. – В храме не принимают чужие.
– Очень патриотично, – согласился я. – И почём нынче доллар?
Пётр похлопал короткими выгоревшими ресницами и, пожав плечами, не стал вникать в суть моей остроты.
В центре, где обыкновенно находится алтарь, возвышался огромный жертвенник, на котором подёргивалось в предсмертной агонии какое-то животное. Потоки алой крови стекали вниз, уходили под пол сквозь массивную решётку.
Я почувствовал, как к горлу подкралась сосущая муть. Отчаянно захотелось выскочить на улицу, глотнуть свежего воздуха и больше не возвращаться в душные смрадные стены. Я невольно попятился, озираясь, но споткнулся о цепкий недоверчивый взгляд Фомы, обозрел остальных невольных моих спутников, молчаливо-сосредоточенных. Последним в поле зрения попал Равви, и меня удивила произошедшая с ним метаморфоза. Обыкновенная спокойная доброжелательность покинула его лицо, уступив место закипавшей ярости. Губы сжались в тонкую злую нить, ноздри мелко подрагивали, темнеющие глаза светились холодным синим огнём. Что-то должно произойти, я ощущал это шестым предельным чувством, необычайно развившимся и обострившимся за последние дни. И понимал, что в случае моего трусливого бегства на дальнейшее расположение честной компании рассчитывать вряд ли придётся.
Слабеющим плечом я прислонился к каменному своду, и прикосновение к студёному мрамору подействовало нежданно отрезвляюще, как ледяной душ. Дурнота унялась. Смутное беспокойство потеснилось, уступая место простому человеческому любопытству. Хлебом накормили, теперь очередь за зрелищем.
– Люди приходят сюда молиться, не так ли? – негромко обратился Равви к стоявшему рядом Павлу, и тот растерянно кивнул. – Но разве можно делать это на рынке?
– Так давайте уйдём, – с робкой надеждой предложил я, но Равви меня не слышал. Его вниманием завладел рябой меняла.
– Почём нынче обмен?
– По совести. – Охотно отозвался тот. – Не бойся, здесь тебя не обманут. Не скупитесь, скоро большой праздник…
Чем больше пожертвуете, тем больше грехов вам простится…
– Хочешь сказать, что любой из грехов имеет свою цену? – перебил Равви. – Интересно. И почём нынче отпущение воровства или убийства?
Меняла изумлённо захлопал выгоревшими ресницами. За него возмущённо вступились соседи-торговцы. Смысл их выступлений сводился к неписаному рыночному закону: «Не хочешь – не бери, иди прочь и не выступай.»
– Храм – это дом Божий, а не базар! – возвысил голос Равви. – Вам здесь не место!
– Пошёл ты, придурок! – крикнул меняла и добавил забористое выражение, сопроводив слова энергичным непристойным жестом.
Равви вспыхнул, дёрнулся, как от удара, замер на секунду, обвёл ряды торговцев потемневшим взглядом, шагнул было дальше, но вдруг, резко обернувшись, опрокинул столик менялы. Монеты со звоном раскатились в разные стороны. Взбешённый меняла, схватив палку, кинулся на Равви, но поскользнулся и рухнул плашмя в россыпь монет, добрую часть которых во всеобщей суматохе успели прибрать благочестивые прихожане. На помощь ему бросились другие торговцы. Ударом в челюсть я утихомирил одного из нападавших, толстяка, что купил кольцо у женщины в чёрном. Мы с Равви были в одной команде, и я не собирался стоять в стороне, наблюдая, как его будут бить. Но и остальные мои спутники в долгу не остались. Завязалась конкретная потасовка.
– Довольно! Перестаньте! – кричал Равви, но его никто не слушал.
В тот момент какой-то плешивый гад засветил мне в зубы так, что искры посыпались из глаз, а рот заволокло противной солоноватой жижей.
– Прекратите! – прокатился под сводами зычный голос.
Драка и впрямь затихла. Народ поджался и сник. Посреди образованного круга вырос высокий седобородый старик в расшитой серебром одежде и белоснежном покрывале, ниспадавшем до пят.
– Что вы делаете, безумцы? – Спросил он с нарочитым спокойствием, но видно было, что даётся оно ему с большим трудом. Сухие старческие пальцы мелко вздрагивали. – Вы соображаете, где находитесь? Вы в доме Божьем.
Равви в разодранном перепачканном хитоне, с разбитой скулой и окровавленной губой выступил вперёд. В отличие от служителя он не старался держать лицо.
– В доме Божьем?! – гневно выговорил он, тяжело дыша, – Что Вы сделали с храмом?
– Кто ты такой, чтобы читать мне нотации? – Кустистые брови старика гневно сошлись на переносице, в голосе проявились угрожающие нотки.
– Тот, кто послан спасти этот мир Отцом моим! – с вызовом ответил Равви.
– Это богохульство! – угрожающе проговорили стоявшие возле старика служители.
И тотчас это слово облетело зал, повторяясь в толпе, зловещим эхом отдаваясь под каменными сводами.
– Что ты такое говоришь? – Священник сокрушённо покачал головой и обвёл взглядом собравшихся вокруг людей, безмолвно и жадно следивших за схваткой, призывая посочувствовать человеческому безумию. Подоспевшие к нему ещё двое служителей храма снисходительно заулыбались. – Мы прекрасно знаем, кто ты и откуда. Знаем отца твоего, плотника Иосифа и мать Марию, честных достойных людей, а также братьев твоих. Они скорбят о тебе. Ты стал на плохой путь, сын мой. Зачем ты смущаешь людей своими сумасбродными речами? Лучше возвращайся домой, а мы помолимся, чтобы Господь вернул тебе разум…
По толпе пробежал смешок. На щеках Равви проступили рваные пятна, но, не оглянувшись, он вздёрнул подбородок и возвысил голос, обращаясь к священнику:
– Почему ты назвал меня безумцем? Лишь потому, что я сказал, что Всевышний – Отец мой? Но разве в Писании не сказано, что все мы – Божьи дети? Вы плохо читали? Или позабыли? Или предали Господа в погоне за суетной славой, деньгами и властью? Или… – Голос Равви, возвысившись, окреп, взметнулся под каменные своды, исполнившись свистящей ярости, срываясь на крик, – вы продали его? Как продали Крестителя! Вот, кому вы служите, а не Богу и не народу своему! – Равви сгрёб пригоршню монет из серебряной кружки, швырнул в священника.
Воцарилась тишина, такая густая и всеобъемлющая, что не хотелось разрушать её ни единым звуком. И в этом ватном оцепенении раздался тупой монотонный звон падающих монет. Тускло поблёскивая, медные и серебряные кругляши ударялись о каменный пол, некоторое время плясали на нём, а затем замирали, лукаво и соблазнительно притаившись возле ног остолбеневших прихожан.
От былого спокойного благодушия седобородого старца не осталось и следа, он замахал руками, затопал ногами, брызгая слюной, распаляясь, завопил неожиданный фальцетом:
– Люди! Кого вы слушаете?! Это – опасный сумасшедший! Он одержим дьяволом!
– Правда?! – Вскричал и Равви, – Я безумец? Тогда исцели меня! Давай! Прочти молитву, чтобы я стал таким же спокойным и праведным, как ты! Не можешь? Потому что ты давно забыл, что молиться надо в духе и истине, за закрытыми дверями, с плотно опущенными шторами! Превратил храм в базар, богослужение – в дешёвый фарс! Всевышнему нужны не дворцы, золото и трупы животных, а чистые души, но их давно здесь нет!
– Убирайся, безбожник, безумец! Тебе и твоим бродягам место в доме для душевнобольных! – Вопил священник.
– Не смей мне приказывать! Я не в твоём доме!
– Вон отсюда, все – вон!
– Вон! Вон! – Эхом пронеслось по головам, прокатилось по стенам. Толпа стала напирать. Одни потрясали кулаками и выкрикивали Равви проклятия, другие, напротив, хватались за одежду, называли его пророком и молили о спасении. Завязалась свара. Толпа вынесла нас из храма.
Какой-то оборванный старик с неживыми затянутыми тусклой белесой плёнкой глазами бросился под ноги Равви, судорожно хватаясь за край его одежды.
– Папаша, – окликнул я, принагнувшись, – ты бы отполз от греха в сторонку – затопчут…
Но упрямый старик продолжал цепляться за Равви и бормотать:
– Святой человек! Верни мне зрение! Я хочу перед смертью увидеть солнце…
– Батя, – тщетно попытался я убедить старика, – солнца сейчас нет, на небе тучи…
– Давай, парень, покажи, на что ты способен! – выкрикнули из толпы. – Сделай так, чтобы старик прозрел, тогда мы поверим, что ты Пророк!
– Верно, верно! – подхватили нестройные голоса.
– Не смейте ставить мне условия! – звучно проговорил Равви. – Если я делаю что-либо, то не из страха и не по принуждению…
Неожиданно воцарилась тишина. Притихли те и другие. Толпа сомкнулась, затаившись в ожидании. И было в этом молчании нечто нехорошее, зловещее. Такое обманчивое затишье бывает перед ураганом. А в следующий миг тебя сбивает с ног, закручивает, как щепку, и тогда – держись…
Равви поднял вверх правую ладонь, а затем медленно опустил её на голову старика.
«Сейчас нас будут бить по-настоящему… – меланхолично подумал я, тщетно ища глазами среди сомкнутых плеч и локтей лазейку для отступления. – Этот отпуск мне надоел, хочу на работу…»
Горячий полуденный воздух всколыхнулся и зазвенел от пронзительного вопля старика и дружного выдоха десятков грудных клеток.
– Боже мой, – вопил старик, – я вижу, вижу!
Он вертелся во все стороны, призывая людей в свидетели сотворённого чуда. По сморщенным дряблым щекам лились слёзы, смывая остатки белесой пелены, и под ней влажно блестели голубые, как у младенца, радужные кружочки с чёрными точками зрачков.
– Иди с миром, – уже тихо и немного устало произнёс Равви, но старик принялся неистово кланяться ему в ноги и даже попытался поцеловать края стоптанных сандалий. Равви смущённо уворачивался, и со стороны это напоминало ритуальный танец.
Внезапно прокатился многоголосый восторженный рёв, словно затрубило стадо.
Из кучки изгоев мы моментально превратились в героев. К Равви протягивали руки, норовя коснуться края одежды. Женщины подталкивали детей. Под ноги летели пальмовые ветви. Кто-то содрал с себя рубаху и тоже бросил на землю под ноги Равви, его примеру последовали другие. Мы шествовали по живому беснующемуся коридору, попирая подошвами зелёные листья, грубый лён и тонкий шёлк. Толпа слилась в одно многолицее, многорукое, многоголосое животное, кричащее, ревущее, трубящее:
– В храм! Пусть говорит! Он – наш Учитель! Пророк! Мессия!
У меня кружилась голова, звенело в ушах. Я понимал, что это безумие, но оно было сладостно. Я смотрел на взволнованные лица, восторженно блестящие глаза, взмывавшие в приветствии ладони и неожиданно почувствовал, что поддаюсь всеобщей радости, из стороннего зрителя на чужом празднике превращаюсь в полноправного его участника. Моё сердце бешено колотилось, в груди трепыхалось, рот помимо воли растянулся в дурацкой улыбке.
Но на пороге снова выросли разъярённые священнослужители. Впереди, потрясая кулаками, возвышался побагровевший седобородый, и полы его длинных одежд трепались и хлопали на сквозняке как стяги боевых знамён.
– Ты никогда больше не зайдёшь в храм!
Толпа возмущённо загудела как разворошённый пчелиный улей.
– Я сказал: прочь отсюда, наглая чернь! Всех, кто слушает безбожные речи этого юродивого ожидает геенна огненная!
Люди, замялись, топчась на месте.
– Перед Богом все равны: богатые и бедные, цари и чернь, священники и юродивые – все предстанут перед единым судом, Высшим судом. Так сказано в Писании, – отозвался Равви. – Как же ты можешь решать, кого что ожидает? Или вы, священники, думаете, что имеете особые права на Бога? Где вы их купили?
По толпе пробежал смешок.
– Открою вам секрет: Бог не принадлежит никому: ни царям, ни священникам, ни иудеям, ни римлянам, ни грекам! Даже миру нашему не принадлежит, ибо были, есть и будут сотни иных миров! И вместе с тем, он принадлежит каждому из нас! Бог – бессмертный дух, всеобъемлющий высший разум, свет мира, добра и любви! И все мы – Его дети.
– Замолчи! – перекрикивая толпу, завопили стоявшие в дверях священники, – не смей здесь проповедовать свою ересь! Стража! Где стража?!
Толпа взволновалась ещё сильнее. Теперь она напоминала перегороженнную плотиной реку. При упоминании о страже часть отхлынула назад, остальные продолжали упорствовать, но уже не столь активно.
– Успокойтесь, я всё сказал. – улыбнулся Равви. – Я ухожу. Здесь давно нет ничего святого. Однажды этот храм рухнет, не останется камня на камне.
А стража уже торопилась, прокладывая дорогу дубинками и тумаками. Их было много. Гораздо больше, чем показалось вначале. Их красные плащи заполонили площадь. Какая-то тётка дико взвизгнула мне в ухо. Толпа дрогнула, развалилась на несколько частей, ломанулась в разные стороны. Равви и его спутники остались где-то сбоку. Я попытался пробиться к ним, но тщетно: человеческий водоворот сметал всё на своём пути.
Неожиданно к топоту и выкрикам добавился новый звук: громкий отчётливый стук, словно заклацали одновременно десятки камней. Звук приближался, нарастал и вскоре обрёл вполне понятные очертания. На площадь с разных сторон наперерез бегущим вылетели конники. Толпа смешалась. Раздались дикие вскрики, ржание и свист, каковой издаёт рассекающая воздух плеть. Бравые всадники охаживали мечущихся людей сверху палками, копьями и плетьми. Вдруг прямо надо мной взметнулись копыта, в лицо прянула конская морда с диким фиолетовым глазом и клочьями пены на взмыленных губах. Я сжался, инстинктивно выбросил вверх руки, прикрывая голову. В ту же минуту сверху раздалась брань, свистнула плеть, обожгла правое плечо. Я шарахнулся в сторону. Бегущая передо мной женщина обернулась, дико взвизгнула и упала с рассечённым лбом. Я нагнулся к ней. Она не шевелилась. У меня снова появилось ощущение жуткой нереальности происходящего. Я поднялся, на ватных ногах прошёл по опустевшей улочке, прислонился к стене. И тут меня вытошнило, прямо вывернуло наизнанку. Я побрёл вперёд, не узнавая местности, вдоль серых стен с узкими прорезями бойниц-окон. Неожиданно из одного окна какая-то идиотка выплеснула ведро вонючей воды, окатив меня с головы до ног. Потом пригляделась и крикнула:
– Смотри, куда идёшь!
– У, дура! – прорычал я в ответ, но от воды, даже грязной, стало легче. Даже котелок начал работать, переваривая происшедшее.
Мы ввалились в храм, заварили бучу, нарвались на неприятности с законом… Наверное, не стоило так делать. Но, с другой стороны, этот Равви говорил неглупые вещи… Почему было не выслушать его, не поспорить цивилизованно? И уж совсем ни к чему было разгонять безоружных людей дубинками и давить лошадьми. И ещё: я сам видел, как тот слепой дед… И вчерашний хромой мальчишка тоже… Настоящее чудо! Но чудес не бывает… А кто сказал? Не помню. Бабушка всегда говорила, что бывают… И даже рассказывала что-то… Давно… Сначала я верил, потому что был маленьким, потом перестал верить, потому что чуда не свершилось ни разу, даже тогда, когда я желал того больше всего на свете… Я сказал, чудес не бывает. Значит, я ошибся… Просто их не хватает на всех…
В этот момент я услышал, как кто-то выкрикивает моё имя. Встрепенулся, оторвавшись от созерцания каменной мостовой и на другом конце улицы увидел Матвея и Луку, таких же потрёпанных запыхавшихся. Я бросился к ним, как к родным. Никогда не думал, что так обрадуюсь случайным знакомым.
– У тебя кровь, – обеспокоился Лука, повертев мою руку.
– Это не моя.
Я рассказал о случившемся. Спросил, где Равви и остальные ребята. Матвей сказал, что всё в порядке, всем удалось скрыться.
– Да, – сказал я, – Равви здорово разозлил того старикана. Попить ничего нет?
Матвей извинительно развёл руками и отрицательно качнул головой.
– Ладно, пошли.
Хотелось сесть где-нибудь в холодке, а лучше – лечь и смотреть, не думая ни о чём, в прозрачно-синее небо… Но всё-таки я должен был понять, во что ввязался.
– Давно ты знаешь Равви? – спросил я.
– Всю мою новую жизнь.
– А кем был в старой?
Он немного замялся.
– Сборщиком налогов.
– Ну? Престижная профессия.
– Что ты! – сморщился он. – Хуже не придумаешь. Все волками смотрели. Будто к себе в карман кладу. Я-то понимал, что у многих только на поддержание штанов и хватает, а что мог сделать? Я же был на службе. А сколько проклятий посылали! – Он шумно вздохнул и помрачнел, будто ему вновь предстояло заняться нелюбимым делом. – Слава Богу, это осталось позади. В другой жизни… – Матвей улыбнулся, обветренное лицо его размягчилось. – А кем ты был?
– Торговцем.
– Нравилось?
– Не знаю. Никогда не задумывался. На жизнь хватало, и ладно. Если честно, мне было по фигу, где работать. За деньгами не гнался. Жил, как жилось, ни о чём не думая…
– Тебе только так казалось. – Сказал он с неожиданной убеждённостью. – Иначе тебя бы с нами не было. Верно, Лука?
Тот молча кивнул. Немногословным он был, этот Лука. Сосредоточенным. Словно нёс ведро полное воды, и боялся расплескать. И только я это подумал, как он неожиданно прорезался:
– Я был врачом. Люди шли ко мне в любое время дня или ночи, я никогда не отказывал, даже если им нечем было платить. Я делал всё, что мог. Но иногда всё оказывалось напрасным. Знаешь, к смерти невозможно привыкнуть. Особенно, если умирают дети. Тогда чувствуешь такое отчаяние от ощущения собственного ничтожества… Это невозможно передать словами… Я даже семьи не имел: не хотел. Думал: вдруг с ними случиться что-нибудь, а я окажусь бессилен… Я мечтал найти новое средство от горячки, перепробовал всё, что знал, однажды мне даже кое-что удалось… Но потом ко мне принесли маленькую девочку, очень запущенную… Она умерла на моих руках. Отец сказал, что так угодно Богу, а я оплакивал её, словно она была моей дочерью… А потом услышал о философе и великом лекаре, который ходит по городам, проповедует, исцеляет и даже воскрешает из мёртвых…
– Ну, это присочинили, – усомнился я.
– Ей Богу, – серьёзно возразил Матвей.
– А ты видел?
– Видел, – абсолютно серьёзно подтвердил Матвей. И принялся рассказывать о каком-то мужике, который умер и даже пролежал три дня, а потом пришёл Равви и покойника оживил.
В это я при всём уважении к собеседникам поверить отказался. Вылечить – ладно, куда ни шло. Но насчёт оживших мертвецов – не надо. Летаргия, наверное, была у парня, только и всего. Или врач с бодуна напутал.
– Он умер, – снова встрял Лука. – Я там был. Меня позвали, я констатировал смерть. А за те три дня уже началось разложение…
Здесь я выключился из разговора, потому что перед моими глазами снова вдруг проявилась отчётливая картина: женщина с рассечённым лбом. И следом другая, столько лет заставлявшая умолкать, бессильно скрежеща зубами: россыпь цветов на дымящемся асфальте… «Время плакать и время смеяться.»
Тьфу, довольно…
Я мотнул головой и снова услышал монотонный голос Луки, рассказывавшего окончание страшной истории. Я заявил, что если в ближайшее время я не глотну воды, то у Равви появится возможность попрактиковаться на очередном трупе. Лука недовольно пожевал губами и замолчал. Обиделся.
Солнце стояло прямо над головой и пекло немилосердно. Пока мы добрались до лагеря, моё одеяние высохло и стало колом. Петр, завидев нас, радостно заорал во всё горло:
– Слава Богу! А мы боялись, что вас схватили!
– Не дождётесь, – объявил я. – Славно потусовались. Пить, ради Бога!
Отзывчивый Петр протянул фляжку с водой, я жадно присосался.
– Довольно, – жёстко сказал Равви. – Отныне никаких потасовок. Мы не шайка какая-нибудь.
Я даже воду пролил. От человека с запекшейся на нижней губе кровью, в пыльном хитоне с разодранным рукавом слышать это было забавно.
– Я был не прав, – добавил он, перехватив мой взгляд, – вспыльчивость не доводит до добра. Ярость не должна быть аргументом. Нужно убеждать словом и делом.
Спорить я не стал, хоть и не особенно верил в силу слов. Заметил только, что с удовольствием принял бы душ и, если не переоделся, хотя бы постирал имеющийся прикид.
Остальные подхватили мой почин и изъявили желание пойти искупаться в реке.
В реке? Ну да, конечно. Всё равно денег на прачечную у меня нет, и вряд ли будут. И это тоже было частью игры, которую вёл со мной некто невидимый, могущественный и не лишённый своеобразного чувства юмора. Тщательно маскируя иронию, я поинтересовался, не положен ли хотя бы маленький кусочек мыла, на что Равви мне в тон предложил обойтись чистым речным песочком.
– Спасибо, – хмыкнул я.
– На здоровье, – ответил он в тон, не без ехидства, и мимоходом коснулся кончиком указательного пальца моей челюсти, безошибочно угадав расположение источника саднящей боли.
– Ступай.
Но я как раз застыл статуей в лучах заката, ощутив, на месте острого недавнего обломка целенький зуб. Я медленно раскрыл рот, осторожно нерешительно пощупал зуб пальцем, сперва одним, затем всеми по очереди, правой руки и левой. Это было уже слишком.
– Слушай, – пристал я к Равви, – как ты это делаешь? Я имею право знать, в конце концов, я тоже с вами!
– Ты всё видишь, – невозмутимо отозвался он.
– По-твоему, всё так просто? – Я даже рассердился.
Он посмотрел очень внимательно и ответил:
– Придёт время – поймёшь.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?