Текст книги "Казанова"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kazanova-134128.jpg)
Автор книги: Эндрю Миллер
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 13
Он всю ночь просидел за столом, боясь лечь в постель и погрузиться в огромный, теплый, меховой мешок сновидений, сменяющих друг друга, точно голодные волки. Казанова пил кофе и решал задачи по теории вероятностей. Когда наступил рассвет, озарив, как на аукционе, вещи, явления и таинственные поверхности мира, пепельно-бледный шевалье прекратил свои подсчеты и подошел к окну. Он знал, что человек стареет не постепенно, изо дня в день, а рывками, и за эту ночь шевалье пережил подобный рывок, приблизившись или, точнее, подступив чуть ближе к своим предкам, к их родовому сонму. Позднее, опустошенный от усталости, он попытался над этим посмеяться и прочесть себе лекцию об истинной сущности бытия, поведать о ней Жарбе, стенам и потрескивающему в камине огню. Нужно обладать широким кругозором. Зачем волноваться без повода? Стоит ли бледнеть, как от зубной боли? К чему эти мысли о готовности отравиться?
– Ха.
По правде признаться, он каждый день видит в парке хорошеньких девушек. Милых девушек. Достойных. Не бродяг, не нищенок, не уличных шлюх. Он способен начать все сначала. По всей вероятности, начать с нуля может любой. В городе вроде Лондона избежать встреч с Шарпийон не составит труда. Внезапно шевалье ощутил прилив радости, довольства собой, восхищения силой собственной воли, и после такого обновления день прошел на редкость удачно, хотя где-то после полудня, когда наступает пора чаепития и англичане неукоснительно и с завидным бессердечием соблюдают эту церемонию, он обнаружил, что идет по неизвестной улице, шатаясь как пьяный.
Но его оторопь прошла.
Следующий день оказался легче. Миновала неделя, потом вторая. Мир стал подозрительно нормален. Короткая пауза сомнительного спокойствия, похожая на передышку и обновление сил в военном стане перед неизбежной схваткой.
– Меня зовут, – произнес он, уловив свое отражение в какой-то тусклой поверхности, – меня зовут Казанова.
Но заклинание не сработало, как случалось прежде. Его чары начали иссякать.
Глава 14
На сей раз они поплыли вверх по реке: Джонсон-Словарь, Казанова, Жарба и слуга Джонсона Фрэнсис Барбер, молодой человек лет восемнадцати, сын раба с ямайской плантации, подаренный лингвисту мистером Ричардом Бархерстом в 1752 году. Вечер выдался отличный, холодный, но удивительно приятный, и судно скользило в серебристом воздухе заката. Они вели изысканный разговор и добрались до верфей Уоппинга, где шевалье смог осмотреть суда – картина была впечатляющая – и выучить наизусть названия некоторых из них, чтобы потом поделиться с министром не просто своими впечатлениями об английской жизни и манерах, а более ценной информацией.
Они причалили у Воксхолла, заплатили за вход в сады и устроились под деревьями. На ветвях висели бумажные фонари, а на дорожки падали пятна яркого света. Мужчины и женщины играли в тени, болтали и гонялись друг за другом, словно счастливые призраки Элизиума. Некоторые были в масках. Повсюду звучала музыка, и ноги сами шли в пляс. Казанова присоединился к танцующим у Китайского павильона. Человек-тень добродушно помахал ему рукой и сказал, что уже слишком стар для танцев, но в молодости – истинный бог, мсье! – изнашивал по две пары башмаков за ночь.
Менуэт, полонез, потом контрданс – мужчины топотали, как лошади в пантомиме, а женщины разлетались, будто листья. Когда музыка стихла, музыканты поклонились, не вставая со стульев, а танцоры остались на месте. Они тяжело дышали и разглядывали свои руки и ноги, словно желая удостовериться, что не лишились их во время быстрой пляски. Рядом бил фонтан, окруженный кольцом из тополиных стволов. Казанова наклонился над ним, зачерпнул пригоршню воды и выпил. Затем вытер капельки с губ и… увидел Шарпийон. Она шла по дорожке под руку с Анжем Гударом, и у шевалье не было ни времени, ни возможности скрыться от них где-нибудь в глухой аллее. Шарпийон приятно улыбнулась и со стороны могла показаться спокойной, милой и благовоспитанной девушкой. Он сунул руку в карман и нащупал свой маленький венецианский стилет. Но они играли свои роли не в трагедии, а в комедии или в театре кукол.
– Шевалье! Какая неожиданная встреча! Я очень рада.
– Мадемуазель. Гудар.
– Похоже, что мы не виделись с вами целую вечность.
– А вот мне показалось, что прошел лишь час. – Он отставил ногу, скрипнув гравием, и был готов обрушиться на Мари с бранью, плюнуть ей в лицо, припечатать обидным словом. Но она не собиралась вступать с ним в борьбу, да и обстановка в садах Воксхолла отнюдь не располагала к ссорам. Она назвала его медведем, прекрасным медведем, самым прекрасным медведем на свете. А потом повернулась к человеку-тени. Не познакомит ли ее мсье-медведь со своим приятелем?
Казанова не осмеливался смотреть ей прямо в глаза и разговаривал с кончиком ее носа, или с подбородком, или с ушами, но даже их было достаточно, чтобы он трясся, будто от проглоченной стаи мошкары. И когда великий лингвист прикоснулся губами к ее руке, словно бык, нюхающий цветущую белую розу, шевалье сделалось не по себе от этой наивной похоти почтенного ученого, и он в ярости отвернулся от них, глядя на оркестр.
– Я проголодалась! – заявила Шарпийон. Она обладала истинным даром молодости – аппетитом, не зависевшим ни от каких обстоятельств.
– А мы уже уходим, – ответил Казанова.
– Да что вы, мсье. Мы же совсем недавно пришли, – громко возразил Джонсон, и гулявшие в саду услышали его. – Неужели вы позволите нам вернуться вниз по реке с пустыми желудками?
Они направились к павильонам через колоннады. Гудар с наслаждением улыбался и как будто наблюдал за сценой из какой-нибудь комедии Гольдони. Он заказал ужин в отдельном кабинете, где пахло так, словно его недавно использовали не только для ужина, но и для иных удовольствий. Старый сучий запах, мускус сладострастия, даже виолончельный отпечаток женской спины на скатерти. Казанова первым приблизился к столу и поспешно разгладил рукой скатерть, испытав неведомое прежде удовольствие от столь нехитрых жестов. С ним происходило что-то странное, и, когда они уселись за стол, перемены настроения не заставили себя ждать. Наверное, он не просто по-другому чувствует, но и выглядит не так, как прежде. Подошвы его ног затвердели, на подбородке выросла щетина, а глаза почернели. Почему люди говорят: «Это только страсть». Разве она не всепоглощающий огонь или мучительная жажда? Разве она не подчиняет себе рассудок, сметая все его тонкие доводы и уничтожая преграды здравомыслия?.. Cospetto![15]15
Проклятье! (ит.)
[Закрыть] Нашел время для философии, для умствования и ненужной поэзии, когда твои зубы стиснуты, а дыхание клокочет в груди, как вода в кипящем чайнике! Он должен овладеть этой девушкой! Должен! Его не волновало, каких денег, усилий и каких приступов отвращения к самому себе это будет стоить. Казанова согнулся над столом. Шарпийон следила за тенями зверей, которые Жарба решил показать им на стене. Рука шевалье нащупала ноги девушки, сжала подол платья и нижние юбки. А потом добралась до
чулок
подвязок
кожи, горячей, как лоб ребенка, мечущегося в лихорадке, и прохладной, как серебро в ящике.
В зал вошли усталые официанты. Они принесли бутылки и фужеры, зазвенели ножами и вилками и принялись с подчеркнутой ловкостью накрывать на стол. Шарпийон стиснула колени, придавив руку шевалье. Отчетливо хрустнули кости. Его лицо побледнело. Кровь выступила у него на губах, а пальцы неуклюже ухватились за подол ее юбки. Будь это его другая рука, в ее ноги вонзился бы алмазный перстень.
Официанты поставили на стол блюда с закусками – устрицами, тонкими кусками ветчины, напоминавшими облатки, и сластями. Шарпийон безуспешно пыталась отвести взгляд. Она попросила Джонсона осмотреть крошечный синяк у нее на плече, и этот человек, казавшийся таким надежным и уверенным в себе, охотно принялся угождать ее капризу. Казанова обожал великого лингвиста за силу воли, за то, что он не меняет курс в зависимости от каждого ветерка, и не мог поверить, что тот повел себя как любой другой – как Дон Жуан или сам шевалье.
– Цирк, – пробормотал он, не сумев сдержаться. Его голос прозвучал громче, чем ему хотелось.
– Что вы сказали, мсье? – переспросил Гудар.
– Так, ничего. Извините меня. Я что-то себя неважно чувствую.
Казанова вышел из кабинета, из царства древних теней. К ночи немного похолодало. Он посмотрел на свою руку, помассировал костяшки пальцев и прошелся перед колоннадой, понимая, что не в силах ни уйти из Воксхолла, ни вернуться назад. Наконец она тоже покинула павильон. Ему незачем было оборачиваться. Он узнал бы ее шаги и голос даже во сне.
– Шевалье нездоровится?
Казанова немного подождал, не проронив ни слова. Он глядел на безвкусную площадку и словно видел себя выбирающимся из-за кустарника – спокойный, собранный, знающий, как надо обращаться с непокорными молодыми особами. Кто-то – кажется, Брагаден? – давным-давно сказал ему, что в любой мысли содержится зерно ее опровержения, а все человеческие страсти не более чем парадокс. Его чувства к Шарпийон были столь запутанны и противоречивы, что он едва не сошел с ума. Чего он хочет, чего желает от нее добиться? Конечно, этого, но чего же еще? Помочь ему забыть? Помочь вспомнить? Он представил себе параллельный мир, в котором как ни в чем не бывало ушел бы от нее и медленной, важной походкой победителя направился к реке. Но в этом, земном мире он, к добру или совсем не к добру, словно прирос к земле. Шевалье повернулся к ней, подошел вплотную и, заговорив по-французски, попросил увести его подальше от освещенного павильона в какой-нибудь темный уголок сада, где их никто не заметит. Пусть она посочувствует ему и поймет, что творится у него на душе.
– Осчастливьте меня, Мари. Будьте милосердны, – взмолился он.
– Я сделаю вас счастливым, мсье. Не сомневайтесь.
В первое мгновение от него ускользнул смысл ее слов. Ему померещилось, что деревья подслушивают их и склонили к ним свои ветви.
– Меня?
– Вы будете счастливы со мной. Не сомневайтесь, – повторила она. – Но не здесь. И не так, как вам хочется. Мы не преступники, мсье. Нам нечего прятать.
– Но когда? И как? – прошептал Казанова, ощутив, как слова застряли у него в гортани. – Ответьте мне.
– Я осчастливлю вас, когда вы сделаете счастливой меня. Да иначе и быть не может. Вы должны бывать у нас. Должны быть ко мне добры.
– Обещайте мне, Мари, что это не спектакль!
– Это не спектакль.
– Вы меня не обманываете?
– Не обманываю.
– Тогда покажите, что вы согласны… – Шевалье прикоснулся к ней, закрыл глаза и обнял Шарпийон с юношеской порывистостью. Такого не случалось со времен Нанетты и Марты Саворньян. Возможно, в ту пору это выглядело чарующе, но сейчас его руки поймали только воздух, а губы прижались к чуть надушенной пустоте.
По дороге домой Джонсон разглагольствовал о недавнем переводе из Тассо, к которому он написал предисловие и преподнес книгу королеве. Казанове стоило немало труда сохранить спокойствие и не столкнуть его в реку, чтобы голос лингвиста погас, будто затушенный водой огонек. Но они расстались по-дружески, пожали руки и обрадовались наступившей тьме.
– Приходите ко мне. Я вас жду! – пригласил человек-тень, когда его лодка отчалила от Вестминстер-стэйрз.
Шевалье устало улыбнулся, помахал рукой и поспешил вместе с Жарбой домой через парк. Да, такой увлеченности своим делом было достаточно, чтобы у человека появилась вера.
Глава 15
– Мсье, вас хочет видеть шевалье Гудар.
Казанова открыл глаза и заморгал на свету. Очевидно, это случилось снова: нежданное-негаданное утреннее чудо.
– Он сказал, что ему надо?
– Он лишь заявил, что долго вас не задержит.
– Ха.
Казанова вымылся, попудрил лицо и по обыкновению принялся разглядывать себя в зеркале. «Вероятно, – подумал он, надевая на голову феску, – ему давно пора привыкнуть к собственному облику». Однако привыкнуть никак не удавалось. И лицо, отражавшееся во время этих одиноких упражнений, лицо святого, похитителя детей, представлялось ему на редкость странным и загадочным.
Гудар стоял в гостиной у камина и раздувал огонь, заставляя языки пламени плясать на углях. Они поздоровались. Гудар усмехнулся. Казанова приподнял брови. Жарба принес вилки и поджаренные тосты.
– Английский вклад в мировую кулинарию, – произнес Гудар, взяв вилку и отломив первый кусок хлеба с маслом.
Они устроились за столом и съели тосты. Гудар сообщил городские новости, свежие и забавные сплетни. Казанова не смог скрыть любопытства. Похоже, ничто в огромной столице не укрывалось от глаз и ушей Гудара, от его проницательного и юркого, как у ящерицы, ума. Наконец неизбежно, поскольку в этом-то и состояла цель визита, речь зашла о Шарпийон.
– Вы в нее влюблены? – спросил Гудар.
– Влюблен? – Казанова взмахнул кончиками пальцев. – Разве можно быть влюбленным в такую женщину?
В то утро Гудар показался Казанове меньше ростом и даже не столь обманчиво моложавым. Он смахнул со стола крошки. Хозяин дома проследил за их траекторией и увидел, что они упали на ковер. Гость как будто бросил ему молчаливый вызов.
– Какие бы чувства я к ней прежде ни испытывал, уверяю вас, я уже опомнился и пришел в себя, – произнес шевалье.
– И она вас больше не интересует?
– Я ее презираю.
– Тогда все в порядке.
– Так оно и есть.
– И вы не желаете ее проведать, я ведь знаю, что она приглашала вас в Воксхолле?
– Я бывал у нее слишком часто.
– А если она сейчас подойдет к вашим дверям, вы ее прогоните?
– Непременно.
– Итак, если я скажу, что она стоит на улице и мечтает с вами встретиться…
– Стоит на улице? – Он наклонился к окну и прикусил губу, сразу поняв свою ошибку.
– Боюсь, дорогой друг, – произнес Гудар, дотронувшись до его бедра, – что вы не до конца излечились от любовной лихорадки. Если позволите, я стану вашим врачом.
– Если вы будете меня лечить, Гудар, не думаю, что я долго проживу.
– Вы несправедливы, мсье, однако я желал бы вам помочь. Полагаю, что у нас с вами много общего. И не смотрите на меня с такой оторопью. Я знаю, вы меня презираете. Я для вас – ничто, ведь как-никак мы из одного племени и вам неприятно видеть своего двойника. Но, мсье, мир велик, и в нем хватит и странных женщин, и богатых дураков для нас обоих. Да и кто знает, вдруг вам когда-нибудь понадобится моя помощь.
– В день, когда мне понадобится ваша помощь, Гудар, я буду поистине в отчаянном положении.
– Никому из нас, дорогой Сейнгальт, неведомо, как сложатся обстоятельства. Никто не может быть уверен, что судьба не швырнет его на самое дно. Сегодня у вас есть все, что вы пожелаете, или почти все, но что случится в будущем году? Через пять или двадцать пять лет? Разве мы родились в шелковых рубашках? Нет, мсье. Нас спасет лишь природный ум, и с его помощью мы можем выбраться из тупика. Удача идет нам в руки, потому что мы не боимся играть, потому что знаем, как исполнять чужие желания. Простите, но мне хорошо известно, что вы заплатили за этот очаровательный дом и ваши роскошные костюмы деньгами обманутой вдовы. Вы обещали сделать ее бессмертной. Но как можно достичь бессмертия? Не собирались ли вы чудесным образом оплодотворить ее, чтобы в мире появилась реинкарнация этой дамы? Кто, кроме вас, маэстро, мог придумать подобный план? И с каким счастьем она, должно быть, рассталась со своим состоянием.
– У нее и сейчас хватит средств для покупки пяти Гударов, – отозвался Казанова, смягчившийся от воспоминаний о своей проделке.
– Ладно, – заметил Гудар. – Не стоит сейчас обсуждать историю с мадам д’Юрфе. Я только хотел разъяснить, что мы говорим и делаем все необходимое. Мы не боимся замарать руки. Мы понимаем, что такое игра внутри другой игры. Мы разбираемся в деньгах лучше любого банкира. У нас есть свой, особый стиль. Мы презираем только скуку и ложь.
– Как, по-вашему, мы нравимся самим себе?
– Разумеется.
– А если нет?
Гудар взял серебряную чайную ложку и протер ее кончиком указательного пальца.
– Если бы мы не нравились себе, мсье, то наверняка пропали бы. Ведь человек, не любящий самого себя, полон сомнений. А мы выжили, мы существуем, потому что доверяем себе. Когда канатоходец начинает сомневаться, он падает. Когда фехтовальщик сомневается, он погибает. Мы должны бояться сомнений больше, чем стилета.
Казанова откинулся на стуле. Какую превосходную мебель делают эти англичане!
– Возможно, в этом есть своя правда, Гудар, – сказал он. – Ну а что касается нашего сходства, то позвольте мне заметить, что я предпочитаю большие ставки в игре, да и вхож в лучшее общество, чем вы.
– Однако сейчас вы общаетесь со мной и, если я не ошибаюсь, с немалым удовольствием.
– Иногда человек должен завтракать с самим дьяволом, Гудар. Но ответьте мне, какова истинная цель вашего визита?
– Я уже говорил, мсье, что пришел как ваш врач. Вылечить вас от этой непредсказуемой, заносчивой, капризной девчонки.
– Да вы о ней и правда нелестного мнения. Но я уже говорил вам, что намерен держаться от нее подальше.
– Я готов предложить вам лучший план. Вкусите ее прелести сполна. А когда вы ею пресытитесь, то сразу сумеете освободиться.
– Когда человек подходит к столу, это еще не значит, что обед ему гарантирован. Если дело так просто…
– Но дело действительно проще простого. Вы ее толком не знаете, а я знаю. Вам известно, что она была любовницей португальского посла Моросини? И я провернул всю эту сделку.
– Вы были сводником?
– Я был посредником.
– А после Моросини?
– У нее были связи с несколькими джентльменами. Но ни для кого из них она не стала официальной любовницей.
– Я могу это понять.
– Факт остается фактом, мсье. Вы богаты, а она бедна. Что она способна продать? Да ничего, кроме своей красоты. Что может продать ее мать? Да ничего, кроме своей дочери. Шарпийон – единственный товар всей семьи, и хороший товар, хотя с каждым годом его стоимость должна уменьшаться. Опытная и хорошо сохранившаяся женщина может запрашивать высокую цену в течение нескольких лет. Ведь бывают моменты, когда человеку хочется поговорить с женщиной, за которую он заплатил, а с женщиной постарше беседовать куда увлекательнее. Но юность – самый любимый цветок в нашем саду, юность и красота, в сумме дающие совершенство. Это прелестный цветок, но век его недолог. Мадам Аугспургер об этом прекрасно знает и должна выбрать момент как можно точнее. Ей нельзя продать девушку задешево, но нельзя и запрашивать заоблачную цену. Нам нужно относиться к ним по-деловому. Позвольте мне принять ваше предложение, и я помогу вам, как помог Моросини. Вся сделка займет не более трех дней…
– Моросини вам хорошо заплатил? Каковы были ваши комиссионные?
– Вот… – Гудар достал документ из внутреннего кармана своего камзола и показал его Казанове: – Видите, мсье. Это подпись ее матери. После разрыва Мари с его светлостью я имел право провести с ней ночь.
– И они, естественно, нарушили договор?
– Да, нарушили. Но девушка все еще несовершеннолетняя, и я не могу подать на них в суд.
– И, несмотря на это, вы продолжаете иметь с ними дело?
– Мне следовало настоять на том, чтобы сперва получить свои комиссионные, а уж потом свести ее с послом.
– И все, что вы не сумели получить у Моросини, вы надеетесь выудить у меня. Благодарю, но не думаю, что пожелаю связываться с ней после того, как она побывала в ваших руках.
– В таком случае я готов отказаться от комиссионных.
– Мне трудно вам поверить.
– Наверное, вы сочтете это странным, мсье, но я желал бы оказать вам услугу.
– Вы только возбуждаете мои подозрения.
– Вы вправе мне не верить, но чем я могу вам угрожать?
– Очень хорошо. Какую цену я должен предложить?
– Сто гиней, и я все отлично устрою.
– Она могла бы принять деньги, когда впервые явилась ко мне.
– Молодые честолюбивы, и лучше иметь дело с женщинами постарше. С ними можно говорить как с мужчинами.
– И вы передадите мое предложение?
– Я отправлюсь, как только вы согласитесь.
– Тогда ступайте.
Повисла пауза.
– Да?
– Есть еще одно обстоятельство. – Гудар остановился у окна и дал знак. – Неплохо бы подстраховаться на случай, если она заупрямится, и немного припугнуть…
Через минуту Жарба распахнул дверь в гостиную, и Ростэн с Кауманом внесли какое-то странное кресло. Они поставили его и мрачно усмехнулись, совсем как осквернители могил.
– Его сделали для одного джентльмена, не любившего платить по счетам, – пояснил Гудар.
– Я подозревал нечто чудовищное, – ответил Казанова. Он прошел по ковру, осмотрел кресло и похлопал по его кожаному сиденью.
– Не беспокойтесь. Она не пострадает, – сказал Гудар. – Вам нужно только усадить ее в это кресло, и вы сами убедитесь. Посмотрите.
Гудар сел. Стальные наручники вылетели из деревянных подлокотников и впились в его руки и ноги с такой скоростью, что увернуться от них не оставалось ни малейшей возможности. Зажимы разделили его ноги, а пятая пружина подала сиденье вперед, и Гудар замер в такой позе, будто собирался рожать.
– Я был прав, – заметил Казанова, когда Ростэн освободил Гудара и помог ему встать. – Но все же должен признать, что изобретение весьма хитроумное.
– Оно скопировано с устройства в доме мадам Гурдэн на рю-де-Порт, – добавил Гудар. – Если вы хотите его приобрести, то ответьте мне сразу. На соседней улице есть один человек, который…
– Естественно, – откликнулся Казанова. – И думаю, что о цене можно догадаться.
Кауман засмеялся, вытянув шею, и при ярком свете можно было разглядеть бледные шрамы крест-накрест у него на горле.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?