Читать книгу "Пропавшие в Эдеме"

– О’кей. – Мор наконец приняла решение. – Поезжай прямо, потом, на перекрестке, налево. Через две-три минуты слева будет грунтовая дорога.

* * *

Только сейчас, постфактум, я понимаю, сколько всего подозрительного было на пути. Но в этом-то и проблема: все, что вызывает подозрение, ты поначалу словно не замечаешь.

Например, как нас встретила ее подруга детства – пока мы ехали, Мор рассказывала о ней и называла ее «мое спасение в школе», «единственная во всей параллели, кто понимал мой юмор» и «единственная, кроме меня, кто слушал Radiohead».

Когда мы добрались до глинобитного дома ее подруги, было уже темно. В домике только на окнах горело несколько свечей. Потом я понял, что во всем этом поселке не было ни электричества, ни телефона, ни вай-фая. По идеологическим причинам.

Мы постучали в деревянную дверь. Нам открыла молодая девушка, ровесница Мор. Она вытаращила глаза, как будто Мор воскресла из мертвых.

Мор широко улыбнулась ей, однако ответной улыбки не получила. Они обнялись на пороге, но было видно, что подруга хочет как можно быстрее высвободиться из объятий.

– О Офелия, – произнесла Мор, все еще держа ее за талию, – были ль вы здоровы это время?[28]28
  На самом деле в пьесе У. Шекспира с этим вопросом Офелия обращается к Гамлету (перевод Б. Пастернака).


[Закрыть]

Из кухни прибежал эффектный мужчина в широких белых штанах, с маленькой девочкой на руках.

– Дорогая, почему бы гостям не зайти? Мы как раз садимся ужинать.

– А ты разве не сидишь сейчас шиву? То есть я… соболезную… я собиралась приехать завтра, – сказала Офелия и сделала шаг назад.

– Мне нужно было немного проветриться, – ответила Мор и вошла в дом. – Ты ведь помнишь родных Ронена, с ними тяжело.

Это Омри, – наконец представила она меня. – Он был с нами в Боливии. А это Гили, моя лучшая подруга с тех пор, как… мы играли Офелию и Гамлета в спектакле нашего местного молодежного театра. А это… ее муж. Прости, как тебя зовут?

– Ошер, – ответил молодой человек и жестом пригласил нас в гостиную – низкий стол, вокруг разбросаны подушки.

* * *

Мы поужинали. Разная здоровая еда. Зеленый салат. Хумус, в котором чувствуются горошины нута. Свекла. Рисовые хлебцы. Еда, которую Орна любила, а я терпеть не мог.

Мор все время хвалила ужин и задавала тысячи вопросов, а потом внимательно слушала. Вся обращалась в слух.

Ошер охотно рассказывал: они сами построили дом. Рожали сами, без врачей. Жизнь без потребления. Тогда как всякие концерны уничтожают отдельных людей.

Мор кивала с пониманием и рассказывала, что, когда она работала на «телефоне доверия», ей как-то позвонил мужчина, которого уволили с завода «При Галиль»[29]29
  «При Галиль» – завод по производству фруктовых и овощных консервов примерно в 35 километрах от Маалот-Таршиха, недалеко от Цфата.


[Закрыть], и он не знал, как сообщить об этом жене. Каждое утро он уходил из дома, якобы на работу, с рюкзаком, и торчал в лесу Бирия[30]30
  Лес в Галилее, недалеко от Цфата.


[Закрыть] до вечера.

Она говорила – а я смотрел на нее. Она умела рассказывать. Выдерживать паузы. Жестикулировать. Но за всем, что она говорила, слышался какой-то минорный аккорд. Я подумал: ну а ты чего хотел? Муж погиб на ее глазах несколько дней назад. И еще я подумал: вот этот жест, когда она перебрасывает свои кудри то на одну сторону, то на другую, ей очень идет. И еще: она отлично поладит с Лиори. Лиори будет ее обожать. А потом: ну какое там поладит с Лиори, расслабься.

Во время ужина я почти не разговаривал. Гили тоже. Она все время смотрела на Мор – и было непонятно, что это за взгляд: полный ненависти или любви?

Позже, ночью, я узнал, в чем было дело.

* * *

Ошер принес нам матрасы и постельное белье, устроил нас в гостиной. Мор тут же заснула. Я ни разу еще не видел ее лицо неподвижным. Все время была какая-то мимика: вот она слушает, вот она соблазняет, вот размышляет, вот стремится к своей цели… Представить, как она играет всякие драмы на сцене местного молодежного театра, было нетрудно.

Но теперь она спала. На щеке – непослушный локон. Я заправил его ей за ухо. В голове у меня снова заиграла песня «Церкви Разума»: «Ты красивей всего, когда пьяна, не отличаешь добра от зла». Я прижался к ней. Принято говорить: я ощутил тепло ее тела. Но я вдруг ощутил холод ее тела. И вспомнил, что там, на камне, она сказала, что чувствует холод внутри. Я подумал: у нее умер муж. Что она делает тут со мной, вместо того чтобы сидеть шиву? И тут же: а почему это справлять траур нужно обязательно дома? Можно же делать это гуляя. Или путешествуя. Я продел свои руки у нее под мышками и прижал к себе. Но заснуть в таком положении не смог, так что взял телефон и стал делать то, что всегда помогает мне успокоиться, – читать старые сообщения, которые Лиори отправляла мне с Орниного телефона. Много смайликов-сердечек. Мало слов.

И вдруг услышал голос Гили.

Поначалу я уловил только интонацию. Что-то в ней было такое, что заставило меня придвинуться к стене и прислушаться.

Оказалось, что через глинобитные стены хорошо слышно.

– Тебе не кажется, что тут что-то не то? – говорила Гили. – Да, это о ней я тебе рассказывала… Как это она появляется тут с мужчиной, когда… Да, это в ее стиле… Она как уличная кошка… Сперва – руководитель театральной студии… А потом я… А потом она увидела, как Ронен играет на скрипке на фестивале в Акко… Ну, ее муж, который погиб в Боливии… И с тех пор она… Она вообще меня не замечала… А теперь вдруг я «лучшая подруга»… Слушай, тут точно что-то… Что-то не то: муж у нее погиб, а она даже не… Только не говори, что она и тебя очаровала… Да не подлизывайся… Может быть… И что? Все равно концы с концами не сходятся… И вдобавок с мужчиной… Ну и?.. Пожалеть? Чего жалеть-то?.. Ни в коем случае… Завтра утром пусть убирается отсюда.

* * *

Обычно я не запоминаю сны. И в том сне, который приснился мне в глинобитном домике, явно было несколько частей. В той части, которую я запомнил, Лиори заблудилась в лесу, похожем на лес рядом с поселком, где я вырос. Она кричала мне: папа! папа! А я ехал на моноколесе, так ловко, как будто делал это многие годы, и пытался по голосу определить, где, черт возьми, моя девочка, лес окутывал густой туман, а вдалеке моя мама, точнее, голос моей мамы раз за разом предупреждал, причем по-итальянски: «Si raccoglie quello che si semina»[31]31
  Что посеешь, то и пожнешь (ит.).


[Закрыть]. Я волновался за Лиори во сне. Очень. Но в какой-то момент голос мамы затих, и меня стал окружать влажный туман. Он нежно меня гладил. Было трудно не поддаться его ласкам. Точнее, ласкам Мор. То есть, когда я проснулся, Мор действительно ласкала меня: засунув руку под футболку, она гладила меня по спине с бесконечной нежностью, как будто знала, что там хранятся самые неприятные для меня воспоминания, и пыталась прогнать их своими ласками, и только через несколько минут – долгих, тягучих – она задрала футболку. Тоже медленно. И перевернула меня на спину. И поцеловала в грудь. И ниже. И еще ниже.

Орна делала мне минет только в мои дни рождения и в годовщины нашей свадьбы. И только если я сам об этом просил. Всякий раз за несколько мгновений до того, как кончить, я должен был обязательно подвинуть ее голову. Чтобы ни в коем разе.

Голову Мор я тоже попытался подвинуть.

– Сейчас кончу, – прошептал я и приподнял одеяло, но она не стала отворачиваться.

И вот, в тридцать девять лет, в поселке, которого даже нет в гугл-картах, когда за жалюзи проникли первые лучи восходящего солнца, я впервые испытал это невероятное наслаждение. Граничащее с болью.

И открыв глаза, сказал: спасибо.

Приподняв одеяло, спросил:

– А ты? Хочешь…

Она передвинулась повыше, так что ее кудри выглянули из-под одеяла, вытянулась рядом со мной во весь рост и сказала:

– Не здесь.

Помолчав, повернулась ко мне, посмотрела в глаза и сказала: «Инта омри»[32]32
  «Ты жив» (араб.) – слова из песни египетской певицы Ум Культум.


[Закрыть]. И протянула палец, чтобы погладить уголки моего рта, растянувшегося в улыбке. Спросила:

– Почему ты так добр ко мне?

И я ответил как есть:

– Потому что ты мне очень нравишься, Мор.

Она вздохнула – в этом вздохе была примесь печали – и положила голову мне на грудь. Несколько минут мы тихо дышали, не говоря ни слова, и я был так благодарен, так умиротворен, что рассказал ей о разговоре, который слышал через стенку, как о забавном анекдоте.

Ее это не слишком позабавило.

– Вставай. – Она резким движением поднялась с матраса и решительно заявила: – Едем.

– Но…

– Она еще, чего доброго, позвонит братьям Ронена.

– Можешь объяснить, почему ты так…

– Все вопросы потом, Омри.

* * *

Машина не заводилась.

Я начал было объяснять Мор, что, с тех пор как развелся, не успел доехать до автосервиса, починить… Но посреди рассказа она вышла из машины, открыла капот. Нагнулась над ним.

И махнула мне: мол, заведи еще раз.

А потом вернулась в машину, села на свое место, пристегнулась и сказала: едем.

– У меня мама работала секретаршей в автосервисе, – ответила она на вопрос, который я так и не задал. – Я проводила у нее все каникулы.

* * *

– А теперь объясни наконец, что происходит, – потребовал я, когда мы снова выехали на асфальтированную дорогу. На приборной доске загорелась сигнальная лампочка: бензина почти не осталось.

– Сначала кофе.

– Какой еще кофе?

– Мне было некогда даже почистить зубы после… после тебя, – сказала она и посмотрела на меня взглядом соучастника в злодеянии. – Кроме того, нужно решить, куда мы едем.

Я вспомнил: когда Орна сказала мне – возмутительным тоном, в котором не чувствовалось ни капли вины: «А чего именно ты ожидал, Омри?» – я разбил ей ноутбук и поехал к маме, и, хотя я явился посреди ночи, она не стала меня ни о чем спрашивать, разложила диван, натянула на него простыню…

Я спросил Мор:

– А твоя семья – отсюда?

– Да, – ответила она горько, – но к ним – не вариант.

– Можно спросить поче…

– Если коротко – они не хотят со мной общаться.

– Почему?

– Долгая история, – сказала она. И, подумав немного, добавила: – Знаешь, как бывает, когда какой-нибудь сотрудник обнаруживает в своей организации растрату – и в конце концов увольняют именно его?

– Да.

– Ну вот, типа такого.

– То есть…

– Забей, у меня сейчас нет сил вспоминать подробности.

Я повернулся к ней вполоборота.

Она поднесла ко рту кулак, прикусила один палец, и вдруг я представил, каким она была ребенком. Вот буквально увидел картинку. Кудрявая такая. С дерзким взглядом. Держит леденец на палочке.

– Если когда-нибудь у тебя появятся на это силы, мне будет очень интересно.

– Спасибо, – ответила она и подарила мне простой и теплый взгляд.

– Тогда как насчет поехать ко мне домой? – предложил я. Не задумываясь.

– Не уверена, что это хорошая мысль, – сказала она. – Твоя дочка не там?

– Она приедет только в выходные. Сейчас она у мамы.

– Вау.

– Но на всякий случай скажу, – предупредил я, – перед ее приездом я, конечно, навожу порядок, чтобы ей было приятно, но сейчас у меня там… то еще quilombo. Я не успел собрать мебель из «Икеи». Точнее, не смог заставить себя это сделать. И мойка полна немытой посуды. Ну, квартира холостяка. Но если это тебя не напрягает…

– Нисколько не напрягает, – ответила она. Но тон ее давал понять, что она все еще в раздумьях.

* * *

– Лучше я подожду в машине, – сказала Мор, когда мы остановились у магазинчика на заправке.

Спрашивать почему я не стал, вместо этого спросил: «Сколько сахара?», и только когда кофе был готов и я уже протягивал деньги кассиру, меня осенило: я же оставил ключи в машине!

Боковым зрением я увидел: она перебрасывает ногу, потом вторую – и пересаживается на водительское сиденье.

Я схватил кофе с прилавка и побежал.

На бегу кофе расплескался и забрызгал футболку, я выругался. Бежал дальше и ругался. И успел-таки открыть дверь и влезть на пассажирское сиденье, пока она не завела машину.

– Это как понимать? – спросил я. Так сдержанно, как только мог.

И подумал про себя: уличная кошка.

Она долго молчала, уставившись на свои кеды.

Ее кофе все еще был у меня в руках. И я оставил его себе. Нарочно.

С трудом подавил желание ударить ее по лицу. И сказать, чтобы выметалась из машины.

Наконец она подняла глаза:

– Извини, Омри. Прости меня. Это было не к месту.

От изумления слова застряли у меня в горле.

Орна за все время ни разу не попросила у меня прощения. «Я не сильна в этом», – заявила она мне, когда мы начали встречаться. И с тех пор извинения в наших отношениях были моей зоной ответственности. И вот оказывается, что может быть иначе.

Я кивнул. Постарался выглядеть как можно строже и не выдать, что это «извини» спустило все мои паруса гнева.

– Ты очень помог мне, – продолжила Мор, – но я правда думаю, что теперь мне лучше одной.

– Тебе так кажется? – Я опустил кофе на подставку и скрестил руки на груди.

– Ты даже не подозреваешь, чем тебе это грозит, Омри.

– А если я этого хочу?

– Зачем тебе…

– С тех пор как я развелся, я выпал из ритма, Мор. Днем я на автопилоте. А ночью я иду в забегаловку рядом с домом смотреть футбол с румынскими работягами. Не могу оставаться дома. Звук телевизора в гостиной, где нет жены и дочки… слишком гулкий.

– Понимаю.

– Ничего ты на самом деле не понимаешь. Ты не понимаешь, каково это – когда тебе звонят из дочкиной школы и говорят, что она плачет с самого утра, а ты спрашиваешь: почему? И в трубке повисает тишина, потому что обоим собеседникам ясно почему. И ты понятия не имеешь, Мор, каково это – дважды в день слышать, как дочка тебя спрашивает: «Ты точно умрешь раньше меня, папа?» – и осознавать, что из-за тебя она теперь всю жизнь будет опасаться, что ее бросят. И ты понятия не имеешь, каково это – вставать утром, идти в ее комнату, чтобы разбудить – поцеловать, потрепать по спинке, – и видеть, что ее там нет, потому что по этому гребаному соглашению сегодня она не у тебя.

– Да, это и правда звучит…

– И у меня нет сил ни на что. Из музыкалки меня выперли, потому что я сорвался на ученика, который ответил по телефону во время репетиции ансамбля, и бросил в него барабанную палочку. На мастер-классы, которые я сам разработал, мне пофиг. Я заставляю себя ездить на них и в студии звукозаписи, только чтобы было чем заплатить за квартиру. Всего два раза за полгода мне чего-то хотелось, Мор, и я чувствовал, что мое сердце бьется, – это когда ты пришла ко мне в номер и когда я увидел, как ты едешь на велосипеде к памятнику.

– О’кей.

– Так что не надо мне тут вдруг говорить, что дальше ты одна и… Не делай мне больше такой фигни. Не надо.

– Хорошо.

Мы помолчали несколько секунд. Она все еще сидела, уставившись на свои кеды. Я вынул ее кофе из подставки, отпил – и обжегся. Твою мать, процедил я и увидел, что она не понимает, к кофе это относится или к ней. И мне захотелось сказать: к вам обоим. Когда мимо нас на стоянку проехала машина, в которой сидели родители, двое детей и собака, я сказал: так, все. Давай заправимся. Поедем ко мне. А по дороге ты объяснишь мне, во что именно я влип, потому что я имею право это знать, ведь так?

* * *

Даже сейчас, когда я восстанавливаю в памяти все, что тогда произошло, я не могу точно сказать, являлась ли эта сцена на заправке умело поставленным спектаклем, целью которого было дать мне иллюзию, что инициатива принадлежит мне, что решения принимаю я (ведь она могла пересесть на водительское сиденье раньше, пока я покупал кофе, и просто уехать: она бы легко успела), или она действительно сделала попытку – последнюю – не дать мне свалиться с ней в пропасть.

* * *

Обычно я еду по Шестому шоссе[33]33
  Самое длинное скоростное междугороднее шоссе в Израиле, пересекающее страну с севера на юг, длиной около 200 километров.


[Закрыть] со скоростью сто тридцать километров в час. Или сто сорок. После развода были ночи, когда я садился в машину, выезжал на Шестое шоссе и выжимал сто пятьдесят. Только попробуйте остановить меня.

Сейчас я ехал максимум восемьдесят – из-за тумана, густого, как в моем сне.

Вдруг я вспомнил, как однажды мы возвращались домой из отпуска на севере страны и Лиори спросила нас, что такое туман. За руль села Орна, чтобы дать мне отдохнуть, по радио передавали «Where is my mind» группы «Пиксиз», и я положил одну руку Орне на бедро, чтобы она знала, что я тоже вспоминаю, как мы встречались утром в пятницу в квартире на Черниховского[34]34
  Улица в центре Тель-Авива.


[Закрыть], а другой рукой я сделал то, что в двадцать первом веке делают родители, когда не знают, что ответить ребенку, и не хотят лохануться, – открыл гугл. И когда я прочитал Лиори статью «Туман» в Википедии в переводе для детей, она закусила губу, как всегда, когда ее одолевают мысли, и спросила: то есть туман – это, получается, облако, которое упало?

* * *

Через несколько минут после того, как мы выехали на Шестое шоссе, Мор заговорила.

От первого лица.

Я подумал: первое лицо означает, что я прошел какую-то проверку.

– Я не могла вернуться на шиву, потому что его братья стояли за домом. Скрестив руки на груди – вот так. Как два мафиози. Поджидали меня.

– Но зачем бы…

– Вчера, незадолго до твоего прихода, они показали мне мейлы, которые Ронен прислал им из Боливии.

– Он присылал им мейлы?

– Поначалу я тоже не поверила. Когда это он успел? Они сказали мне: садись – с угрозой в голосе, как будто отдавали приказ. Открыли почту в компьютере и стояли по обе стороны от меня, как тюремщики, пока я читала. Как будто старались убедиться, что я не убегу, когда увижу, что там написано.

– Напряжно.

– Это как порнуху смотреть.

– Порнуху?

– Душевную порнуху. В этих мейлах проявилось все, что у него было внутри. Вся паранойя.

– Чего он боялся?

– Это иррационально. Помнишь, он попросил меня купить ему успокоительное? Так вот, он думал, что вместо этого я купила ему какие-то другие таблетки и что я нарочно его травлю. И любой мужчина, которого мы встречали в путешествии и с которым я обменивалась парой слов, не только ты, казался ему потенциальным соучастником какого-то хитрого заговора с целью что-то у него украсть.

– Псих.

– И знаешь, что странно? После того как он запретил мне выходить из номера, я не могла его жалеть. Когда меня ограничивают и унижают, я прежде всего возмущаюсь. Но пока я читала, я поняла: он знал, что с ним происходит что-то не то, что он своими руками превращает медовый месяц с любимой женщиной в кошмар, но не может остановить это или попросить о помощи.

– Вау.

– И тут я заплакала. Если честно, с тех пор как я приземлилась, я старалась абстрагироваться от ситуации, не думать о ней – мне кажется, когда ты теряешь близкого, в тебе разверзается пропасть и ты, может быть, побаиваешься заглянуть в нее, – но именно за тем компьютером, когда с двух сторон на меня дышали… враждебностью его братья, я поняла: все, ничего уже не исправить, Ронена у меня больше не будет. Не будет записочек, которые он приклеивал на банку с кофе. Каждый день новую, они все начинались словами «мне нравится» – а дальше какая-нибудь мелочь: мне нравится, что ты залпом выпиваешь кофе, как будто это сок; мне нравится, что ты возвращаешься домой через минуту после выхода за забытыми вещами; мне нравится, как ты перескакиваешь с одной радиостанции на другую, потому что ждешь, что, может, на одной из них будет как раз та песня, которую ты хочешь услышать, – ничего, что я говорю о нем, Омри?

Странно, что до сих пор ты почти не говорила о нем, подумал я. А вслух сказал:

– Конечно.

– Спасибо, – ответила Мор.

– И… это нормально, что ты плакала над его мейлами, – добавил я.

– Они дали мне поплакать полминуты-минуту, а потом потребовали ответа – в какой-то момент один из них саданул кулаком по столу: что я могу сказать об этих его мейлах? О его обвинениях. Тогда я посмотрела им в глаза и сказала, что все это неправда. Я не травила Ронена. Не запирала его в номере. Это он меня запер. И я не изменяла ему в отпуске.

Но ты же целовалась со мной в хостеле, хотел сказать я. Но я не желал становиться похожим на братьев Ронена, поэтому просто спросил, оставили ли они ее в покое в конце концов.

– Ну типа того, – ответила Мор. – Однако они подали запрос властям Боливии, чтобы получить разрешение прислать собственного специалиста, который перепроверил бы результаты вскрытия.

– Откуда ты знаешь?

– Слушай, а что это за диск? Почему на обложке твоя фотография?

– Это диск «Camouflage» – группы, в которой я играл. Но…

– Вау! У тебя есть группа?

– Была.

– Ну-ка поставь. Мне нужно… немного успокоиться.

Салон заполнили звуки вступления к первой композиции, а Мор откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Началась партия ударных, и я подумал: слышно, что это записано до расставания с Орной. Сейчас я не в состоянии так сыграть.

Я посмотрел на Мор. Ее губы приоткрылись, пока она слушала. Словно она глотает звуки, пробует их на вкус.

Орна никогда не отдавалась так музыке, подумал я. Когда я давал ей послушать что-нибудь новенькое из своего, она всегда делала в это же время миллион вещей. Листала журнал. Варила киноа. Просматривала сообщения в телефоне.

В какой-то момент, когда музыка стала громче, Мор принялась играть на воображаемых клавишах, держа руки чуть выше колен. И ее пальцы двигались точно в такт, просто идеально.

Когда композиция закончилась, она открыла глаза и сказала:

– Вау, Омри, это ты играешь на перкуссии? У тебя настоящий талант.

* * *

Сейчас, когда я это пишу, то не могу понять: как это я не задал больше никаких вопросов о вскрытии? Почему ее так беспокоит, что братья Ронена хотят получить второе мнение, если в результате может выясниться только одно – что Ронен покончил с собой?

И как это я не задумался: если братья Ронена подозревают, что она изменила ему во время медового месяца, почему она решила убежать именно со мной? Разве у нее нет больше никого в мире? А все эти подружки, которые сидели с ней во время шивы? А ее родные? В чем таком она их уличила, что они ее выгнали?

Возможно, дело в том, что мы не задаем вопросов, ответы на которые боимся получить. А может, все еще проще: я не следователь, и у меня нет инстинктов следователя. Я просто мужчина, попавший в сети женщины, которая умудрилась нажать на все его секретные кнопки. Так это устроено: когда человеку нажимают на нужные кнопки, он может сойти с ума, свалиться в пропасть, стать соучастником преступления.

* * *

Мы послушали еще несколько композиций с диска «Camouflage». Иногда Мор говорила: как красиво! Или: вау! В основном она восхищалась после соло на ударных.

Когда закончилась последняя мелодия, она открыла глаза и сказала:

– У меня только один вопрос.

Я подумал, что она хочет спросить, почему все треки на диске такие длинные.

– Как твоя жена согласилась на развод? – спросила она и улыбнулась.

Я засмеялся.

– Нет, серьезно, – сказала она с улыбкой. – Ты талантливый. И красивый. В постели – просто класс. Что ей было не так?

Я оставил одну руку на руле, а другую протянул, чтобы погладить ее по щеке.

Пробка на Прибрежном шоссе двигалась медленно. Стоял такой густой туман, что машина передо мной была едва видна. Только справа иногда мелькала желтая линия на ограждении.

– Скажи, а как ты вообще стал барабанщиком? – спросила Мор.

– В детстве я расставлял сковородки и кастрюли в кухне на полу и барабанил по ним ложками.

– Могу себе представить, – сказала она. – В смысле, я легко могу представить тебя ребенком.

– И я тебя, – ответил я. И снова представил себе эту картинку. Кудряшки. Дерзкий взгляд. Леденец на палочке.

– Короче говоря, – продолжил я, – когда папа пропал, мама купила мне ударную установку, поставила у меня в комнате и сказала: уж если ты чем-нибудь занимаешься, делай это как следует.

– В каком смысле «пропал»? – спросила Мор, и я подумал: с Орной я только через три месяца почувствовал достаточную близость, чтобы рассказать о папе, а с Мор – вот…

– Он исчез, – сказал я. – Испарился. Сделал кат-энд-пэйст[35]35
  Команда «вырезать и вставить» при пользовании компьютером.


[Закрыть] из нашей жизни в жизнь других людей. Оставил пару кожаных сапог, иногда я подходил к ним и нюхал, чтобы… быть уверенным, что он правда существовал.

– И все?

– Почти. Еще он оставил долги. Кредиторы стучались в дверь и говорили: мы папины друзья, но мама велела мне не открывать им.

– Вау, теперь понятно.

– Что – понятно?

– Многое, – сказала она. – Многое. – И вместо того, чтобы перечислять, стала гладить мне затылок. Как раз там, где это оказывает на меня утешающее действие. Как будто кто-то шепнул ей, где у меня эта точка.

Диск «Camouflage» заиграл с начала. Теперь, когда Мор назвала меня талантливым, я и сам стал казаться себе… ну, не без таланта. И в первый раз с тех пор, как группа распалась, мне захотелось собрать ее снова. Или создать новую группу. А не только аккомпанировать другим. Почему бы и нет, в самом деле? Кто сможет мне помешать? Я ж талантливый. И в постели просто класс.

Я снова протянул руку к ее щеке, и теперь она повернула голову и положила ее на мою ладонь.

– Вот бы ехать так целую вечность, – пропела она на мотив песни Сиван Шавит[36]36
  Строчка из песни израильской певицы Сиван Шавит «Поцелуй меня».


[Закрыть], перегнулась через ручной тормоз, крепко поцеловала меня в шею и спросила с интонацией школьницы в поездке: – А мы скоро доедем?

– «Вэйз»[37]37
  «Вэйз» – популярное в Израиле приложение-навигатор.


[Закрыть] говорит, через пятнадцать минут, – сказал я. И представил: когда мы зайдем в квартиру, я прижму ее к стене, схвачу одной рукой обе ее руки, а другой сорву с нее джинсы – и займусь с ней оральным сексом, очень нежно.

Чего я совсем не мог представить, так это что через пятнадцать минут ей заломит руки кто-то другой. И мне тоже.

* * *

В ту ночь, когда я обнаружил переписку Орны и ее любовника, я взял ее ноутбук, поднял над головой и грохнул об пол. У нее на глазах. Она закричала: «Ты чокнутый, что ли? Сейчас я полицию вызову!» Но я сказал, что если она вызовет полицию, то я позвоню жене ее любовника.

Короче, никакого опыта общения с силовыми структурами у меня раньше не было.

Они сидели в засаде в гражданских машинах около моего дома и, когда мы подошли ко входу в подъезд, окружили нас. Пытаться сбежать не имело смысла. Они надели на Мор наручники. И, к моему изумлению, на меня тоже.

Мор еще успела бросить мне прощальный взгляд – как у кролика, который застыл, увидев яркий свет.

А потом нас завели в разные машины.

Был нелепый момент: видимо, на курсах их учат, что нужно с силой нагнуть голову арестованного, перед тем как посадить его в машину: обезвредить, пока он не начал сопротивляться. Но с моим-то ростом… Даже с третьей попытки это не удалось, и им пришлось вежливо попросить меня сесть в машину. Пока мы ехали, я все время спрашивал: на каком основании меня арестовали? Полицейский, который сидел рядом со мной, положил мне руку на плечо, с силой сжал его и почти дружелюбно сказал: заткнись.

* * *

Взгляд кролика тоже был неискренним? – пытаюсь я понять сейчас. Демонстрация навыков актрисы из провинциального театра? Часть хитрого плана, целью которого было устроить так, чтобы нас повязали аккурат под окнами моего дома и чтобы все думали, что мы соучастники?

Не могу сказать точно. Даже теперь, когда я знаю то, что узнал, я предпочитаю думать, что мы не Бонни и Клайд, а просто два человека, попавшие в ситуацию, с которой просто не могут справиться.

* * *

Следователь спросил, не сидят ли в этой тюрьме мои враги. Я пробормотал: нет, с чего бы.

Психолог все повторяла: держитесь! Но не сказала, как именно.

После этого меня поместили в обезьянник, и целые сутки ни один человек при исполнении со мной не разговаривал. Чтобы не сойти с ума, я барабанил по стене руками.

Один раз меня вывели на допрос. Сфотографировали со всех сторон. Взяли кровь и мочу. Вернули в камеру. Дважды туда сажали других людей. И выводили через некоторое время. Три раза приносили еду. Несъедобную. Один раз был даже десерт – ванильный пудинг.

Камера выглядела не так, как показывают в сериалах. Куда более депрессивно. Маленькое окошко, забранное решеткой, через которое едва проникал свет. Двухэтажная кровать. Матрас толщиной с коврик для йоги. Ужасно накурено. Постоянно лязгают ключи в замке. Железные двери, которые все время открываются и захлопываются, почти в одном и том же ритме. В общем, так недолго свихнуться.

Телефон у меня отобрали, так что я не мог читать старые сообщения от Лиори, чтобы успокоиться. Я пытался считать овечек на ее пижаме. Представлял, что она в пижаме с овечками, и пытался их считать. Я вспоминал, как утром в субботу она приходила в нашу комнату и залезала к нам в постель, и хотя она ложилась между мной и Орной, я чувствовал, что ее тельце не разделяет нас, а, наоборот, связывает еще сильнее, и вдруг меня охватывала странная тоска по Орне – но не по нынешней Орне, а по той, которой она была давно, которая была мне рада. И тоска по ощущению, что мне некуда торопиться, потому что весь мир тут, со мной в кровати.

* * *

Комната следователя тоже оказалась не похожа на то, что показывают по телевизору. Лампочка была не голая, а с каким-никаким плафоном; стол не был покрыт пластмассой. А вот папки лежали повсюду. Десятки папок.

Следователь дал мне бутылочку содовой и пластиковый стаканчик (интересно, почему именно содовая, подумал я), и, пока я пил, он рассказал мне новости. Для начала – плохие. Потом – еще хуже.

Боливийская полиция разрешила следователю, которого командировала семья, снова ознакомиться с фотографиями тела и результатами вскрытия. То ли боливийцы схалтурили на экспертизе, то ли для осмотра тела с такими повреждениями требуется редкий специалист. Так или иначе, эксперт установил, что на теле были отчетливые следы драки, а в крови – большие дозы лекарств, и это повышает вероятность того, что смерть Ронена Амирова наступила не в результате несчастного случая, как утверждала вдова на допросе в Боливии. В мейлах, которые Ронен писал родным из отпуска, он сообщал о романе, завязавшемся во время медового месяца между его женой и израильтянином по имени Омри, и высказывал опасения, что его планируют убить, выдать его смерть за несчастный случай и поделить деньги: перед поездкой он оформил страховку. У нас есть снимки, Омри, на которых вы запечатлены в ситуации близости с Мор Амиров во время шивы, сказал мне следователь. Кроме того, вы вместе ехали к вам домой, тоже во время шивы. И самое главное: последние два дня мы допрашивали Мор. Она отрицает, что планировала убийство, но призналась, что между ней и мужем на Дороге Смерти произошла драка и что вы были ее свидетелем. Драка, в результате которой Ронен Амиров свалился в пропасть. Учитывая дату вашего возвращения в Израиль, это возможно. И я вынужден сказать: тот факт, что… вы с Мор Амиров занимались сексом, когда она должна была справлять траур по недавно погибшему мужу, усиливает подозрения, что таким образом вы праздновали успех своего дела.

Я молчал. Обычно говорят «я молчал, потрясенный». Но «потрясение» – слово неподходящее для того, чтобы описать, что я чувствовал. Скорее опустошение. Опустошение, которое воцаряется на стадионе, когда матч закончился поражением любимой команды и все болельщики разошлись по домам, оставив только шелуху от семечек.

– Что вы можете сказать обо всем этом? – поинтересовался следователь.

Что мне, очевидно, нужен адвокат, подумал я.

* * *

Самое первое, о чем я подумал, когда следователь вышел из комнаты, было: как я объясню Лиори, что она не сможет приехать ко мне на выходные?