Читать книгу "Хроника одного полка. 1916 год. В окопах"

Солнце светило в макушку. От земли, от песка на дне траншеи и от песчаных стенок исходил пар, его не было видно, но по тому, как дышал воздух, было понятно, что земля прогрелась, парит и пески выдыхают влагу, которой напитались из прошедших обильных дождей. Но он услышал не шевеление воздуха, не это. Он поставил бутылку на песок, чуток надавил и проверил, крепко ли стоит, натянул штаны, подпоясался и только когда почувствовал себя уверенно, стал прислушиваться.

– И́льфе… – вдруг услышал он слева и посмотрел. Из-за осы́павшейся стенки торчали немецкие сапоги – два, и вдруг стал один. Боковым зрением он видел только что два сапога, а теперь видит один. Он видел этого немца, тот лежал мёртвый и спокойный, а вот теперь немец оказался неспокойный, двигающий ногами в сапогах и очнувшийся, как полчаса назад сам Сашка. По траншее можно был уйти вправо очень далеко, как, впрочем, и влево, траншея была длинная, во всю линию фронта, но Сашка об этом даже не подумал. Рядом с уже знакомым ему убитым немцем лежала его немецкая винтовка. Сашка поднял и опёрся, теперь можно было доковылять.

Недобитый немец лежал на спине и смотрел на появившегося с винтовкой в виде костыля Сашку. По тому, как немец был бледен, Сашка догадался, что тот ранен так, что не опасен, и Сашка стал его разглядывать. И увидел, что в том же месте, где была его рана, то есть правая нога выше колена, торчит обломанный штык, и сразу понял, что штык попал в кость, крепко застрял, так крепко, что обломился, и сейчас немец, скорее всего, чувствует очень сильную боль, а скорее всего, очень-очень сильную.

Сашка вернулся, взял бутылку, подволок немца за плечи к песчаной стенке, прислонил и, преодолевая боль в собственной ноге, присел с бутылкой возле немца. Немец на него косил глаза, скрипел зубами, но молчал.

– Пей, как тебя, Ганс, Фриц? – сказал Сашка и стал подмеряться, как поднести бутылку ко рту немца так, чтобы тот не захлебнулся, но и не пролил, и подумал, что, скорее всего, это Ганс, потому что Фриц лежит там, это его бутылка.

– Стани́слав, – тихо, почти не шевеля губами, произнёс этот… как его… Стани́слав?

Сашка удивился, среди немчуры Станиславов он не помнил.

– Стани́слав? – переспросил он.

– Стани́слав Катчинский, я не немец, я по́ляк… я из мяста Познань.

Сашка знал, где По́знань, по-немецки – По́зен, и стал думать об этом, и не заметил, что Стани́слав впился глазами в бутылку.

– То бутла пана Мачульскего… – еле слышно сказал он.

Сашкина рожа сама по себе разъехалась от удивления.

– Какого Мачульского?

– Пан Мачульский… жо́лнеж, мой со́нсяд по мясту По́знань… наша пу́лку бы́ло едэн плуто́н на батальон по́ляки…

Сашка посмотрел на бутылку, и ему захотелось её куда-то деть, но он себя остановил, он же не распивать её сюда принёс и не украл.

– Пана Мачульскего имья, як меня, Стани́слав…

«Был пан Мачульский!» – подумал Сашка.

– Он ма́ртвы?

Сашка кивнул, но вдруг ощутил, что больше не может говорить с этим странным поляком в немецкой военной форме и обломком русского штыка в кости.

– Ладно, хорош болтать. – Он напустил на себя суровость. – Давай пей, я вытащу этого… – Он показал на штык.

Стани́слав, или как там его, взялся за бутылку, но его рука соскользнула без сил.

– Подставь губу, – сказал Сашка и выпятил, отклячил свою нижнюю губу, демонстрируя, как надо. Видно, рожа у него получалась смешная, и поляк заулыбался. – Чё лыбишься, щас от боли помирать будешь, давай губу…

Поляк приготовился глотать, и Сашка поднёс к его рту горлышко.

– Пей много… сколько сможешь…

С горем пополам поляк выпил несколько глотков и показал рукой на карман на френче. Сашка догадался и вытащил пачку помятых, но целых сигарет, у убитых немцев они такие давно находили, удобные, но табачок – дрянь. Сашка достал зажигалку, они закурили и сразу об этом пожалели, потому что на немецкой стороне тукнуло подряд четыре раза. Мины разорвались две на бруствере, две в траншее, но далеко и за отвалом песка, за которым лежал Станислав. Всё обошлось, и они стали разгонять руками дым.

– Шви́ньи, па́лечь не дали! – вымолвил Стани́слав и попросил бутылку, он немного окреп.

– Ну, всё, хорош, а то всю выхлебаешь, и протереть рану будет нечем…

– А ниц не тшеба… – Стани́слав поводил рукой, как будто что-то протирает или от чего-то отказывается. – Вкротце бендже газо́ва атака, здохнем як псы…

Сашка сначала не понял и растерялся, потом до него дошло про «газо́ву атаку», дошло, что «вкротце» – значит атака «вот-вот», и про то, что «здохнем як псы». От этого внутри как будто бы всё обвалилось, но он почему-то решил не переспрашивать, хотя бы потому, что ещё неизвестно, будет атака или нет, неизвестно, куда ветер подует… и он стал подстраиваться к поляку так, чтобы ему с его раненой ногой самому было удобно взяться за обломок штыка, и одновременно поглядывал на траву, стоявшую на краю траншеи. Поляк увидел его приготовления и стал показывать рукой, чтобы Сашка посмотрел.

– Ром не му́ши лячь… ром бе́нджем пичь, а лячь есть шна́пса, чистый, ту… – И он показал на свой поясной ремень.

«И правда, зачем добро переводить?» – мысленно согласился Сашка с мнением поляка не тратить ром, кивнул и взял протянутую фляжку.

Трава стояла не шевелясь.

Он снял с себя ремень, сложил пополам, поляк понял, взял в зубы сложенный ремень, закрыл глаза и зажмурился так, что Сашка испугался, что глаза у поляка сейчас брызнут.

Сашка только дотронулся до торчащего обломка штыка, и поляк зарычал в ремень и выкатил глаза, и Сашка понял, как надо делать. Он ощутил, что штык в кости засел крепко, сначала было подумал, неплохо бы раскачать, но сразу дошло, что такой боли поляк не переживёт, он сказал:

– Посмотри, чего летит… – и, когда поляк поднял глаза к небу, дёрнул штык так, что у самого сверкнула боль, и он еле усидел. Когда посмотрел на поляка, тот лежал с закрытыми глазами, обмякший и без сознания, а штык был у Сашки в руке, кончик штыка, только что сидевший в кости, блестел, как новенький, а серое сукно немецких военных штанов стало темнеть от крови. Тут нельзя было медлить, бинт был готов, и Сашка стал сильно перебинтовывать рану на ноге поляка поверх штанов. Когда перебинтовал, опустился рядом на песок и вытянул ноги. И отхлебнул рома, и почувствовал жар, а через несколько секунд его пробил озноб, и захотелось сжаться в комок и залезть куда-нибудь под одеяло. Из последних сил он вжал открытую и уже наполовину пустую бутылку в песок, и… и всё уплыло.

* * *

Дрок в своём блиндаже сидел мрачнее тучи.

Щербаков разговаривал с ним, как ни в чем не бывало.

– Есть сведения, Илья Евгеньевич, что, как только сменится ветер, будет газовая атака…

– И что нам теперь? – холодными глазами посмотрел на него Дрок. – Дуть всем эскадроном в сторону немцев?

– Ну, уж это я не знаю, вы командуете, – спокойно отвечал Щербаков, – может, и дуть, только я бы вот проверил маски, у всех ли они годные…

В разговор вмешался фон Мекк:

– Для этого, Николай Николаевич, надо наесться гороху до отвала, залезть под одеяло с головой и надеть маску, только так можно проверить без риска для жизни…

– А только для репутации… – вставил слово поручик Гвоздецкий.

Перевёл разговор в деловой тон Дрок:

– Довольно шутить, господа, я расстроен тем, что не уберёг Павлинова, лично мне неловко будет перед Аркадием Ивановичем, если с Клешнёй что-то случится, хотя есть вероятность, что он остался в этой траншее, живой или мёртвый… дальше мы не прошли… Однако об этом достаточно, мне отвечать… маски мы проверили, про баллоны нам известно… теперь давайте к делу.

Все склонились над схемой, и фон Мекк произнёс:

– Идея заключается в том, чтобы расстрелять немецкие баллоны тогда, когда ветер подует в их сторону…

– Ну, тогда действительно будем дуть, пока щёки не полопаются, – недовольно произнёс Дрок.

У него была своя идея.

* * *

Сашка очнулся оттого, что в его глаза кто-то близко смотрит.

«Смерть!» – с холодом в брюхе подумал он.

На него глядели два огромных зрачка, он сморгнул и увидел, что это немец, то есть этот – поляк, через секунду он вспомнил – Стани́слав. Тот пристраивался на одном колене убедиться, жив ли Сашка, и держал в руке бутылку с ромом.

– Жив, хвала Богу. – Станислав отодвинулся от Сашкиного лица и подал ему бутылку.

Сашка помотал головой.

– Нет! – сказал он и потянулся за своей фляжкой с водой. – Вода, пить хочу!

– О! Есть во́да, то до́бже… а́лэ тшеба цо поесть…

У Сашки еды не было, он не взял, а лицо у поляка оказалось не бледное, а землистое с голубыми глазами и таким прищуром, что было очевидно, что он что-то знает наперёд. Русские про таких говорят – «хват»!

Сашке не очень хотелось есть, хотелось пить – много, – лучше бы чаю, но сейчас об этом даже не стоило думать. Он снял с ремня фляжку и подал её Стани́славу, тот отпил глоток и вернул Сашке. Вода была противно тёплая, и хватило глотка смочить горло.

Солнце перевалило за полдень, жарило, и Сашка заметил, что песок на дне окопа посветлел, а края луж очертились и пожелтели, а ещё пели птицы. Трава стояла над траншеей, по ней было видно, что тихо и ветра нет ни в какую сторону.

– А ты кто? – спросил Сашка.

– Пшечеж я чи поведжалэм же естем полякем! – Он ткнул себя в грудь. – Я йест поляк! По-русски!

Сашка понял, но вопрос был в другом.

– А почему за немца воюешь?

– Я… з те́го… я естем… польски належонцей до Немец, з По́знаня…

После глотка воды Сашка почувствовал себя лучше, он подтянулся, крепко опёрся спиной о песчаную стенку и уставился на Станислава.

– …по-русски… я естем обывателем Кайзера немецкего и з тего поводу зосталэм вженты до армии немецкей, а ты сконд естэщ? Място?

– Я, место? – переспросил Сашка.

Стани́слав кивнул.

– Тут?

– Не, ро́дом?

– А, – понял Сашка, – родом из Москвы…

– Мо́сква!.. – как-то странно протянул Стани́слав и стал оглядываться.

– А это все твои, поляки? – спросил его Сашка.

– А як имье пана избави́теля? – не ответил на вопрос Стани́слав. – По-русски – имье.

– Моё?

Стани́слав кивнул.

– Я Сашка, Александр…

– Пан ма два именья? Са-шка и Александр? Александр, я вьем, Александр Македоньски, а Сашка?

– Сашка, это меня так все кличут, а по метрике я Александр…

– Но, добже, пан Сашка-Александр, цо бэнджемы ро́бичь?

Этот вопрос, «что делать», в Сашкиной голове и так сидел, поляк мог не спрашивать, но, пока светло, ни о чём таком можно было не думать, сейчас надо просто дожить до темноты.

– А как сюда попал?

– Гдже?

– Ну, вот! – Сашка показал рукой на траншею. – Тут!

– З Франции, твердза Верден, там мне зосталэм рана. – Стани́слав показал сначала на раненую ногу, потом на своё плечо. – Рана, и зкеровано мне до дому, до Познань… тилько по́том ту, чекавы пан Александр. Вставай, тшеба ще доведжечь цо ту и як…

– А там все твои? Поляки? – снова спросил Сашка и показал на трупы.

Стани́слав посмотрел направо, смотрел долго и вздохнул. Сашка понял, что все.

– Вкрутце бэндже остшал… стше́ляй, – сказал Стани́слав, показал, как стреляют пушки: «Пух-пух!», потом на часы и стал подниматься.

И тут Сашка вспомнил о другом вопросе, который застрял у него в голове.

– А почему твой поляк, этот, как его, Ма… Мо…

– Пан Мачульский?

– Он самый, побежал в атаку со стеклянной бутылкой? Как будто вы только с эшелона…

– А мы и ест ты́лько з почо́нгу, з эшелону. Кту́рых змени́ли, ста́рый пулк, тэ оде́шли в но́цы. Мы за́лищмы их позы́цье, а з ра́на, з у́тра, вшы́стко розпоче́ло, од разу побегли до атаку, навэт не вы́спалищмы и не е́длищмы щняда́нья… – Догадываясь, что Сашка, скорее всего, его не понимает, Стани́слав помогал руками, жестикулировал, и Сашка понял, что на германских позициях произошла замена, старые части ушли, этой ночью пришли новые, с ними пришёл Стани́слав, и сразу побежали в атаку не спамши, не емши и не пимши.

– Каву не пили? – понимающе кивнул Сашка.

– Кавэ не пи́лищмы…

– Ладно, не пили так не пили… – Сашка вдруг почувствовал голод и то, что нога стала болеть меньше. – А как твоя нога?

– Жьле, наступичь не мо́гэ…

– Ну, если не «мо́гэ», так и не наступай. – Сашка стал подниматься, Стани́слав, как мог, ему помогал. Сашке было хреново в этой траншее не только из-за ноги, а ещё потому, что с его ростом надо было ходить на полусогнутых.

– Ты так гло́вы не выставяй, – сказал ему Стани́слав и показал на голову. – Наши добже стшелён.

– Это мы знаем, – безнадёжным голосом промолвил Сашка, немецкие меткие стрелки уже положили много русских, и пошёл к трупам поляков. – Чего у вас в рюкзаках, чего можно съесть?

– Зобачь сам.

Сашке было неловко. Когда они иногда лазили по рюкзакам убитых или проверяли пленных, то это были убитые или пленные, а Стани́слав был живой, и на дне траншеи лежали его товарищи.

– Ты ничего, не против, если я посмотрю?

– Патш, я бы и сам попатшил, – Стани́слав показал на глаза и на ногу, – але не дойдэ, маш льже́йшон, рана, но ты иджь… не зробишь юж им непшие́мнощчи… – сказал Стани́слав и махнул рукой, посылая Сашку смотреть самому, потому что мёртвым полякам уже было всё равно.

Про сапоги – желание подобрать себе пару – Сашка забыл.

– Давай ту ма́ски, – услышал он Стани́слава, он сначала не понял, но быстро дошло.

Сашка срезал с мёртвых рюкзаки и стащил их в одно место, еды нашлось много, противогазовые маски в металлических цилиндрах сложил рядом.

– Ещчё давай плащче, газ ест бардзо труйонцы, жьле для очи и шкуры.

Теперь Сашка понимал, что Стани́слав знает, что говорит, и не зря опасается газовой атаки, которая сжигает лёгкие, глаза и кожу. Сашка даже почесался, и у него возникло желание выползти из этой траншеи и убраться к своим, но он знал, что это бесполезно, германские меткие стрелки и вправду стреляли не хуже, чем Четвертаков с Кудринским из винтовки полковника Вяземского с оптической трубкой – даже на полвершка голову высовывать не стоило.

Сашка лазил по дну траншеи, терпел боль и старался не думать, зачем нужна была ему эта атака.

Он стаскивал необходимое, и тоже поесть, так что даже стало походить на лагерь.

Стани́слав, как мог, помогал.

– Ким естещь? – спросил поляк.

Сашка не понял.

– Ты кто ест?

– Я кто? – переспросил Сашка, он уже думал, что поляк может об этом спросить, и очень не хотелось говорить, что он всего лишь офицерский денщик и повар. – Я драгун! – ответил он.

– А цо то йест? Цо значы «драгун»?

– Это на лошадях, это когда в атаку, а в руке шашка! – размахивая рукой, показал он.

– А кавалерья, драгун… – произнёс Стани́слав, но Сашка ничего в его голосе не услышал такого, что его порадовало бы, и только сейчас до него стало доходить, зачем он сам сюда полез, и дошло, конкретно: надоело жить под землёй и ходить на полусогнутых.

«Побегать, что ли, захотелось?» – спросил он себя. Ответ на этот вопрос не получился полный, но полного ответа в голове пока и не складывалось.

Ещё он переживал за потерянный бебут Четвертакова и за свою пустую болтовню, что вернётся из этой атаки с Егорием.

– Не бы́во конь у нас на фрончье захо́дним, – произнёс Стани́слав, открывая банки с беконом и разворачивая галеты.

– А что было?

– Самоходы, артылерья и газ, венцей ниц не бы́во…

– А как же кавалерия? – заинтересовался Сашка.

– А по цо? Як з карабинув машино́вых зачно́н стше́лячь так целы пулк тру́пув, кони жаль. – Стани́слав говорил так уверенно, что Сашка всё понимал, понял и то, что Стани́слав опытный солдат.

– А как же воевали?

– А мне пра́вье ще не уда́ло – рана в первшы дэнь! А цалы наш пулк францужи зни́шчили, – и Стани́слав провёл рукой крест-накрест, – в едэн атак.

– Они атаковали?

– Не, мы…

– И всё из пулемётов?

– Не, по цо? Вьешь, яке францужьи майон арматы огромнэ, пушки, тши стшалы, – он показал три пальца, – и пулку не́ ма!

Они примостились и стали есть. Сашке в горло не шло, ещё подташнивало, Станислав же ел с жадностью и выпивал, сначала он приладился к рому, но как-то так получилось, что, видимо, счёл ром Сашкиным и перестал его пить, а перешёл на шнапс.

– Мам в Познанье роджьинэ, жо́нка и цу́рка юж доро́сла, вкрутце замонж одда́вачь, а я ту одпочи́вам в тым окопье идьётыцкем… На войне два дни и юж зосталэм ра́ны два раз.

Сашка смотрел на Стани́слава и удивлялся. Он вспомнил, что в кабаке, где служил, буфетчик был старый поляк, говорил по-русски, но нет-нет, поминал свою семью-роджьину, стару́ жо́нку и цу́рку старшую, среднюю и младшую, которых бы впору замуж, да никто не берёт. А Стани́слав, иногда вставляя русские слова, а чаще какие-то непонятные, стал рассказывать, как он жил в своей По́знани, как всё было хорошо до войны, как женился, как отдыхал и выпивал с друзьями, и тогда Сашка понял, что Стани́слав, может, и не опытный солдат: воевал один день во Франции под Верденом – был ранен, и один день тут в России и снова ранен, – а просто очень опытный человек.

– А сколько тебе лет? – спросил он.

– Чтерджьещчи! – ответил Стани́слав, нарисовал на песке «40» и указал рукою на верхний край бруствера.

Сашка посмотрел и ничего не понял, только ветер колыхал траву и гнул её с востока на запад.

* * *

Дрок вместе с артиллерийским подпоручиком долго выбирали что-нибудь подходящее для наблюдательного пункта, потому что местность, на которой расположился бывший городок Сморгонь, была ровная, как стол.

За их спиной приблизительно в полуверсте, а может, и ближе соблазнительно маячили стены разрушенного немецкой артиллерией польского костёла. Однако каждый вершок обломков, которые с перекрытиями ещё высились над землёй, были пристреляны германцем, и для наблюдателей подниматься туда было смертельным риском, все ещё помнили, что не так давно костёл стал могилою четырём русским генералам, нескольким офицерам и нижним чинам – всем разом.

– Не глядите, не подойдёт нам эта кафедра Сморгонской академии, не примеряйтесь, – оглядываясь на подпоручика, говорил Дрок.

– А почему «Сморгонская академия», кого тут учили? – поинтересовался подпоручик.

– Медведей, – безучастно ответил Дрок.

Они наблюдали из бойниц в направлении на запад. Странно вёл себя горизонт: поскольку взору в открывавшейся бесконечности было не за что зацепиться – в Сморгони были разрушены даже печные трубы и не стояло ни одного целого дерева, – то, сколько хватало глаз, горизонт не фиксировался: то, что было далеко, казалось близко и наоборот. Это туманило голову и поселяло внутри животную неуверенность.

Атака планировалась фронтальной на запад, и на этом направлении для наблюдательного пункта ничего не подходило.

– Дальше нам не нужно… возвращаемся, – сказал Дрок, и они вчетвером повернули по передовой траншее на север. Где-то в просветах бруствера, видимо, мелькнула чья-то голова, кого-то из них, свистнули и ударили в бруствер и железные щиты пара пуль. Третья пуля царапнула, сбила фуражку у Гвоздецкого, и его повели в тыл раненого.

Дрок и фон Мекк посмотрели ему вслед и покачали головами.

– Что-то сегодня всё идёт наперекосяк, а всего-то первая половина дня, – пробормотал Дрок.

– А почему Сморгонская академия и при чём тут медведи? – как банный лист пристал с вопросом подпоручик, он догнал Дрока и фон Мекка и не заметил, что в группе офицеров стало не хватать одного. Дрок глянул на него и ничего не ответил. Ответил фон Мекк:

– Потому что здесь когда-то жил польский магнат…

– Понимаю, богатый польский помещик… – как бы сам себе пояснил подпоручик.

– Да, – подтвердил фон Мекк. – А здесь и в России есть забава – дрессированные медведи… вот тут, в этом местечке, под названием Сморгонь, цыгане их и дрессировали для всей империи, потому и академия.

– А при чём тут костёл? – не унимался подпоручик.

Дрок, который со своим ростом шёл по траншее не сгибаясь, на секунду приостановился, обернулся, поджал губы и укоризненно покачал головой.

Подпоручик засмущался:

– Извините, господа, я, наверное, слишком разлюбопытничался…

Они шли с юга, траншея ломалась зигзагом, плечом, метров по пяти – семи, была широкая, с глубоко подкопанными козырьками, подпёртыми толстыми брёвнами. Нижние чины, кроме наблюдателей и пулемётных номеров, вынесенных вперёд, забрались от жары под козырьки, ничего не делали и даже почти не курили. Фон Мекк немного отстал от разрезающего впереди Дрока и обернулся к подпоручику:

– Потому, подпоручик, что в костёле – «кафедра», а если обучение, значит – «академия», а если «академия» – то какая разница, кого учить? Можно и медведей, тем более когда учат цыгане…

Подпоручик замедлил ход и задумался, думал шагов восемь и, когда понял, что ничего не понял, пожал плечами и стал догонять: «Шутят!!!»

От городского кладбища траншея стала забирать на восток.

– Дальше нет смысла, – остановившись, сказал Дрок, снял фуражку и стал протирать её изнутри. Фуражка была почти новая, год, но очень старомодная, хотя и последнего образца. По новейшей родившейся в окопах моде многие офицеры стали вытаскивать из своих фуражек пружинистый натягивающий ободок, и фуражки становились мягкими, похожими на гражданские кепки, видимо, так надоела война. Большинство это восприняло как моду – взяли её за бонтон, – за исключением некоторых, старой косточки, для которых любые новости, особенно ежели форс, воспринимались как лишение девственности без церковного венчания. Дрок, в этом смысле, нового не принимал, а фон Мекк, напротив, предпочитал форс, в смысле – бонтон. Об артиллерийском подпоручике речь не шла, он недавно прибыл из гражданской жизни и, хотя проявил отвагу и успел получить Георгия, оставался штафиркой, гражданским хлястиком, для него фуражка с ободком не стала незыблемой крепостью традиции, а просто головной убор, такой, как носит по большей части расхлябанное, оно же модное большинство.

Подпоручик забраковал все предложения Дрока – маскировать панорамные трубы и дальномеры, не высовывая их над бруствером. Доводы Дрока, что, мол, с той стороны любое изменение ландшафта приводит к артиллерийскому обстрелу в стиле «попал – не попал, кого убило, я не виноват», вызывали возражения, с которыми трудно было не согласиться, потому что, не приподняв оптические приборы над бруствером, просто ничего не увидишь. Русскую сторону спасало одно обстоятельство – в тылу у русских всё-таки была тёмная полоска леса, она немного поднимала горизонт и тем скрадывала. Но это подходило лишь для Кудринского и Четвертакова, которые по очереди охотились на немцев из винтовки командира – поскольку им не надо было сильно высовываться и они стреляли по передовым окопам. Артиллерии же надо было видеть значительно дальше и точнее, то есть из приближённых к противнику точек или возвышающихся; наблюдатели в первой линии работали вместе с наблюдателями из ближнего тыла и с аэростатов.

Перед поворотом траншеи на восток было городское кладбище. Немецкая позиция находилась в тысяче шагах западнее. Между русской позицией и кладбищем протекала Оксна, и сейчас Дрок, фон Мекк и артиллерийский подпоручик по очереди смотрели в трубу, установленную в замаскированном отверстии в бруствере.

– Ну вот, подпоручик, я говорил вам, что на нашей позиции нельзя найти удобного энпэ, так что, простите великодушно…

– Не извольте беспокоиться, господин капитан, – почему-то улыбаясь, ответил подпоручик. – Сейчас мне ясна ваша позиция, однако могу я обратиться к вам с просьбой?

– Да, конечно, обращайтесь…

– Сейчас четыре часа пополудни, хочу попросить у вас разрешения остаться здесь до вечера и понаблюдать, пока мои связисты потянут в тыл связь.

По лицу Дрока было видно, что не нравится ему предложение молодого офицера, фон Мекк был с ним солидарен, но отказать в «понаблюдать» не было резонов, дело военное, мало ли чего «унаблюдают», чтобы «не пропустить врага на Минск и Москву!», как придумали большие командиры, ведь «за нами Россия!».

* * *

Кудринский сегодня на охоту не пошёл. С утра была разведка боем, у противника обострилось чувство опасности, кроме этого наладилась погода, охотиться было не на кого, надвигалась скука. Но Серёжа вспомнил, что в самом начале дождей от дядьки из Алапаевска пришло письмо, и, чтобы не мучить старика неизвестностью, кровь из носа надо было отвечать – кроме дядьки у Серёжи родных не было.

Он почистил винтовку, привел её в положенное состояние, сходил в штаб полка и вернулся в эскадрон.

– Исподнее, – сказал денщик и положил на сбитый из досок стол желтоватую, но чистую и отглаженную стопку белья.

В ночь № 6 эскадрон менял № 3.

В штабе Сергей узнал, что немцы, похоже, готовят газовую атаку. Полк не бывал в газовых атаках, поэтому только вести всё страшнее и страшнее доходили, о том, какие потери несли войска обеих сторон из-за совершенства газов, как оружия, и несовершенства любых защитных средств от него. Сильнее газа людей мучил страх. Говорили, что как ни готовься, а атакованная сторона всегда страдает больше, чем атакующая, – сила ветра была непреодолима, а защитные средства таковы, что хоть рукою отмахивайся от ползущего, стелющегося по земле, поднимающегося всё выше и охватывающего всё большее пространство ядовитого газа. Люди умирали сотнями и тысячами, полками, большая часть на месте в окопах, много в лазаретах, и госпиталя не спасали «уж ежели наглотался…». Поэтому, если атака будет, надо постараться выжить, а когда немец пойдёт в русские окопы истреблять выживших, его надо встретить и наказать, особенно за то, как они добивали отравленных, но не умерших. Когда Серёжа в первый раз увидел длинные крепкие палки, утолщавшиеся как булавы, и вбитые в эти утолщения кованые гвозди наружу, он по-настоящему испугался. Эти булавы напоминали картинки из учебника по истории про древних варваров, которым было неведомо чувство человеческого милосердия. И это страшное с картинок вдруг ожило.

– Спасибо, – ответил Серёжа денщику, и они вместе стали перебирать вещи поручика.

Он готовился к выходу на позицию. Если бы не неизвестность с этой атакой, приготовления были бы обычные, а поскольку всё было неведомо, он и готовился, как привык, и думал о письме, что ответить. Дядька писал, что из Петрограда от его друзей пришла новость, что в лейб-гвардии «жёлтом» кирасирском его величества полку снова подняли вопрос о принятии его, Сергея Кудринского, в полк. Сергей знал, что в боях в составе Юго-Западного фронта полк понёс потери и сейчас вроде вторая гвардейская дивизия, в составе которой полк воевал, переведена в распоряжение Ставки и находится где-то в тылу. Пока это ещё волновало, но уже как-то не так. У Вяземского стал родным шестой эскадрон, он нашёл своё место, и думалось о том, а надо ли переходить в другую часть, пусть даже гвардейскую. А дядька писал: «Когда ты тогда подал рапорт, тебе готовы были отказать из-за нашего с тобою происхождения, ты же знаешь порядки, потом причиной стал какой-то поручик Смолин. Чем ты ему насолил? Где вы встретились? Вы знакомы? А сейчас, точнее, где-то полгода назад, он, что ли, проворовался, в общем, повёл себя так, что его выгнали из полка, и снова возник вопрос о тебе, хотя что изменилось, все ведь знают, какие мы есть – сибиряки! Что ты думаешь по этому поводу, стоит ли вмешиваться? Я думаю, что стоит, но тебе решать…»

Сергей не глядя перебирал вещи, а сам думал: действительно, стоит ли? И вправду, хочет ли он сейчас переводиться в гвардию?

Он глядел на то, что у него забирал денщик, что в стирку, что в починку, отдельно исподнее переодеться перед выходом на позицию. С денщиком Кудринскому повезло, молчуну «барину» достался молчун денщик, иногда ворчал, но совсем непонятно, потому что был волжанин и ворчал на своём.

Поручика Смолина Сергей запомнил на всю жизнь – не ладился поручик с его пониманием того, какая такая она русская гвардия, и остановился на том, что – пускай дядька решает: «А напишу я ему, что живой, здоровый, что побиваем супостата, а полк ежели чего хочет, то пусть так и делает. Мы просить не станем».

* * *

«Побиваем супостата… побиваем супостата…» – неотвязная мысль мешала отцу Иллариону сосредоточиться на изучении новой противогазовой маски. Маска была такая страшная, что впору старух пугать. Он держал в руках и поворачивал её то так, то эдак: резиновый мешок со вставленными круглыми стеклянными глазами, вот и получилась маска, и только вздыхал: «Побиваем супостата… старух пугать!»

– На-ка, попробуй, а я погляжу, – сказал он наконец и отдал в руки кузнецу Петрикову.

Кузнец тоже смотрел, вертел и стал натягивать маску на голову. Получалось неловко, пальцы у кузнеца были грубые, заскорузлые, резина упругая, и в неё надо было занырнуть, как лошадиной мордой в хомут. Ещё к маске полагалась цилиндрическая коробка, и её полагалось накрутить ниже подбородка. Кузнец мял-мял, натягивал-натягивал, да как натянул, так и уставился через стеклянные глаза на батюшку.

– Свят-свят! – перекрестился отец Илларион и позавидовал кузнецу, потому что тот был лысый. – А мне с моей гривой что делать?

– Эзнаюбатюфка! – глухо, как через вату, произнёс кузнец и продолжал смотреть.

– Как дышится? – спросил отец Илларион.

– Хъэново, но мовно!

– Снимай!

Кузнец Петриков стал залазить пальцами под плотно прилегающую к бороде резину и повизгивал, потому что прихватывал волосы и выдирал их с корнем.

– Уф! – сорвал он маску. – Черти придумали, не иначе.

Лицо у кузнеца было красное и потное, дышал тяжело.

– Ну вот, Петриков! – задумчиво промолвил отец Илларион. – А ты говоришь!

Петриков удивлённо посмотрел на отца Иллариона и промолчал.

Отец Илларион положил маску на колени, долго думал, глядя на молчавшего кузнеца и молчавших драгун, собравшихся вокруг, потом отдал маску ближнему, встал и ушёл из землянки.

Драгуны завздыхали:

– Тяжко батюшке… Мы поброемся наголо́ и в неё, в энту штуку, как в соседкину клу́ню, перекрестясь, и кунёмся, а чево ему-то с его бородой да гривой роби́ть?

Драгуны, в дожди получившие новое и не трогавшие «ево» за ненадобностью и непонятностью, стали молча натягивать на себя, но молча не получалось, потому что без матерного слова ни у кого ничего не выходило.

– Вот так, други, а батюшке так даже и высказаться невозможно!

Отец Илларион из эскадронной землянки направился в штаб полка и почему-то вспомнил лысого как коленка Курашвили, позавидовал ему и понял, что от волос он не избавится, а бороду хоть зубами держи.

Четвертаков и Доброконь, получившие по лёгкой контузии от гранаты, взорвавшейся между ними и падавшим сверху немцем, и порезы мелкими осколками; измазанные йодом, с перевязанными головами и кистями рук, вышли от доктора.

– Пойдём виниться? – спросил Четвертаков.

– А куда денешься? – ответил Доброконь.

Они шли по ходу сообщений и крутили по козьей ножке.

– Как ты ево?

– Ково? – Доброконь удивлённо глянул на Четвертакова.

– Ну, этого, который на нас упал?