Текст книги "Волки на переломе зимы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/volki-na-perelome-zimy-95335.jpg)
Автор книги: Энн Райс
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– У меня был очень широкий выбор. Возможно, впервые в жизни я мог выбирать по-настоящему. И, кстати, когда я сказал архиепископу, что хочу стать священником, он задал мне этот самый вопрос. Мы долго разговаривали. Я рассказал ему все. Мы говорили об искуплении, о том, что такое жизнь священника и каково это – вести ее год за годом, всю жизнь. Он потребовал, чтобы я до поступления в семинарию провел год мирской жизни в полном воздержании. Обычно на такое испытание отводилось пять лет, но он решил, что мое пьяное безумие продолжалось не так уж долго. Вероятно, сыграло свою роль и пожертвование дедушки Спэнглера, и постоянная мамина поддержка. Год я проработал волонтером в церкви Святого Франциска в Губбио. К моменту поступления в семинарию я не пил уже три года, но оставался под строгим надзором. Один глоток спиртного – и меня выгнали бы вон. Ройбен, я выдержал это, потому что очень хотел выдержать. И стал священником потому, что всеми силами стремился к этому.
– А как же вера? – спросил Ройбен, которому глубоко врезались в память слова Маргона о том, что Джим – священник, не верящий в Бога.
– О, вера – это самое главное, – еще тише и доверительнее ответил Джим. – Конечно, вера превыше всего – вера в то, что мы живем в Божьем мире и все мы дети Господа. Как же без веры? Я думаю, что если человек искренне, всем сердцем любит Бога, то любит и всех остальных. Тут просто не может быть никаких вариантов. И любишь их не потому, что надеешься, что это тебе зачтется перед Господом, а потому, что стараешься воспринимать и постигать их так же, как их воспринимает и постигает Бог. Любишь их потому, что они живые.
И снова у Ройбена не нашлось слов. Он лишь кивнул.
– Подумай об этом, – понизив голос до шепота, сказал Джим. – Смотри на каждого и думай: это Божье создание; Бог наделил его душой! – Он откинулся в кресле и тяжело вздохнул. – Я стараюсь. Спотыкаюсь. Поднимаюсь. И продолжаю стараться.
– Аминь, – благоговейным шепотом отозвался Ройбен.
– Я хотел работать с наркоманами, с пьяницами – в общем, с теми людьми, слабости которых мне понятны. И, самое главное, я хотел делать что-то полезное и был уверен в том, что у священника есть такая возможность. Что я могу хоть как-то изменить жизнь этих людей. Возможно, мне удалось бы, думал я, даже спасти чью-то жизнь, а может, и не одну – ты только подумай: спасти жизнь! – и искупить хоть малую долю вины за ту жизнь, которую загубил. Ты, конечно, можешь сказать, что меня спасли мама с папой, «Анонимные алкоголики» и «Двенадцать шагов»… Да, они подтолкнули меня к решению. Но я мог выбрать разные пути. И одним из них была вера. Из всего этого кошмара я вынес веру. И нечто вроде безумной благодарности за то, что я не должен становиться врачом! Не могу даже передать, до какой степени я не хотел становиться врачом! В медицине и без меня более чем достаточно бессердечных самовлюбленных подонков. Хвала Господу, меня эта участь миновала.
– Не скажу, что понял тебя до конца, – признался Ройбен. – Впрочем, я никогда не имел особой веры в Бога.
– Я знаю, – ответил Джим, снова уставившись на язычки газового пламени. – Знаю еще с твоих детских лет. Ну, а я всегда веровал в Бога. О Боге говорит мне мироздание. Я вижу Бога в небе и в опавших листьях. И для меня все это обстояло именно так.
– Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду, – негромко сказал Ройбен. Ему очень хотелось, чтобы Джим продолжил свои рассуждения.
– Я вижу Бога во множестве проявлений доброты людей друг к другу. Вижу Бога в глазах пропащих алкоголиков, с которыми имею дело… – Джим вдруг осекся и мотнул головой. – Вера ведь не осознанное решение, правда? Это что-то такое, что, как ты считаешь, у тебя есть или у тебя нет.
– Полагаю, что в этом ты прав.
– Потому-то я никогда не проповедую людям о грехе неверия, – сказал Джим. – И ты никогда не слышал, чтобы я называл неверующего грешником. По-моему, это совершенная бессмыслица.
Ройбен улыбнулся.
– Может быть, именно поэтому у людей иногда складывается ложное представление о тебе. Кто-то может счесть, что у тебя нет веры, хотя на самом деле она у тебя есть.
– Да такое случается довольно часто, – с кроткой улыбкой сказал Джим. – Но это не важно. Веровать можно очень и очень по-разному, согласен?
Довольно долго они сидели в молчании. Слишком уж много вопросов к брату было у Ройбена.
– Ты после этого слышал что-нибудь о Лоррейн? – спросил он в конце концов.
– Да. Через год после выхода из Центра Бетти Форд я написал ей покаянное письмо. И не одно. Но все письма, отправленные по тому адресу, который она оставила в Беркли, возвращались ко мне. Тогда я попросил Саймона Оливера выяснить, живет ли она в Челтнеме и по этому ли адресу. У меня не могло быть никаких претензий к ней из-за того, что она возвращает мои письма. Я послал ей еще одно письмо, постаравшись написать его как можно искреннее. Писал о том, что глубоко скорблю о случившемся, что считаю себя виновным в убийстве, ибо то, что я сделал с ее ребенком, иначе не назовешь, что я очень боюсь, что нанес непоправимый вред ее здоровью и что она больше не сможет иметь детей. На это письмо я получил короткий, но, пожалуй, теплый ответ: с ней все хорошо, здоровье в порядке, не стоит беспокоиться. Ничего страшного ты мне не сделал, живи спокойно.
– Позднее, перед поступлением в семинарию, я еще раз написал ей – спросил, как у нее с деньгами, и сообщил, что собираюсь стать священником. Написал, что за минувшее время муки совести сделались только сильнее. Написал, как «Двенадцать шагов» и вера изменили мою жизнь. Чересчур подробно описал свои планы, мечты и вообще расхвастался. Сейчас я понимаю, что это было самолюбованием. Но в то же время письмо было покаянным. И она написала мне невероятный ответ. Просто немыслимый.
– То есть?
– Ты не поверишь, но она написала, что я в первый и последний раз за много лет подарил ей настоящее счастье. А дальше – о том, насколько несчастна она была до того, как я вошел в ее жизнь, что к тому дню, когда профессор Мейтленд ввел меня в свой дом, она уже утратила всякую надежду. И о том, что благодаря знакомству со мной ее жизнь целиком и полностью изменилась к лучшему. И что мне вовсе не стоило тревожиться из-за того, что я как-то повредил ее здоровью. Она написала, что уверена: из меня получится прекрасный священник. Что отыскать такое по-настоящему важное место в мире – дивно. Хорошо помню, что она употребила именно это слово – «дивно». А у нее и ее профессора все замечательно, писала она. И желала мне всего самого лучшего.
– Это, полагаю, должно было произвести впечатление на архиепископа, – сказал Ройбен.
– И, по правде говоря, произвело.
Джим коротко, невесело рассмеялся.
– Вот такой она была – Лоррейн. Всегда добра, всегда деликатна, всегда великодушна. Лоррейн была чудесной… – Он на несколько секунд прикрыл глаза, а потом продолжил: – Года два назад – не помню точную дату – мне на глаза попалась краткая заметка в «Нью-Йорк таймс» о смерти профессора. Надеюсь, Лоррейн вышла замуж еще раз. Я молюсь за это.
– По-моему, ты сделал все, что было в твоих силах, – сказал Ройбен.
– Она и этот несчастный младенец не выходят у меня из головы. Я очень часто думаю о том, что мог бы сделать для него. Хочу или не хочу, а думаю. Иногда я просто не в состоянии находиться рядом с детьми. И не желаю бывать там, где с ними предстоит встретиться. Я постоянно благодарю Всевышнего за то, что я служу в храме Святого Франциска в трущобах Тендерлойна и мне не приходится видеть на своих службах семьи с детьми. Но мысли о том, что должен был получить от меня этот младенец, не оставляют меня почти никогда.
Ройбен кивнул.
– Но своего маленького племянника, которому предстоит появиться на свет, ты будешь любить.
– О, несомненно, – сказал Джим, – всей душой. Да! Прости… Не надо было мне говорить всего этого о детях. Я просто…
– Поверь, я все понимаю, – перебил его Ройбен. – Это мне, пожалуй, следовало выразиться по-другому.
Джим снова уставился в огонь и долго молчал, как будто не слышал слов брата.
– Но, как бы там ни было, Лоррейн и ее неродившийся младенец будут со мною всю жизнь, – сказал он. – И никогда я не перестану думать о том, как могла бы сложиться его жизнь. Очень сомневаюсь, что когда-нибудь это прекратится. Ну что ж, я это заслужил.
Ройбен промолчал. Он не был уверен в том, что Джим во всем прав. Жизнь Джима сложилась под действием его вины, терзаний его совести, его боли. У него крутилось в мозгу множество вопросов, но он не знал, как их следует задать. Он чувствовал, что Джим стал ему ближе, намного ближе, чем раньше, но не знал, как это выразить. Он также знал из собственного опыта, что в мире, где обитает он, ему ничего не стоит лишить жизни человеческое существо, и никаких укоров совести он при этом не испытывает. Вообще никаких неприятных эмоций.
– А в последние несколько лет, – продолжал Джим, – мне случалось видеть Лоррейн. По крайней мере я так думаю. Я видел Лоррейн в церкви. Это всегда происходило мельком и только во время мессы, когда я никак не могу покинуть алтарь. Я видел ее в глубине церкви, и, конечно, когда дело доходило до причастия, ее уже не было.
– А ты не думаешь, что это могло тебе мерещиться?
– Я подумал бы так, если бы не шляпы.
– Шляпы?
– Лоррейн очень нравилось носить шляпы. По большей части в классических, старомодных стилях. Не знаю, в обычаях ли это британцев, но Лоррейн всегда была очень стильной дамой и определенно обожала шляпы. На всякие университетские торжества, если они происходили днем, она надевала шляпы с широкими полями, обычно украшенные цветами. А по вечерам – черные шляпки для коктейлей, знаешь, такие, с вуалетками, какие носили несколько десятков лет назад. Хотя ты можешь и не знать. В общем, у нее была целая коллекция старомодной одежды и шляпок.
– И та женщина, которую ты видел в церкви, носила шляпы?
– Всегда, причем именно такие, какие должна была бы надеть Лоррейн Мейтленд. Или, допустим, Бетт Дэвис или Барбара Стэнвик. И, конечно, ее волосы – длинные белокурые прямые волосы – овал лица, форма головы и плеч. Ты же узнаешь меня издалека. И я тебя узнаю. Так что я уверен: это Лоррейн. Возможно, она теперь живет где-нибудь здесь. А может быть, все это лишь игра моего воображения.
Он немного помолчал, глядя на язычки газового пламени в камине, и продолжил:
– Я больше не влюблен в Лоррейн. Полагаю, когда-то был влюблен – спьяну ли или по-настоящему… Но теперь – нет. И, конечно, у меня нет никакого права выслеживать ее, если она живет здесь, нет никакого права вмешиваться в ее жизнь, возвращать ее к ужасным воспоминаниям. Но чисто для себя мне хотелось бы убедиться в том, что она счастлива, что она снова вышла замуж и что, может быть, у нее и дети есть. Вот узнать бы это… Знаешь, как ей нужен был этот ребенок! Гораздо больше, чем я.
– Знать бы, что сказать тебе на это… – задумчиво проговорил Ройбен. – Ты рассказал, через какие ужасы тебе пришлось пройти, и у меня сердце разрывается. Уверяю тебя, если Селесте вдруг приспичит в полночь полакомиться ананасом, я разыщу его, чего бы это мне ни стоило.
Джим рассмеялся.
– Я думаю, с ней все будет нормально, если ты хотя бы не будешь отбиваться от ее нападок. Пусть себе верит в любую дрянь, которую сможет придумать.
– Ты прав.
– Для того чтобы отказаться от ребенка, Селесте потребовалось собраться со всей своей решимостью. Так что пускай срывает зло на тебе.
– Я кое-что придумал, – сказал Ройбен, вскинув руки.
Джим снова уставился на голубые и оранжевые язычки огня в камине.
– Когда примерно ты в последний раз видел Лоррейн?
– Не так давно, – ответил Джим. – Где-то с полгода тому назад. Но я собираюсь как-нибудь встретиться с нею за пределами церкви. Но это случится, лишь когда она сама решит, что время пришло. И если она скажет мне, что после того, что я сделал с нею, она не может иметь детей… что ж, я заслужил такое услышать.
– Джим, если она так сильно пострадала, то что могло бы помешать ей сделать это по собственной инициативе? Она ведь и теперь, если захочет, может привлечь тебя к ответственности, так ведь?
– Да, – кивнул Джим и посмотрел на Ройбена. – Вне всяких сомнений. Своему церковному начальству я рассказал обо всем, я тебе говорил. Но и они были со мною откровенны. Им известно, что все это я натворил в пьяном помешательстве, будучи запойным алкоголиком, поэтому преднамеренным убийством они мое преступление не считают. Но убийца не может быть священником. Поэтому любой намек на скандал бесповоротно погубит меня. Одно письмо архиепископу, один намек на огласку – и все. Лоррейн, бесспорно, в состоянии погубить меня, и тогда великая единоличная миссия Джима в Сан-Франциско накроется медным тазом.
– Наверняка все это ей известно, – сказал Ройбен. – Может быть, она просто хочет поговорить с тобой, но никак не может набраться решимости.
Джим задумался.
– Возможно и такое, – сказал он в конце концов.
– Или же тебя настолько загрызла совесть, что ты принимаешь за Лоррейн любую красивую женщину в шляпе.
Джим улыбнулся и кивнул.
– И такое тоже возможно. Если это Лоррейн, она может пытаться защитить меня от правды о том, что я с нею сделал. Это чувствовалось в тоне ее писем. Она чудесная, чудесная… Самый добрый человек, какого я только встречал. Я могу только пытаться представить, что с нею было, когда в тот день она выбралась из моего дома. Как она смогла это выдержать? Прийти домой избитой, с кровотечением, утратив ребенка… Ей ведь наверняка пришлось рассказать Мейтленду о том, что случилось. Неудивительно, что он сразу же увез ее обратно в Англию. Инсульт… Не верю я в то, что с его матерью случился инсульт. О, как же я обманул его надежды! Он ввел меня в дом, чтобы порадовать жену, а я избил ее чуть ли не до смерти.
Ройбен молчал, не зная, что сказать.
– А теперь выслушай второй урок, – сказал Джим. – Я не святой и никогда святым не был. Во мне полно дряни – и раньше, и сейчас, – о которой ты не имеешь ни малейшего понятия. В церкви я вожусь с отбросами общества, потому что сам такой и способен понимать их самих и их поступки. Так что не думай, что ты должен защищать меня от того, что происходит с тобой теперь. Ты всегда можешь прийти ко мне и рассказать о том, что с тобою было! И я выдержу это, Ройбен. Уверяю тебя.
Ройбену вдруг показалось, что он разглядывает Джима через непреодолимую пропасть.
– Но с этим ты мало что можешь сделать, – сказал он. – Я не собираюсь бежать от того, что я собой теперь представляю.
– Но ты думал об этом? – спросил Джим.
– Нет. И не хочу думать.
– А о том, чтобы вернуть себя в прежнее состояние?
– Нет.
– Может быть, ты спрашивал своих августейших менторов о том, можно ли это сделать?
– Нет, – сознался Ройбен. – Но они и сами сказали бы нам, мне и Стюарту, если бы такое было возможно.
– Ты в этом уверен?
– Джим, это… это невозможно. Тут даже говорить не о чем. Ты не представляешь себе могущества Хризмы. Человека-волка ты видел своими глазами, а вот как происходит превращение – ни разу. Это не то, от чего я мог бы отказаться. О, нет.
Отказаться от вечной жизни? Отказаться от неуязвимости для болезней, для возраста, для?..
– Но прошу тебя, – добавил Ройбен, – прошу тебя не сомневаться в том, что я делаю все, что в моих силах, для того, чтобы использовать Волчий дар наилучшим образом.
– Волчий дар… – с полуулыбкой повторил Джим. – Какое изящное словечко. – Он сказал это без иронии. Можно было подумать, что он на мгновение погрузился в дремоту, его взгляд проплыл по полутемной комнате и остановился вроде бы (Ройбен не мог бы сказать этого наверняка) на стекле, по которому струилась дождевая вода.
– И не забывай еще об одном, Джим, – сказал Ройбен. – Феликс и Маргон стараются изо всех сил, чтобы обучить меня и Стюарта. Поверь, мы вовсе не беззаконное племя. У нас есть свои собственные законы, правила и собственная совесть! Не забывай также, что мы способны чувствовать зло. Улавливать его запах. А также запах невинных и страдающих. И если мне когда-нибудь удастся достичь хотя бы азов нашей сущности, наших сил, наших возможностей, это случится благодаря другим, благодаря таким, как Маргон и Феликс. Мир помогать мне в этом не будет. Просто не сможет. Ты же это знаешь. И ты не сможешь. Это невозможно.
Джим задумался – надолго задумался – и в конце концов кивнул.
– Понимаю, почему ты можешь так ощущать все это, – пробормотал он, а потом, кажется, погрузился в свои мысли, добавив, правда: – Видит Бог, от меня пока что не было никакой помощи.
– Ты сам отлично знаешь, что это не так. Но знаешь также, как я живу в Нидек-Пойнте.
– О, да, это что-то! Просто потрясающе. Я никогда и представить себе не мог ничего такого: этот дом, и в нем эти твои друзья… Тебя окружает, можно сказать, аристократия царства чудовищ, верно? Что-то вроде королевского двора. И все вы – принцы крови. И как же нормальной жизни соперничать с этим?
– Джим, помнишь кинофильм «Могильный камень»? Помнишь, что Док Холидей перед смертью сказал Уайту Эрпу? Мы же вместе смотрели этот фильм. Док сказал: «Уайт, никакой «нормальной» жизни не бывает. Есть просто жизнь».
Джим чуть слышно засмеялся. Потом на мгновение прикрыл глаза и снова уставился в огонь.
– Джим, кем бы я ни был, я жив. Целиком и полностью. Я – часть жизни.
Джим посмотрел на него и снова улыбнулся своей кроткой милой улыбкой.
Ройбен, не торопясь, рассказал ему о своей встрече с Сюзи Блейкли. Он не хвастался, ничего не приукрашивал. Полностью опустив историю с призраком Марчент, он поведал, как вышел поохотиться, нарушив высочайшую волю Феликса и Маргона, как спас Сюзи и отвел ее в маленькую церквушку пастора Джордж. Сейчас Сюзи дома, у своих родителей.
– Вот такими вещами, Джим, мы и занимаемся, – закончил он. – Вот кто такие морфенкиндеры. Такова наша жизнь.
– Я знаю, – ответил Джим. – Это я понял. И понял уже давно. Об этой девочке я читал. Неужели ты думаешь, что я сожалею о том, что ты спас ей жизнь? Черт возьми, ты же спас множество похищенных детей, целый автобус. Все это, Ройбен, мне известно. Ты, может быть, забыл, где я работаю и где живу? Я не из тех священников, которые в благополучных пригородах исповедуют благополучные семейные пары и дают им советы по части правил хорошего тона. Я знаю, что такое зло. И узнаю его при встрече. И тоже способен улавливать его запах, правда, по-своему. А также запах невинности, беспомощности и отчаянной надежды. Но я знаю также, что следует выступать против зла, не пытаясь изображать из себя Бога! – Он умолк, задумался, слегка нахмурившись, и добавил: – Я хотел бы любить, как любит Бог, но забирать жизни, как это делает Бог, у меня нет никакого права. Это право есть лишь у Него одного.
– Послушай, я же еще когда в первый раз пришел к тебе исповедаться, предложил тебе звонить мне, если ты сочтешь нужным поговорить об этом. Так что в любое время…
– Ты, что же, думаешь, что мне это очень нужно? Я думаю о тебе, о том, что ты уходишь все дальше и дальше от обычной жизни. А теперь еще намерен и ребенка своего забрать в Нидек-Пойнт. Ройбен, даже чудесное обретение этого младенца не возвращает тебя к нам. Не исключено, что это и невозможно.
– Джим, я ведь там живу. И, что самое главное, это единственный ребенок-человек, который может быть у меня.
Джим растерянно заморгал.
– Что это значит?
Ройбен объяснил. Теперь он может зачать ребенка только с другим морфенкиндером, и все его дети тоже будут морфенкиндерами. На иное рассчитывать не приходится.
– Значит, Лаура не сможет забеременеть от тебя?
– Ну, довольно скоро это станет возможно. Она становится одной из нас. Послушай, Джим, мне очень жаль, что я вовлек тебя во все это, потому что ты ничем не можешь мне помочь, кроме как хранить мои тайны и оставаться моим братом.
– Лаура приняла такое решение? По собственной воле?
– Конечно. А как же еще? Джим, посуди сам: что нам дает Хризма? Мы не стареем. Нам не страшны ни болезни, ни умственная деградация. Нас можно убить, что да, то да, но большая часть даже смертельных для человека ранений на нас совсем не действует. Если не произойдет какой-нибудь совсем уж несчастный случай, любой из нас сможет жить вечно. Попробуй догадаться о возрасте Маргона, Сергея или кого-нибудь еще из старших. Ты же понимаешь, что я имею в виду? Ты знаком с Феликсом. И с другими разговаривал часами. Неужели ты считаешь, что Лаура могла отказаться от вечной жизни? У кого найдутся силы на такое?
Молчание. Конечно, напрашивался и следующий вопрос: согласится Джим или откажется, если Дар предложат ему, но так далеко Ройбен не решался заходить.
А его брат, кажется, совсем растерялся и пал духом.
– Знаешь, я хочу немного пожить рядом с моим малышом, – сказал, немного подождав, Ройбен. – Ну, несколько лет. А потом он, наверно, пойдет в школу в Сан-Франциско и будет жить с бабушкой и дедушкой, а может быть, будет учиться где-то в Англии или Швейцарии. Мы с тобой никогда не хотели такого, но если бы захотели, то могли бы и поехать туда. И у моего малыша будет такая возможность. Он не будет знать, кто я такой. Родители всегда стараются защищать своих детей от… от множества самых разных вещей.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – пробормотал Джим. – Еще бы мне не понимать! Я представляю себе моего сына… ему было бы сейчас… сколько?.. Уже двенадцать лет… не знаю…
Джим выглядел усталым, но не побежденным. Его черный костюм и пасторский воротничок, как всегда, походили на доспехи или что-то в таком роде. Ройбен попытался представить себя в положении Джима, но у него ничего не вышло. А рассказ о Лоррейн и ее нерожденном младенце лишь заставил его еще сильнее переживать за Джима.
Как же сильно отличалась нынешняя ночь от той, когда Ройбен в своей волчьей ипостаси, в душевной боли и растерянности, отчаянно нуждаясь в помощи Джима, вошел в исповедальню церкви Святого Франциска. Сейчас он хотел только одного: оградить Джима от всего этого – и не знал как. Ему хотелось рассказать брату о призраке Марчент, но и этого он не мог сделать. Он не мог позволить себе усугубить то бремя, которое уже взвалил на плечи Джима.
Джим поднялся, чтобы уйти. Ройбен не стал останавливать его. Но когда Джим подошел к нему и поцеловал его в лоб, он опешил. Джим же негромко пробормотал что-то о любви и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.
Ройбен долго сидел неподвижно. На глаза наворачивались слезы, хотелось расплакаться. Ужасно хотелось оказаться в Нидек-Пойнте. И все время лезли в голову непрошеные тревоги. Что, если Селеста все-таки надумает сделать аборт? И как, черт возьми, Фил будет жить здесь, под одной крышей с Селестой, с Селестой, которая презирает его, и не только не скрывает своего отношения, но и во всеуслышание говорит о нем? Проклятье, ведь это же отцовский дом, верно? Ройбен должен оказывать отцу всяческую поддержку. Звонить ему, навещать его, проводить с ним время. Скорее бы закончили работу в доме для гостей! Как только дом будет готов, он позвонит отцу и уговорит его приехать и жить там сколько захочет. Нужно суметь показать Филу, как сильно он его любит и всегда любил.
В конце концов, окончательно измученный путаницей проблем и вопросов, кишевших в мозгу, он лег и уснул, и лишь тогда к нему вернулись задвинутые до поры в дальний угол сознания образы Нидек-Пойнта, лишь тогда он услышал спокойный умиротворяющий голос Феликса и понял, пребывая на грани между явью и сном, что его время в этом доме действительно закончилось и что перед ним прекрасное и ослепительно-яркое будущее. И, возможно, таким же окажется будущее и для Селесты. Возможно, она еще будет счастлива.
Бракосочетание должно было состояться в одиннадцать часов в кабинете судьи. Когда они подъехали туда, Лаура уже ждала в ротонде мэрии. Она поцеловала Селесту и сообщила, что та прекрасно выглядит. Селеста отреагировала благосклонно, сказала, что рада встрече, Ройбен же подумал, что все это выглядит очень живо и беззаботно, предсказуемо и забавно.
Они направились прямиком в кабинет судьи, и через пять минут процедура закончилась. По мнению Ройбена, она была унылой и даже мрачной, Селеста же полностью игнорировала его, как будто его там не было, и даже сакраментальное «Согласна» произнесла, обращаясь в пустоту. Джим стоял в углу помещения, скрестив руки на груди и глядя в пол.
Уже на пути к выходу, возле самой двери, Селеста вдруг объявила, что ей нужно кое-что сказать, и попросила всех отойти в сторону.
– Прошу прощения за то, что я наговорила вчера, – без всякого выражения, ровным сухим голосом произнесла она. – Ты был прав, Ройбен. Во всем случившемся твоей вины нет. Виновата – я. Я сожалею. Сожалею о том, что сказала вчера Филу. Наехала, незаслуженно обидела…
Ройбен улыбнулся, приветливо кивнул и точно так же, как вчера вечером, поцеловал ее в щеку.
Заметно растерявшаяся Лаура встревоженно уставилась на обоих, но Грейс и Фил были совершенно спокойны, как будто знали заранее о намерениях Селесты.
– Мы все отлично понимаем, – сказала Грейс. – Ты носишь ребенка, и нервы у тебя крайне напряжены. Неужели кто-то из нас может не понимать этого? И Ройбен тоже понимает.
– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе было легче, – сказал Ройбен. – Если захочешь, чтобы я был с тобой в родильной палате, я там буду.
– Ой, только не надо доходить до абсурда, – резко перебила его Селеста. – Да, я не считаю возможным избавиться от будущего ребенка только потому, что он причиняет мне неудобства. Но купить меня за деньги, чтобы я родила, не сможет никто. Если бы я хотела сделать аборт, то давно уже сделала бы его.
Джим быстро шагнул вперед и одной рукой обнял Селесту за плечи, а левой поймал ладонь Грейс.
– Я часто вспоминаю одно изречение святого Августина, – сказал он. – «Господь торжествует на обломках наших планов». И, возможно, именно это сейчас и происходит. Мы ошибаемся в расчетах, совершаем ошибки, но перед нами каким-то образом открываются новые двери, появляются новые возможности, о которых мы даже и не мечтали. Так давайте постараемся поверить, что каждый из нас сейчас стоит на этом пороге.
Селеста торопливо поцеловала Джима, обняла его обеими руками и уткнулась лицом ему в грудь.
– Мы будем с тобой на каждом шагу этого пути, дорогая, – добавил Джим. Он казался надежным и несокрушимым, как могучий дуб в лесу. – Все мы.
Великолепное представление и какая искренность! – подумал Ройбен. Он нисколько не сомневался в том, что Джим относится к Селесте, мягко говоря, без всякой симпатии. Но, если вспомнить вчерашний разговор, может быть, Джим просто любит ее – как пытается любить всех и каждого? Что я могу знать об этом? – спросил себя Ройбен.
Через минуту малочисленная группа распалась. Грейс и Фил увели Селесту, Джим направился в церковь Святого Франциска, а Ройбен пригласил Лауру на ленч.
Заговорили они лишь после того, как устроились за столиком полутемного итальянского ресторана. Ройбен кратко и сухо рассказал Лауре о вчерашних событиях и о том, как обидел Селесту.
– Зря я это сделал, – сказал он упавшим голосом. – Но мне было необходимо сказать хоть что-нибудь. Я ведь говорил тебе, что мне казалось, что ощущать чью-то ненависть бывает очень больно. Оказалось, что чувствовать глубокую неприязнь к себе – такую, какая исходила от нее, – еще больнее. Постоянную, всепроникающую неприязнь. Это как ожог. А ведь я всегда ощущал ее, когда бывал рядом с Селестой, от этого у меня на душе было холодно. Я понял это лишь теперь, когда сам начал испытывать к ней такое же чувство. Хотя, возможно, я и раньше воспринимал ее так, и, значит, я такой же лицемер, как и она.
На самом-то деле ему хотелось говорить о Марчент. Ему это было просто необходимо. Он всей душой стремился вернуться в мир Нидек-Пойнта, но сейчас застрял здесь, вдали от своей стихии, в своем прежнем мире, и всей душой рвался отсюда прочь.
– Ройбен, Селеста никогда не любила тебя, – сказала Лаура. – Она водилась с тобой по двум причинам – из-за твоих родных и твоих денег. Вот это она любила – и то и другое, – но сознаться в этом никак не могла.
Ройбен промолчал. Он просто-таки не мог поверить, что Селеста способна на такое.
– Я поняла это при первой же встрече с нею. Она чувствовала себя очень неуверенно и боялась сравнения с тобой – с твоей образованностью, с твоими поездками по миру, с твоим словарным запасом, с твоим светским лоском. Она яростно стремилась заполучить все это для себя, но ее постоянно грызла, терзала совесть. А проявлялись угрызения совести в сарказме, в постоянных придирках, которые она не прекратила даже и после того, как ваши отношения закончились. Она просто не могла позволить, чтобы все завершилось вот так, само собой. Она никогда не любила тебя. А теперь – ты же сам видишь – она беременна, в ярости из-за этого, но тем не менее живет в прекрасном доме твоих родителей, взяла за ребенка деньги – полагаю, что чертову кучу денег, – и сама же стыдится этого – так стыдится, что самое себя еле терпит.
Это очень походило на правду. Точнее говоря, внезапно стало ясно, что это и есть правда. Словно пролившийся откуда-то свет выявил какие-то невидимые прежде детали и дал ему возможность впервые разглядеть в целом ту часть своего недавнего прошлого, в которой присутствовала Селеста.
– Для нее, вероятно, это настоящий кошмар, – продолжила Лаура. – Ройбен, деньги сводят людей с ума. Так устроена жизнь, и никуда от этого не деться. Лишают разума. У твоей семьи денег много. Но все твои родные ведут себя не так, как ожидают от них посторонние. Твоя мама всю жизнь работает, как одержимая, словно она из тех, кто с самого начала делал карьеру только собственными силами. Твой отец, поэт, идеалист, ходит в одежде, купленной двадцать лет назад, и Джим точно такой же, не от мира сего – человек, посвятивший себя служению другим и отдающий этому все свои силы. Твой отец постоянно то доводит до совершенства свои старые работы, то строчит что-то в записную книжку, будто ему уже следующим утром предстоит читать лекцию. Твоей матери редко удается выспаться как следует. Ты тоже пошел в эту породу – в любое время дня или ночи готов взяться за очередную или внеочередную – если Билли потребует – статью и сидишь за компьютером, пока не заснешь прямо над ним. Но у тебя всю жизнь были деньги, и ты не имеешь понятия о том, что значит жить без них.
– Ты права, – ответил Ройбен.
– Понимаешь ли, она ничего не планировала заранее. Она просто не понимала, что делает. А вот меня давно занимает: почему ты вообще слушал ее?
Этот вопрос занимал и его самого. Взять хотя бы Марчент – в ней было что-то схожее с ним, то же загадочное свойство, заставлявшее его прислушиваться к тем, кто порицал его, кто постоянно ставил ему палки в колеса. Конечно, его родные старательно занимались этим задолго до того, как в хор влилась Селеста. Возможно, они, сами того не сознавая, почувствовали в ней родственную душу и пригласили ее в свой хор. Возможно, отношение к нему послужило для Селесты входным билетом в их круг, хотя ни Селеста, ни он сам совершенно не понимали этого. Ну, а после того, как она подхватила старую песенку насчет Солнечного мальчика и Малыша… что ж, стало ясно, что она говорит на одном с ними языке. Может быть, и ему было с нею легко именно потому, что она говорила на этом самом знакомом и привычном языке.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?