Текст книги "Страшные истории для девочек Уайльд"
![](/books_files/covers/thumbs_240/strashnye-istorii-dlya-devochek-uayld-98293.jpg)
Автор книги: Эллис Нир
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Эллис Нир
Страшные истории для девочек Уайльд
Моему папе, Питеру Ниру, с вечной любовью
И памяти Изолы Франчески Эмили Уайльд (1857–1867)
«Она слышала, как растут маргаритки»
Allyse Near
Fairytales for Wilde Girls
Печатается с разрешения литературных агентств Cutrtis Brown UK и The Van Lear Agency LLC
Copyright © Allyse Near, 2013
Cover illustration © Courtney Brims
© Ю. Демченко, перевод на русский язык
© ООО «Издательство АСТ», 2017
Часть I
Седьмая принцесса
Тому, что видишь, верь лишь наполовину, а тому, что слышишь, не верь совсем.
Эдгар Аллан По
Как Изола Уайльд повстречалась со смертью
Однажды поздно вечером Изола Уайльд вместе со своим старшим братом Алехандро смотрела телевизор, когда в прямом эфире Двенадцатого канала показали самоубийство.
Мальчик-подросток в кожаной куртке, с волосами цвета барханов и веснушками, похожими на настоящие песчинки. Камера взяла крупный план, и силуэт парня на секунду расплылся, будто в мутном пьяном взоре, а затем снова обрел резкость.
Плечи Изолы Уайльд напряглись. Руки сжались в кулаки, готовые нанести упреждающий удар. Она чувствовала, что знает этого парня. А он знал ее.
Но они никогда не встречались.
Он находился на окружной ярмарке в часе езды к северу от родной деревушки Изолы, Авалона. Парень выбрался из ярко освещенной кабинки на вершину чертова колеса и стоял среди сверкающей паутины стальных конструкций. Он не выглядел испуганным. Даже не трясся.
Собравшаяся толпа уроборосом сомкнулась вокруг колеса. Некоторые зеваки направили на парня телефоны и фотоаппараты, записывая на видео неслышимые последние слова. Красные огоньки, похожие на змеиные глаза, пожирали добычу, чтобы потом отрыгнуть. Темные глаза самоубийцы мерцали, словно пламя свечи, взгляд перебегал то на землю, на которую скоро упадет его тело, то на направленную на него телекамеру, то прямо в объектив на Изолу, которая завороженно ловила его взгляд.
Она: свернувшись на груде подушек, в полосатых носках и летних трениках, покусывая цепочку на шее.
Он: стоя на краю пропасти.
А потом парень шагнул вперед, и ветер засвистел вокруг камнем летящего вниз тела, словно шепча: «Я люблю тебя».
Алехандро слишком поздно понял, что происходит, и резко склонился над Изолой, словно пытаясь защитить ее от столкновения, как будто он мог бы принять неуклонно приближающееся к земле тело на себя.
На вершине колеса пустая кабинка болталась из стороны в сторону, потревоженная прыжком самоубийцы. А может, ее раскачивал призрак, навеки заключенный в ней и обреченный бесконечно кататься на херфордширском чертовом колесе.
«Бывают судьбы и похуже», – думала Изола, пока Алехандро без конца сыпал извинениями за чужую смерть, а крики толпы накладывались на речь появившихся в кадре перепуганных репортеров, которые ослабляли узлы галстуков, внезапно ставших похожими на удавки. Изола Уайльд помнила мужчину, упавшего в мясорубку на скотобойне в центре города. Перемешивались ли его кости в механизме дробилки вечно, пока призрак вновь и вновь переживал страшную смерть? Да и каково это человеческому призраку – обитать на скотобойне? Там небось не протолкнуться среди колышущихся привидений забитых свиней и волооких коров, выпускающих пар эктоплазмы из пастей и, сбивая копыта, выстукивающих по полу: «Нет, здесь нет места для еще одной бедной души».
Изола Уайльд смотрела телевизор со своим братом Алехандро.
Она была единственным ребенком в семье.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
ИЗОЛА УАЙЛЬД: Шестнадцать лет. Место жительства – Авалон. Крашеная блондинка, белая ворона и главная героиня этой истории.
МАМА УАЙЛЬД: Близнецы по гороскопу. Средних лет и все еще хороша собой, но красота померкла за годы, минувшие с тех пор, как ей поставили диагноз. Любит запивать лекарства лошадиными дозами джина.
ПАПА УАЙЛЬД: Разнорабочий. Бородач. Однажды стащил у жены несколько таблеток, чтобы проверить, не покажется ли жизнь хоть немного лучше из гущи тумана. Разочаровался, убедившись, что все вокруг стало только расплывчатее.
Занавес поднят. Декорации
АВАЛОН, неприметная деревушка на юго-западном побережье Англии, притаившаяся на дне долины в окружении густых лесов и холмов, похожих на тени морских чудовищ.
Самый высокий холм зарос густым ЛЕСОМ ВИВИАНЫ, который суеверные местные жители считают населенным призраками, а скептики – просто жутковатым. В обход чащи вьется грунтовая дорога – единственный путь, которым можно добраться до улицы за холмом, если не хочется битый час плутать в густом лесу. Ни у кого такого желания и не возникало, за исключением ИЗОЛЫ УАЙЛЬД.
ВИВИАНА, в честь которой назвали лес, была прелестной девушкой, навеки заточившей волшебника Мерлина в могучий дуб. Возможно, насекомые прогрызли кору и полакомились разлагающимися кишками Мерлина, а потом стряхнули пыльцу волшебной крови со своих сверкающих жучиных крылышек прямо на листья деревьев, по которым ползали крохотными влажными ножками. А может, сама Вивиана поселила все виды магии в своем лесу, ибо он радушно принимал всех заколдованных и зачарованных существ, которым случалось в него попасть.
АВРОРА-КОРТ, крохотная улочка, разделенная пополам густым лесом. Сейчас на ней осталось лишь четыре дома. В доме номер тридцать шесть живут УАЙЛЬДЫ, а номера с первого по тридцать пятый, скорее всего, поглотила природа, голодными лозами пробившись сквозь гнилые половицы.
ТРИ ОСТАЛЬНЫХ ДОМА НА АВРОРА-КОРТ: один сдается, второй украшен новенькой табличкой «Продано», а в третьем обитает старый затворник, которого НАША ГЕРОИНЯ называет СТРАШИЛОЙ РЭДЛИ. Иногда он выкрикивает библейские стихи и апокалиптические пророчества, если видит Изолу в саду, а порой его фигура маячит у нее за окном.
Дом номер тридцать шесть – двухэтажный и побит непогодой. Парадная дверь покосилась – слишком уж часто молодые жильцы барабанили в нее, не жалея сил. За садом уже давно почти не следят, но там все равно буйствует растительность.
И этот дом за темными лесами был заколдованным замком, оплетенным изгородью из терний. На втором этаже томилась в башне принцесса: свечи здесь несли дозор на подоконнике, а дверь всегда запиралась только изнутри.
Свадьбы, вечеринки, другие сборища
Наступил последний день каникул, и люди приветственно захлопали, когда золотистые занавеси сумерек сомкнулись, оставив очередное лето снаружи. Грядущую вечеринку живо обсуждали несколько недель, улицы Авалона гудели от сплетен и предвосхищения, но, как и всегда в жизни молодых, ожидание оказалось лучше самого праздника.
Эдгара затащил на вечеринку его друг Пип Сатклифф. Эдгар еще не стал Эдгаром Алланом По – это случилось позже, словно Большой праздник знаменовал не конец спектакля, а лишь антракт перед вторым актом. До Изолы и После Изолы.
Из колонок грохотала музыка, гости пререкались по поводу плей-листа. Работала дым-машина, лучились синие прожекторы, в бокалах с сидром и джином позвякивали кубики льда, а шпильки застревали в толстом пушистом ковре.
Эдгар, простой парень Эдгар, стоял над блестящей чашей хромированной кухонной раковины. Виски жгло желудок. Эдгар не особо любил алкоголь. Холодное пиво в его левой руке было скорее для вида – он не хотел показаться полнейшим занудой.
Неподалеку какой-то парень, не снявший темных очков даже в неосвещенной кухне, привалился к холодильнику, разрушив стройный порядок украшавших его магнитов и фотографий, и попытался завязать беседу с девушкой.
– Куришь? – спросил ее парень.
– Только пассивно, – отозвалась девушка.
– Ну, то есть травку?
– Как ты меня назвал?
Эдгар фыркнул в раковину, скользкую от чьей-то розовой блевотины. Парень ушел, а Эдгар посмотрел девушке в глаза. Та подмигнула.
Что увидел Эдгар, впервые узрев Изолу Уайльд
С ног до головы – хрустальную Золушку. Хрустальные туфельки, синие хрустальные губы, хрустальный зонтик в руках. Неподвижные оборки бального платья из плексигласа.
Пол вибрировал от басов: электрическим током они жужжали в подошвах ботинок Эдгара и сотрясали позвоночник. Больше не было ни слов, ни мелодии – только шум и бешеный барабанный бой, вторивший сердцу Эдгара, внезапно припустившему вскачь.
Затуманенный виски, светомузыкой и синей дымкой взгляд прояснился, и Эдгар понял, что с Золушкой у незнакомки не так уж много общего.
Густая масса кудрявых волос, таких светлых, что при мысли о количестве пергидроля у Эдгара зазудела кожа головы. Радужные сполохи на кончиках, словно растаявшие разноцветные драже. Темно-синяя губная помада, подчеркивающая океанский цвет праздничного наряда. Бокал шампанского с долькой лимона на кромке. А на цепочке на шее – похоже, миниатюрная золотая карета.
Когда стробоскоп включился снова, пронизав комнату синими лучами, возможная карета превратилась в вероятную тыкву. Эдгар и незнакомка опять встретились взглядами, и ему почудилось, будто что-то в ее лице пробило полночь: зрачки стали черными колоколами на часовой башне, отбивающими двенадцать ударов.
– Гм, привет, – поздоровался Эдгар, подходя ближе. Подмигивание Изолы небрежной искрой подожгло буйные заросли его надежд, тотчас заполыхавшие степным пожаром. – Привет, – повторил он и по-дурацки взмахнул рукой. Вообще-то у него никогда не получалось флиртовать, но в тот вечер он чувствовал себя еще более неловко, чем обычно. Виски в желудке сгущалось и уже грозило створожиться.
– Я не курю, – объяснила она, – но все равно спасибо.
– Э-э… Ну, я тоже не курю, – промямлил Эдгар.
Девушка пожала плечами.
– Мне нельзя. Брат меня сразу убьет.
– А-а, – протянул Эдгар. – Бережет тебя?
– Не хуже бронежилета.
Оба неловко потупились и отхлебнули из своих бокалов.
– Я – Эдгар.
– Ага, – с загадочной улыбкой постучала она по носу. – Так и подумала, что твое лицо мне знакомо.
Эдгар сглотнул: на кого же он похож, такой неуклюжий и бледный? Он как мог небрежно прижал пивную бутылку ко взмокшему лбу и выдавил:
– О… Мы знакомы?
– Не-а. Но я тебя знаю. Я читала твои книжки. – Он непонимающе посмотрел на нее, а девушка приподняла бровь, пальцем оглаживая кромку бокала, словно волшебную лампу Аладдина. – Эдгар Аллан По?
– О, типа, «Ворон» и все такое?
– Ну да. Хотя это и не лучшее из твоих сочинений.
Эдгар неловко рассмеялся и тут же замолчал, услышав эти булькающие звуки.
– Я – просто Эдгар.
С механическим шорохом комнату вновь заполнил дым, скрыв обоих туманом, словно пришедшим сюда с далеких болотистых пустошей. Незнакомка протянула сквозь марево ладошку для рукопожатия, и в свете прожектора мелькнули обкусанные до мяса ногти, покрытые лаком с блестками.
– Я – Аннабель Ли.
Под утро, когда вечеринка уже содрогалась в агонии, Эдгар, преодолев лабиринт переплетенных ног и пустых бутылок, добрался до чудесным образом опустевшего кресла и поискал имя таинственной девушки в Интернете. Только тогда до него дошло.
И всегда луч луны навевает мне сны
О пленительной Аннабель Ли.
И зажжется ль звезда, вижу очи всегда
Обольстительной Аннабель Ли.
И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней,
С незабвенной – с невестой – с любовью моей —
Рядом с ней распростерт я вдали,
В саркофаге приморской земли[1]1
Заключительная строфа стихотворения Эдгара Аллана По в переводе К. Бальмонта. Здесь и далее примеч. перев.
[Закрыть].
Не красавица
В ванной было так же туманно, как и на вечеринке по случаю окончания лета два дня назад. И удушающе жарко, словно липкий воздух поступал по трубам из тропиков. Лужи воды, мокрые полотенца. Бруски мыла с прилипшими светлыми волосками.
Девочка по частям: кукольно-тонкие ноги, бритвенный порез на коленке. Торчащие бедренные кости. Бледные руки, умащенные клубничным лосьоном для тела.
Она намотала полотенце на голову как тюрбан. Зеркало запотело от пара, и Изола Уайльд подняла руку, чтобы его вытереть, но, передумав, схватилась за раковину и наклонилась ближе к запотевшему стеклу. Отражение мутное, словно анонимный свидетель в вечерних новостях или информатор из среды мафии на месте свидетеля. Изола в программе защиты свидетелей. Анонимная Уайльд. Она могла бы быть кем угодно.
– Зеркало, зеркало, что на стене, – нараспев протянула она, стараясь, чтобы голос звучал так же туманно, как расплывчатое отражение. – Кто красивее всех в стране?
В тумане поплыли слова, и под ловкими пальцами древнего волшебства, заключенного в стенах, на зеркале начали проступать буквы:
Девочки-подростки всегда некрасивы
– Одета ты или нет, я захожу, Изола.
Изола уже вытирала зеркало, когда без дальнейших церемоний мама Уайльд распахнула дверь. Ее всклокоченные после сна волосы превратились в гнездо сказочных грез, под глазами темнели круги. Но зеркало все равно должно было назвать ее самой красивой: даже больная, почти прикованная к постели, мама Уайльд все равно сохраняла отблеск былой привлекательности и зерно очарования. Так выглядела бы стареющая Мэрилин Монро, если бы ей вовремя промыли желудок.
Однако все лучшие, с точки зрения Изолы, мамины фотографии были сделаны до того, как ей поставили диагноз. Смазанные края, длинные ресницы, накрашенные улыбающиеся губы, веснушки на носу. Конец восьмидесятых: мама лежит на кровати, держа в руках телефонную трубку с проводом, – и никаких пузырьков с пилюлями на тумбочке. И слегка округлый живот без серебристых растяжек, оставшихся после беременности.
– О, хорошо, что ты не голая, – сказала мама. – Идем, ты не успеешь как следует причесаться до школы.
– Спасибо, что встала, чтобы повидаться со мной сегодня, мама.
Мама Уайльд кисло улыбнулась. Стащила с Изолы импровизированный хиджаб и начала вытирать ей волосы, пальцами распутывая колтуны.
– Почему у тебя синяки под глазами? Опять подралась?
Изола потерла глаза костяшками пальцев.
– Нет, просто спала в макияже.
На самом деле «спала» – это сильно сказано. На вечеринке Изола долго не задержалась, но потом почти до света бродила в лесу, а когда, наконец, улеглась, сон тотчас раздробился на туманные картинки карнавала и мальчиков, что срывались с высоты над блистающей огнями землей, раскинув руки для полета.
– Так поздно легла? – чуть насмешливо откликнулась мама, пытаясь отлепить с ее мокрого затылка очередную прядь волос. – Ты только отцу не говори. Он-то думает, ты к полуночи уже десятый сон видишь, и слава богу. Да, кстати! Он не знает, что ты смотрела в пятницу ночью эти ужасные новости.
Изола удивленно вытаращила глаза, а мамины пальцы замерли, не доплетя косу. Взгляды матери и дочери встретились в отражении, и Изола поняла, что правда написана у нее на лице так откровенно, словно волшебное зеркало отразило все ее мысли.
– Все нормально. Просто не говори отцу, – прошептала мама, выпутывая пальцы. Наклонилась ближе и большим пальцем убрала хлопья туши с нижних ресниц дочери. – Ты же знаешь, насколько он… чувствителен к таким вещам.
* * *
Мама успела спуститься первой и уже хлопотала у плиты, вся воздушная в своем халате. В духовке что-то запекалось. Мама прикрыла кухонной лопаткой зевок, внимательно следя за потрескивающей в сковороде яичницей.
– Добрый день, – поздоровалась мама, подмигивая в сторону часов.
– Добрый, – отозвалась Изола.
Отец прятался за утренней газетой, заслонившись ото всех чернилами кричащих заголовков: странные имена детей знаменитостей и мировые трагедии. Не поднимая глаз, он грязным ботинком выбил из-под стола табурет.
– Завтракать будешь?
– Хочешь яичницы, Изола? – спросила мама.
– Нет, спасибо.
Услышав это, отец выглянул из-за края газеты, подозрительно хмурясь.
– Вчера что-то случилось?
– Да ничего особенного, – отозвалась Изола, усаживаясь на стул.
– Ему интересно узнать об особенных мальчиках, – театрально прошептала мама. – Чтобы проехать мимо их домов и посмотреть… ну, ты поняла.
Изола лукаво усмехнулась.
– Папа? Ты же познакомился с мамой на вечеринке, когда вы оба были примерно моего возраста, да?
Отец пробормотал что-то неразборчивое.
Мама слегка поникла. Отвернулась к плите, лопаткой вскрывая желтки.
Изола едва не прожгла газету взглядом, пытаясь телепатически сказать ему: «Поговори с мамой. Скажи ей хоть пару слов».
– Завтра снова в школу, – резко сменил он тему. – Пора привыкать ложиться на закате, Изола. – Он отбросил газету, одним глотком допил кофе и встал.
Изола услышала знакомую поступь его рабочих ботинок и наморщила лоб.
– Ты же не собираешься на работу? Сегодня воскресенье.
– Взял пару сверхурочных.
Учебный год еще не начался, а он уже брал смены, чтобы подольше оставаться вне дома и не видеть маму. Начиналось все со сверхурочных, потом плавно переходило к дальним командировкам. Теперь, когда каникулы закончились, он не хотел сидеть с мамой взаперти без Изолы, которая хоть немного разряжала печальную атмосферу.
Мама водила руками над сковородкой, словно пытаясь поймать поднимающийся от яиц жар. В кухне, казалось, повисли какие-то застарелые невысказанные слова.
Изола опустила глаза, пока отец собирал себе обед. Она узнала фотографию на первой полосе. Темная глубокая ночь, переливающееся огнями стальное колесо, неясный силуэт наверху, похожий на птенца, боящегося впервые в жизни взлететь…
Моррис, домашний кот, скользнул вокруг ног Изолы, и она дернулась, выныривая из тяжелых мыслей. Кот мяукнул, и мама выгнала его за дверь в постирочную, где стояла миска с кормом. Отец поставил в раковину чашку из-под хлопьев. Оставленная без присмотра яичница зловеще зашипела.
– Папа? Сковорода.
Папа Уайльд вскочил и поспешил к плите, что-то бормоча себе под нос.
– Тупица, – рыкнул он, соскребая подгоревшую яичницу в мусорное ведро.
Изола сердито посмотрела ему в спину. Ей жутко не нравилось, как он говорил о маме. Сегодня она хотя бы встала и попыталась заговорить, а отец давно уже оставил все попытки.
Части тела
Сливовое дерево в садике Изолы Уайльд умирало.
Это продолжалось уже три года; иногда оно, словно Лазарь, со стоном поднималось из могильного сна и на ветвях его созревали сочные плоды, как будто древесный сок сгущался в огромные фиолетовые натеки. Потом сливы переспевали и падали, а дерево уходило еще немного глубже в землю, и его ветки становились серыми, как покинутые коконы бабочек. Ветер больше не свистел радостно в его листве, а шептал, словно понимая, что танцует у смертного одра.
День открывался перед Изолой – последнее воскресенье свободы. Отец уехал, а мама вернулась наверх, и дом теперь напоминал «Ужас Амитивилля»: даже с лежащей в кровати мамой он порой казался совершенно пустым.
Изола закрыла глаза и скрестила ноги в асане, которой мама научила ее, прежде чем навсегда забросить йогу (так же, как до того – акупунктуру, а еще раньше – золофт: было время, когда она одержимо хваталась за всякое чудо-средство в надежде отыскать панацею). Очертания воображаемой богини стали четче: корешки, пробивающиеся из-под волос, загорелая кожа, грязь под ногтями.
Послышался знакомый шорох одежды, и Изола открыла глаза, смаргивая солнечный свет, скопившийся в глазницах, словно капли дождевой воды.
В чахлой тени сливового дерева стоял Алехандро и улыбался сестре самой грустной из всех своих грустных улыбок.
– На этот раз она, похоже, и впрямь умирает, – тихо сказала Изола.
– Похоже на то, – кивнул Алехандро и, помолчав, как будто через силу добавил: – Знаешь, когда моя мама болела, она всегда садилась и делала себе красивую прическу. Говорила, что болезнь привлекает визитеров, и ей хотелось выглядеть достойно.
Изола удивленно посмотрела на него. Она не так уж много знала о его семье, о его Прежней Жизни. Конечно, в общих чертах история была ей известна, но подробности она слышала впервые.
Алехандро присел на корточки рядом с Изолой – слишком благовоспитанный, чтобы усесться прямо в грязь.
– А когда мои сестры грустили, она всегда заставляла их взять себя в руки, пойти и сделать завивку.
– Представляю, как они злились!
– Еще бы! Они этого терпеть не могли. – Алехандро еще немного помолчал. – Но, по-моему, от нарядной одежды маме всегда становилось лучше.
– Ну, если думаешь, что это поможет… – Изола расцепила скрещенные ноги и начала подниматься.
– Что именно, querida[2]2
Дорогая (исп.).
[Закрыть]?
Но Изола уже умчалась в дом, а когда вернулась, Алехандро и сам все понял, увидев у нее в руках пакеты с рождественскими украшениями, с зимы пылившиеся на чердаке.
Алехандро и Изола обмотали дерево гирляндами, зная, что лампочки не зажгутся, если не включить их в сеть, но надеясь, что под солнцем цветное стекло заиграет бликами. Привязали шары на ветки, где должны были зреть сливы, украсили блестящими звездами ствол. Обмотанное мишурой дерево стало похоже на закутанного в перьевые боа трансвестита.
– Может, еще ангелочка на верхушку? – предложил Алехандро.
– Ни в коем случае! – покачала головой Изола. – Вся эта религиозная символика – ни к чему. Будет только напоминать ему о неминуемой смерти.
– Но все Рождество – это и есть религиозная символика, Изола!
– Кроме того, – будто не слыша, продолжила она, – оно не умрет.
– Но ты же только что сказала… – В кармане платья у Изолы что-то зажужжало, и Алехандро спросил: – Пчела?
Изола снова покачала головой:
– Лоза.
Вытащила вибрирующий мобильник и открыла сообщение в папке входящих.
«Жткие ковровые ожоги после вчршн тусовки» – жаловалась Лоза.
«Звучит двусмысленно» – напечатала в ответ Изола.
Лоза ответила смайликом и добавила:
«Ожог птч я упала с лестницы на ковер у всех на глазах, птм пришлось притвориться, что я специально. Рука похожа на манго (размер и цвет), птч я на нее приземлилась, а ты все пропустила. Чего ушла так рано?
«‟Ковровый ожог” звучит как ЗППП», – ответила Изола.
«Ха-ха, хочешь поиграть в загадки? Ты пропустила отпадную ночь».
«А ты завтра не придешь в школу».
«Нврн. Мама ткчто сказала, что у меня вроде как запястье сломано!!! Бг-г».
Алехандро перегнулся через плечо Изолы, якобы пытаясь дотянуться до стеклянных фигурок Санты.
– Ты рано ушла? – полюбопытствовал он.
Изола сунула телефон в карман.
– Надо было вообще не ходить.
– Почему?
– Да потому что! – Изола досадливо махнула в сторону окна на втором этаже, задернутого занавеской. – Мама совсем расклеилась, и у папы теперь опять дела.
– И что, это все – из-за какого-то светского мероприятия? – Алехандро удивленно выгнул темную бровь.
– Светское мероприятие… Когда ты так говоришь, я чувствую себя дебютанткой! – фыркнула Изола и, присев в реверансе, скорчила противную рожу.
– Но если не ходить на балы, то как обзавестись поклонниками?
– Вот потому-то папа и дуется. Поклонники, ха-ха! – Изола закатила глаза. – Можно подумать, они за мной табунами ходят.
– Когда дело доходит до брака, отцы всегда переживают, – рассудительно заметил Алехандро. – Не так-то легко передать родное дитя в чужие руки.
– До брака?! – вскинулась Изола.
На вечеринку пошла только потому, что если бы осталась дома, то привлекла бы больше внимания. Когда-то Алехандро сказал ей, что по его опыту, люди вечно озабочены пустыми местами. Вещами, которых у них нет, гостями, которые не приходят на праздники. В Авалоне все крутится вокруг того, кто кого не трогает и кто кому чего не говорит.
– Я туда заглянула совсем ненадолго, – сообщила Изола, рассеянно соскребая с ветки умирающего дерева натек живицы. – Потом я пошла в лес. Дедушка сказал, что в табуне родился новый жеребенок – мол, очень красивый.
– И ты его нашла?
– Нет, – призналась Изола. – Но там было так тихо, прямо до жути! Словно все животные выме…
Она осеклась и подпрыгнула от неожиданности: из кроны дерева, отчаянно щебеча, выпорхнула стайка зябликов. Птицы почуяли неладное до того, как Изола и Алехандро услышали шум – рокот, переросший в рев, словно под землей просыпался тролль.
Справа, из-за леса, где асфальтовая дорогая переходила в грунтовую, на улицу выехал фургон, натужно изрыгающий клубы черного дыма. Наконец, воющий двигатель умолк: машина остановилась у дома напротив. За фургоном следовали два автомобиля: скромный «универсал» с привязанным к крыше шезлонгом и элегантный городской седан.
– Новые соседи, – изрек очевидное Алехандро, с живым интересом разглядывая упакованную мебель. Те, кто загружал фургон, явно знали толк в тетрисе. Каркас кровати с грохотом приземлился на подъездную дорожку; следом рухнул со столба почтовый ящик – неуклюжий грузчик зацепил его краем деревянного стола. Изола пожала плечами:
– Передай мне оленя.
И продолжила наряжать дерево, пряча под украшениями и мишурой проплешины на коре и быстро буреющие листья. На новых жильцов она изо всех сил старалась не смотреть, прекрасно зная, каково это – когда на тебя таращатся. Но все-таки она не выдержала. Подняв глаза на соседский дом из-под нарядных веток, она увидела:
● парня с черными волосами, сутулого с похмелья;
● парня, которого до сих пор видела только сквозь голубой туман.
Он перетаскивал вещи из «универсала» в дом. Бесконечные коробки с пожитками. Таинственными сокровищами.
Изола все еще пялилась на него, когда он достал из багажника очередную партию груза и зашагал к дому. Но тут парень внезапно развернулся – возможно, краем глаза заметив солнечные блики на разукрашенном дереве, – и посмотрел сквозь редкие ветви прямо на Изолу.
Алехандро он не увидел. Его не видел никто и никогда.
Парень помахал ей, не поднимая руки, – только пошевелил пальцами. Под правой мышкой у него был зажат розовый скейтборд, а под левой – коробка с надписью «ЧАСТИ ТЕЛА». Он дошел до конца своей подъездной дорожки, но дальше не сделал ни шагу. Изола ответила тем же – асфальтовая дорога между ними внезапно стала непреодолимой преградой, смоляной рекой Стикс.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?