Читать книгу "Хроника одного полка. 1916 год. В окопах"

– Как!.. Палец сам на курок нажал…

– А я об того… вишь… штык сломал… теперя надо новый сыскать…

Они покурили и пошли к командиру полка.

Вяземский в блиндаже был один. Когда Четвертаков и Доброконь спустились, он стоял спиной ко входу и курил.

– Разрешите обратиться, ваше высокоблагородие! – произнёс Четвертаков, таким голосом, каким виноватился перед матушкой, когда шкодничал в детстве.

Вяземский медленно повернулся.

– Чёрт попутал, ваше высокоблагородие… – заговорил Четвертаков.

Доброконь смотрел в землю. Вяземский молчал.

– Не надо было Клешню брать… виноват, Павлинова, не ево это дело…

Доброконь смотрел в землю. Вяземский молчал.

– Но уж больно просился, ваше высокоблагородие, Егория, сказывал, надобно, без ево́, сказывал, домой стыд показаться…

Вяземский молчал, в его руках дымила папироса.

– Ща вам пальцы обожгёть… – вдруг проснувшимся голосом произнёс Доброконь.

«Если он сейчас добавит «барин», побью обоих…» – подумал Вяземский.

Но невыговоренное слово застряло у взводного.

– …ваше высокоблагородие… – закончил он.

– Чего явились? – Вяземский хотел добавить «черти», но не добавил, хотя перед ним стояли два, мало что по виду чёрта, а самые что ни на есть: чумазые, оборванные, всамделишные черти, наилучшие в полку разведчики.

– Охотниками пойдём… – насупился Четвертаков.

– Вам сегодня отдыхать… – возразил Вяземский.

– Клешню выручать… – глухо добавил Доброконь.

Вяземский стоял перед ними высокий, стройный, сильный, красивый, лощёный, в блестящих, начищенных сапогах, без единой пылинки на мундире, красно́ сиял неснимаемым Владимиром, чисто красавец цирковой борец, каким его всегда представлял себе Четвертаков.

«Как же ему без денщика? – с сожалением подумал Иннокентий, глядя на командира. – Умру, а достану Клешню-падлу, искусителя!»

– Идите, Дрока и Щербакова срочно ко мне… да!.. ещё батюшку!

Черти стали толкаться кругом через левое плечо, Четвертаков успел оглянуться.

– Достанем… не сумлевайтесь, был бы живой, эт я про Клешню…

Вяземский остался один, но ненадолго – в блиндаж, шумно отдуваясь, спустился отец Илларион. Вяземский знал о проблемах из-за газовых атак для полковых священников, им доставалось, маски не для них были предназначены.

Поздоровались.

– Батюшка, у меня к вам огромная просьба будет…

Отец Илларион насторожился.

– Хочу отправить вас в Минск, в штаб фронта…

Отец Илларион смотрел на Вяземского и раздумывал – чего затеял командир.

– Так выходит, что мне не к кому обратиться…

– Чем могу служить, Аркадий Иванович?

– Вот посылка семье, не с кем отправить. – Он помедлил. – Нам сейчас предстоят разведки, все состоят при деле, оторвать никого не могу, а вы в оба конца за несколько дней управитесь, как раз к наступлению…

«Спасти меня решил!» – подумал отец Илларион, однако возразить не решился, и отказать тоже.

– Давайте присядем, батюшка, – предложил Вяземский и сел.

Сел и отец Илларион.

– Как вы находите настроения в полку?

Вопрос был по делу, Вяземский об этом часто советовался с отцом Илларионом.

– Настроения обычные, Аркадий Иванович, я не нахожу никаких особых настроений, только вот газов люди боятся, не знают, что их ждёт, поэтому неуверенность, и так неуверенность «когда войне конец», а тут ещё и неизвестность…

Вяземский знал об этом. О том же докладывали и эскадронные командиры и вахмистры. Новые противогазовые маски прислали, но не прислали никаких бумаг к ним, сказали, что подошлют позже, но понятно же, что никто не знает и не может ориентироваться на то, а когда немцы затеют атаку. Поэтому розданные маски крутили, вертели, натягивали, снимали, а что это даст, никто не понимал. В таком же положении были и соседи-пехота – маски были новые для всех, и тут Вяземскому пришла мысль, для обдумывания которой он в батюшке не нуждался.

– Тогда, батюшка, вот вам посылка, и с вестовым в дивизию, а дальше найдёте! С Богом!

Отец Илларион внутренне протестовал, что он не может оставить паству без своей заботы, тем более что было ясно, что вот-вот начнётся, но и отказать Вяземскому не мог. Ещё он увидел, что командир изменился на глазах, прямо сейчас, такие изменения он уже видел и не раз, значит, командиру нужен не он, а его другие помощники, другие люди, и батюшка попрощался.

Когда вышел наружу, то на секунду остановился, глянул на свёрток с адресом: «Вяземской Ксении Людвиговне. Гор. Симбирск. Улица Лисиная, в собственном доме Л. М. Кривошеиной», а сам подумал: «Меня спас?.. Уберёг?»

Аркадий Иванович, оставшись один, перекрестился: «Ну, слава Богу… пусть не обижается», – подумал он и тут же забыл – перед ним на столе лежала схема боевого участка.

Командующий Западным фронтом генерал от инфантерии Алексей Ермолаевич Эверт после неудачи под Нарочью по плану Ставки должен был ударить фронтом на направлении Молодечно-Крево, наступление откладывалось, но вот-вот должно было начаться. Последнее указание, полученное командирами дивизий и полков, требовало точно выяснить, какие части находятся перед фронтом, сколько австрийских и сколько непосредственно германских. Такая задача стояла и перед Вяземским. Несколько попыток на фронте полка были неудачными, и сегодняшняя Дрока тоже. Сведения о том, что германцы готовят газовую атаку, сильно мешали выполнению поставленной задачи, надо было срочно действовать, и теперь Вяземский знал как. Оставалось обсудить с командирами эскадронов.

Дрок появился первым, у него уже была идея, и Вяземский начал обсуждение.

* * *

Сашка пошёл искать сапёрную лопатку, мало ли кто обронил. Нашёл и лопатку и бебут!

«Отдам Четвертакову, ну его к ляду, связываться!»

Когда вернулся, Стани́слав спал.

«Пусть спит, сил набирается, а то одному-то мне тяжко будет!» – подумал он и начал копать.

Перед этим он сходил к трупам, измерил каждого лопаткой по росту, прикинул, если всех положить в ряд, сколько это будет в ширину, и приступил.

Копалось легко, но потому что он копал один и маленькой лопаткой – медленно, давала себя знать нога, и в копанке стояла желтая вода.

«Хорошо, что не выпил, – думалось ему, – щас бы изнутра весь горел, так бы пить хотелось!»

А пить хотелось, поэтому Сашка копал и поглядывал по сторонам, нет ли где чистой воды, годной для питья, родниковой струйки, одна его фляжка – это ерунда, три глотка. Что любую воду нельзя пить, он помнил с детства. Раз с мальчишками они с Поварской подались к храму Христа Спасителя и сошли к воде на Москве-реке. Пока шли-бежали-прыгали-гонялись и пятнались по бульвару от площади Арбатских Ворот, жара и шалости высушили их из нутра, и захотелось пить. По воде на Москве-реке плыли радужные пятна, мусор, а вода пахла керосином, пить нельзя, а хотелось, и тут кто-то из мальчишек сказал, что в устье Яузы – «недалеко тута!» – знает он про тайный чистейший источник, который святой водой бьёт прямо из-под Троицы в Золо́тниках.

«Айда!» – закричали все и ринулись.

Путь оказался не близким: сначала под Каменный мост, дальше была Водовзводная башня, про которую говорили, что она пустая, как труба, потому что водяной насос в ней Наполеон «падзарвал», сам мину закладывал; потом целая череда башен южной стены Кремля, как бусы на нитке, а под набережной пристани. Потом Москворецкий мост, дальше Воспитательный дом, самый чуть ли не длинный дом в Москве, и только потом устье Яузы, а где там Троица? Сашка этого не знал, потому что так далеко от дома ещё не ходил.

Бежали весело, вприпрыжку, а когда запалялись, раздевались и нагишом купались в Москве-реке, потом от всех пахло гнилым и керосином, но ветер сдувал, и кожа высыхала, пока они бежали дальше. У Хитро́ва рынка остановились – как пройти. Про это место взрослые хорошего слова не сказали, мол, ворьё на ворье. Мальчишкам стало страшно, у них было нечего украсть, но они тут были чужие. Они сбились в кучку и стали думать, как это место обойти, но оказалось, что это трудно, куда ни глянь, кругом народ, толкучий рынок, тогда они решили обойти через Швивую горку, пройти мимо Никиты Мученика и свернуть налево на Яузу. Троица уже была видна своей высокой колокольней. И вдруг один сказал: «Я не пойду, родители заругают!» – и сразу получил: «Предатель!» И другой сказал: «И я не пойду, маманя сечь будет!» – и компания распалась. И тут жажда всех так обуяла, что побежали к Москве-реке и стали пить.

Домой шли уже не вприпрыжку, а еле тащились, так долго, что Сашка своего возвращения не помнил, всё смешалось в сознании, а когда приплёлся, его стало выворачивать, и после этого он долго болел дизентерией. Поэтому про плохую воду Сашка запомнил на всю жизнь.

– Копай глэмбоко, – услышал он.

Поляков оказалось много, семь человек мёртвых и Стани́слав живой.

Сашка лопаткой отмерил прямоугольник и копал на четыре штыка так, чтобы вниз положить троих и сверху четверых. Стани́слав очнулся, сначала смотрел, а потом пополз. Сашка краем глаза видел, что Стани́слав снимает с трупов оружие, патронные подсумки, отдельно гранаты, установил в ко́зла винтовки штыками вверх. Сашка уже ровнял стенки могилы, когда Стани́слав попросил:

– Помуж…

Первым перенесли пана Мачульского. Только теперь Сашка увидел, что у мёртвого Мачульского волочилась раздробленная нога.

– Мы бегли́щмы о́бок, он, – Стани́слав указал на Мачульского, – жучил гранатэ, з пшоду было двое ваших, по́тэм не поме́нтам.

Двое наших, вспомнил Сашка, были Четвертаков и Доброконь, они бежали чуть правее, впереди и раньше спрыгнули в окоп. Дальше Сашка не помнил, только как он стал соскальзывать с бруствера.

Вода из могилы постепенно уходила, и первым положили Мачульского. Про остальных Стани́слав ничего не сказал, а Сашка не спрашивал, только думал, как поставить крест или что-то вроде, а писать или нет фамилии, решил оставить Стани́славу.

Когда уложили на дно троих, сели отдыхать.

– А много вас? – спросил Клешня, имея в виду поляков.

– Много, тылько з фронту заходньего двье дывизьи, наш пулк з По́знаня, а другой з Помера́ньи.

– Я не об том, поляков много?

– В каждем пулку на батальон по плютону… – И Стани́слав написал на песке «30», – человьек.

– А почему вас так разбросали?

– Цо? – Станислав не понял.

– Я спрашиваю, почему поляки не вместе? – Сашка говорил громко для понятности и показал руками, как это, когда вместе. – Лучше же, когда в одном месте? Почему вас разогнали по взводу на батальон?

– Наши не хцон война, а хцон до неволи – в плен, до ваших, до словян…

– А ты?

Стани́слав помолчал и ответил:

– Допуки не вьем, але хо́цэ до дому.

Он посмотрел на небо, потом – Сашка это увидел – обвёл взглядом край траншеи.

– Чего смотришь? – спросил Сашка.

– А ты маш о́ко, пан Сашка-Александр!

– Да и ты не промах, – ответил Клешня.

– Газо́ва атака!.. – Стани́слав смотрел на траву.

– Ветра же нету!

– На́разе не́ ма! – Стани́слав поднял руку ладонью вверх, потом, прикрываясь от солнца, посмотрел на чистое синее небо. – Потше́бна ест во́да, але джищь па́дачь не бэндже… Але поставим каски… – бормотал он.

Сашке стало любопытно.

– Что ты говоришь, не понимаю!

– Так! – Стани́слав взял пикльхельм и пикой воткнул его в песок.

– Ва́за но́чна, – хохотнул он. – Пс-пс-пс! Ба́рдзо выго́днье.

Вот оно что оказалось!

Мысль набрать воды в немецкие каски, если вдруг пойдет дождь, была неожиданная, главное – как? Сашка готов был расхохотаться, но сдержался, потому что в ответ могли похохотать немецкие мины, ведь неизвестно, где засел герма́н-наблюдатель.

– Ставь вши́стко, ежли зачне́ падачь, воды трошки ще налье́, потэм полончимы до еднэ́го.

Сашка собрал германские каски и рядом воткнул их пиками в песок. Про газовую атаку думать не хотелось. Получилось так, будто бы восемь мамаш приготовились, чтобы их детишки могли пописать, а могли и… Сашка поморщился от этой мысли, если пойдёт дождь, о чём сказал Стани́слав, и в каски наберётся вода, потом это надо будет пить, и он снова вспомнил про поход на Яузу.

Четверо сверху не укладывались, одному не хватало места, а откопать глубже уже не было сил, и тогда Сашка расширил могилу. Когда засыпал песком, от низа пошёл сладковатый гнилостный дух.

– Как твоя нога? – вытерев пот, спросил Сашка и, чтобы определить время, посмотрел на солнце. Стани́слав не ответил. Сашка глянул – Стани́слав с закрытыми глазами прислонился к песчаной стенке траншеи.

«Ничего, пусть себе дрыхнет, сил набирается, ещё неизвестно, какая будет ночь!»

* * *

Дрок, когда получил приказ явиться в штаб, глянул на подпоручика. Тот стоял к нему боком и смотрел в панорамную трубу и вдруг повернулся и расплылся в улыбке.

«Нельзя его оставлять, – с опаской подумал ротмистр, но уже надо было идти. – Нашкодничает чего-нибудь!» Он отвлёкся и через мгновение глянул ещё раз, подпоручика не было.

«За угол, что ли, пошёл, проветриться, – успокаивая себя, подумал ротмистр, но на душе было тревожно. – Надо бы к нему кого-нибудь приставить!» – но было некого, вернувшийся из лазарета вахмистр Четвертаков готовил охотников к предстоящей ночной разведке. Дрок с досады плюнул и пошёл.

Подпоручик выглянул из-за зигзага траншеи в спину ротмистру и махнул рукой своему разведчику.

– Разузнай, куда пошёл их благородие?

Разведчик скрылся и через несколько минут вернулся.

– Сказывали, что пошёл в штаб полка, ваше благородие…

– Сколько раз просил, без «благородиев», а «Макар Макарыч»… Уяснишь ты, наконец?

– Так точно, ва… виноват… Макар Макарыч.

– То-то! Давай дерюгу…

– А может, не надо?

– Давай, кому говорю!

Кладбище стояло на поле боя особняком. На вычищенном артиллерией за без малого год боёв обширном пространстве, там, где совсем недавно ещё существовало еврейское местечко Сморгонь, кладбище было на окраине и несколько возвышалось, и по нему никто не стрелял. На кладбище были не тронутые взрывами могилы и деревья. Деревья стояли старые, толстые, высокие. По какому закону воюющие стороны не стреляют по тому или другому месту, никто не знал. Так бывало с родниками, и враги-солдаты на виду друг у друга ходили набрать свежей воды, бывали и другие места, остававшиеся целыми по молчаливому согласию. Это случилось и с еврейским кладбищем, здесь. Деревья теснились кряжистые, густые, соблазнительные…

Подпоручик взял из рук разведчика дерюгу, дерюга была жёлто-зелёная, в цвет травы, перекинул её, как плащ, через плечо и начал осторожно из одного места вытаскивать хворост, сваленный на бруствере. Делал это медленно, отдавал разведчику, тот складывал на дно траншеи и ждал следующей ветки или гнутого, как солдатская судьба, корня. Постепенно в завале образовался проём, из траншеи, конечно, заметный, а с немецкой стороны, скорее всего, не слишком примечательный, потому что делался очень медленно и небольшой. Подпоручик нацепил угол дерюги – прямоугольник размером сажень на сажень – на длинную палку и медленно стал просовывать в проём. Когда полдерюги просунул, попросил разведчиков подсадить и стал забираться под дерюгу, накрываясь ею, как одеялом. Забравшись целиком, надолго залёг. Драгуны смотрели с интересом и ужасом и уже догадывались о том, чего хочет артиллерист, и стали шептаться, и догадались окончательно, когда ему под дерюгу его разведчик подал футляр с биноклем и коробку с телефонным аппаратом, за которым тянулся провод.

– Зуба на него нет, – с тревогой стали шептаться они, – ежли герма́н увидит, разбонбит всё к едреней матери… – Однако они ничего не могли поделать, в эскадроне сейчас были одни младшие унтера и рядовые.

– Он чё? – Ближние зашипели разведчику и стали крутить пальцами у виска. Разведчик пожал плечами.

Медленно-медленно, почти не шевелясь, подпоручик пополз. Смотреть на то, что он делает, было мучительно в ожидании того, что его с минуты на минуту подстрелят. Если убьют, то убьют, а если ранят, он будет кричать и стонать от боли или пока не умрёт, или пока не стемнеет, и к нему можно будет подползти. И потому ещё мучительно, что подпоручик двигался незаметно, почти что не двигался. Так мучительно первоклашке-гимназисту смотреть, как луч солнца крадётся по подоконнику до конца урока.

Подпоручик под дерюгой слился с местностью.

Он полз, шло время, до ограды кладбища оставалось шагов… кто бы посчитал, – только ещё далеко.

– До ночи, что ли, ползти будет?

– А чего он тогда ночью углядит? – шептались драгуны, а разведчик и связист так же медленно, как подпоручик, заложили хворостом проход и держали в руках провод, чтобы их командир тащил его свободно, чтобы провод не зацепился, потому что если зацепится, то придётся ползти им.

Потом смотреть утомились, и все стали ждать, когда его убьют.

Приблизительно за час подпоручик прополз шагов двести до правого берега Оксны. Противоположный левый берег, с которого начиналось кладбище, был повыше, подпоручик оказался под его прикрытием, все, кто мог наблюдать, видели и сообщали своим, что подпоручик выполз из-под дерюги и, согнувшись в три погибели, перешёл через речку, что телефонный аппарат перенёс не замочив. Дальше он полз между могилами и оградками, и наблюдавшие его потеряли: от напряженного ожидания все затаили дыхание, и на губах, дымясь, повисли цигарки. Около самого толстого дерева, в середине кладбища, наблюдавшие увидели, как взвилась верёвка, как все определили, с привязанным на конце камнем и повисла через толстый сук, подпоручик стал подтравливать верёвку, и её конец опустился до земли. Подпоручик схватил оба конца, натянул и с ловкостью циркача-акробата взобрался на сук. Дальше наблюдавшие потеряли его в густой кроне и перевели взгляд на связиста, тот сидел с телефонной трубкой. Прошло несколько минут, и связист начал, прижимая трубку плечом, что-то быстро писать. Ещё через несколько минут он записанное передал в другую трубку, и ещё через несколько минут из тыла ухнули гаубицы. Наблюдавшим показалось, что они видят, как тяжёлые снаряды медленно перелетели над головами и глухо бухнули в немецком тылу. Прошло ещё несколько минут, и герма́н бухнул в ответ, и его снаряды так же медленно перелетели в русский тыл и там взорвались, после этого связист несколько минут что-то писал, неуклюже зажав трубку плечом.

* * *

Эскадронные командиры сделали записи в блокнотах и по одному стали выходить из штабного блиндажа. Щербаков сел за стол и набело записал приказ:

«Приказываю:

№ 1, 3, 4, 5 и 6-му эскадронам атаковать и занять передовую позицию противника.

Произвести атаку в два этапа.

1-й этап: занять отдельный (ничейный) траншей на нейтральной полосе и в нем сосредоточиться.

Для этого в 23.30 разведчикам № 4, 5 и 6-го эскадронов (командир пор. Кудринский), и охотникам (вахм. Четвертаков, у. – оф. Доброконь) выдвинуться, проделать проходы в проволочных заграждениях и занять траншей. После чего в 00.00 проходы преодолеть личному составу эскадронов и также занять траншей.

№ 1-му и 3-му эскадронам после доклада о занятии траншея передовыми эскадронами № 4, 5 и 6-ть через проделанные в заграждениях проходы выдвинуться с той же задачей.

Ком. ротм. Дрок.

2-й этап:

В 00.55, во время артиллерийской подготовки 64-й дивизии, разведчикам № 4, 5 и 6-го эскадронов выдвинуться, проделать проходы в заграждениях перед передней линией обороны противника, после чего личному составу из ничейного траншея на нейтральной полосе выдвинуться к передней линии противника. После завершения артиллерийской подготовки стремительной атакой ворваться в первую линию обороны противника, уничтожить живую силу, захватить газобаллоны с газом и в случае контратаки удерживать занятые позиции до подхода основных сил дивизии с целью не допустить повреждения захваченных германских газобаллонов с удушливым газом.

Наш сосед справа 253-й Перекопский и наш сосед слева – 254-й Николаевский полки одновременно по своим направлениям проводят аналогичные атаки.

Все передвижения личному составу эскадронов производить, применяясь к складкам местности с соблюдением звуковой и световой маскировки.

№ 2-му эскадрону находиться в резерве и занять первую линию обороны полка, сразу после выдвижения в сторону противника № 1 и 3-го эскадронов.

Ком. ротм. Мекк.

О готовности доложить не позже 22.00.

При необходимости защиту от газовой атаки противника – применить.

Командир 22-го драгунского Воскресенского полка

Полковник Вяземский А. П.

Составил: адъютант пор. Щербаков Н. Н.

16/VI.1916 г.».

Когда Дрок вернулся, то сразу почувствовал неладное – драгуны прятали глаза. Он заволновался и, ни у кого ничего не спрашивая, пошёл к артиллерийской команде подпоручика. Разведчики и связисты тоже прятали глаза, и он всё понял.

– Где? – тихо спросил он.

– Тама, – ответил связист и махнул рукой на запад.

– На кладбище?

– Так точно…

– Внизу или на дереве? – спросил ротмистр и, не дожидаясь ответа, пошёл к панораме, отодвинул наблюдателя и приник.

В панораму кладбище хорошо просматривалось, но Дрок подпоручика не находил, он излазил глазами всё кладбище, оградки, могильные камни, в подробностях разглядел кору на стволах деревьев и только когда что-то как мешок свалилось позади самого толстого кряжа, понял, куда надо смотреть, а подпоручик, ясное дело, уже затаился между могилами.

Через несколько минут подпоручик показался перед оградой кладбища на высоком левом берегу Оксны, ещё через несколько минут он подобрался к берегу, перешёл Оксну, и, когда пора было снова забираться под дерюгу, так и сделал. От ограды кладбища до нашего берега противник не мог его видеть, но впереди было ещё двести шагов на виду у немца. Дроком эта дистанция была сосчитана. Солнце садилось у противника за спиной, и в заходящих лучах ему было всё видно как на картине хорошего художника-классика – чётко и ясно.

Зная, куда смотреть, Дрок наблюдал за действиями подпоручика, иногда он терял его из вида, потому что дерюга сливалась с травой, а подпоручик полз медленнее улитки. Постепенно Дрок успокаивался, он видел, что подпоручик делает всё так правильно, как только возможно было в этой обстановке. Когда подпоручик уже был близко, в панораме его стало не видать, всё слилось, Дрок отодвинулся и стал прислушиваться. Кто был в траншее первой линии, замерли так, что было слышно, как между собою бранятся летающие у самого лица комары, кто первый сядет на потную человеческую кожу, и не обращали на них никакого внимания гордые, но нервные мухи.

Вот-вот всё должно было решиться…

Дрок рванул к связисту, тот сидел на корточках и зажал руками уши. Дрок, как на ступеньку, забрался сапогами ему на спину и высунулся поверх бруствера и хвороста и тут же получил в лоб воздухом, его фуражка полетела назад, ударилась в противоположную стенку траншеи, и потный лоб Дрока стало холодить. Он пригнулся, утёрся, пот заливал глаза, в этот момент прямо перед ним во весь рост с той стороны бруствера встал подпоручик, и что-то толкнуло его в спину так, что он перелетел через наваленный на бруствере хворост и упал в траншею.

«Убили!» – мелькнула мысль, и Дрок медленно, придерживаясь руками стенок, слез с согбенной спины связиста. На ослабевших ногах он пошёл к валявшемуся подпоручику и выматерился в голос, так, что оглох сам. А подпоручик на боку с подвёрнутой рукой вдруг отваливался на спину, открыл глаза, увидел Дрока и заулыбался.

– Сильно бьёт, прямо с ног валит! – без голоса промолвил он и провёл сухим языком по сухим губам. – Пить хочу, принёс бы кто…

На гимнастёрке на правом плече подпоручика под ключицей Дрок увидел сквозную дырку с пушистыми краями, под которой быстро напитывалось и расползалось пятно крови.

«Выпить ещё попроси!» – промолчал ротмистр Дрок, сейчас он по-звериному ненавидел этого юного нахального героя.

* * *

Как только стало темно, драгуны, стараясь бесшумно, убрали в траншею хворост с бруствера. Они делали это с радостью, потому что стало ясно, что газовой атаки пока удалось избежать, никто ночью газом не атакует, потому что атакующая сторона ничего не видит, не поменялся ли ветер и не накроет ли облако самих атакующих. Это было бы здорово для атакованных, но где гарантия? Ещё драгуны радовались, что, может быть, им удастся сбить противника и в случае успеха перетаскать баллоны к себе – уничтожить их не было возможности, не открывать же вентиля́.

Оживлению ещё была причина, что остался живым артиллерийский подпоручик. Его сразу прозвали по имени приказа главнокомандующего фронтом генерала Эверта «Ни шагу назад! Стоять насмерть!», подхватили и понесли лечить к Курашвили, а вслед говорили: «О! «Ни шагу назад!» – мал золотник, потому в любую дырочку пролезет и пощекочет безносую».

«У-ух! Раззудись плечо… побиваем супостата!» – хотелось петь, как на походе, но всё делалось тихо.

Четвертаков работал со всеми, хотя резанные осколками руки крови́ли через бинт.

«Ничего, – думал он, – не на медведя иду, чай, герма́н крови не учует!»

Доброконь держался рядом. Разведку эскадронов возглавят они с Кудринским: они по этому полю бегали, а Кудринский ползал и изучил в подробностях в оптическую трубку.

* * *

Когда сумерки сгустились и превратились в тёмную ночь, Стани́слав сказал:

– Хце о́тдачь сцызорык, – он пояснил, – ну́жик, пана Мачульскего ёго сыну, а то́бье муй зегарэк, часы.

Клешня в темноте подал ему ножик так, будто с товарищем-драгуном поделился табаком, руку Станислава с часами не разглядел, а слов про часы не разобрал, что ли.

– Пому́ж? – обратился Стани́слав к Сашке и показал на западную стенку траншеи.

– А может, к нашим, к славянам? – спросил его Сашка.

– Не, з мойон ранэ я за тыджень бэндэ в дому, цуркэ отдам замонж, ньех ще уроджьи допуки ест не за пужьно, а я, може, внукув зобачэ, кьеды та война пшеклента ще сконьчы… пся крев!

Сашка, пока лазал по окопу, заметил в нескольких местах, где стенки осыпались от взрывов, и повёл Стани́слава туда. Он сам пополз на вражескую сторону, подал руку поляку и вытащил.

– Доползёшь?

Станислав кивнул и скрылся в темноте, но Сашка вдруг услышал его шепот:

– Дженькуе, колега… Сашка-Александр! Бонджь здрув!

«Ползи, чертяка! Живы будем, не помрём! С такой раной ты через несколько дней и вправду будешь дома!..» – в ответ подумалось Сашке. Ещё несколько минут он слышал Стани́слава, как тот шуршит, потом перестало шуршать, тогда Сашка спустился в траншею и пошёл туда, где была обвалена взрывом восточная стенка.

«…Выдашь дочку замуж, будешь нянчить внуков, а я без Егория, без сапог, без ножика, – ползя к своим, думал он. – Зря бегал! Тоже мне охотник!»

Единственное, что его радовало, – это то, что в окопе он оставил порядок: мёртвые в могиле, бебут он нашёл и ползёт с ним обратно к Четвертакову, винтовки составлены в козла, а лопатку он воткнул в головах могилы, чтобы сразу было понятно – что здесь, и прихватил один цилиндр с противогазовой маской. Мало ли, немцу в голову придёт дурь на ночь глядя газы пускать. Спят ведь, пускают, газы-то!

Сил он за день накопил, полз осторожно, но было легко, потому что он знал куда. Сейчас надо только не сбиться и ползти прямо, тогда попадёшь точно в проход в колючей проволоке. Но минут через пять он всё же почувствовал, что ползти тяжело: где с мая пробилась трава, там легко, а там, где лежал битый кирпич, куски штукатурки от разбомбленных домов, было тяжело. Острые осколки впивались в тело, особенно страдали локти и колени. Сашка подумал встать, мол, всё равно темно, но тут же передумал – бережёного Бог бережёт – и полз. Однако как бы ни было темно, а на фоне неба он всё же увидел столбы заграждений.

«Дополз», – подумал он. Он поднял руку, пощупать, есть ли проволока, – проволока была, висела, разрезанная…

Разведка четвертого, пятого и шестого эскадронов и охотники Четвертаков и Доброконь ползли за Кудринским к проволочному заграждению перед ничейной траншеей. Доползли до проделанного утром прохода и разделились направо и налево сделать другие. Перед проходами оставили по разведчику, чтобы встретили и правильно направили остальных.

Сашка миновал колючую проволоку, прополз ещё, и вдруг… у него сверкнуло в глазах.

Оставшийся у прохода разведчик услышал, как кто-то впереди шуршит и сопит, никто из своих возвращаться не должен, он подождал, пока этот кто-то подползёт, и сверху, что было силы, как молотом ударил. Попал по круглому, как по голове или по камню, так заболел кулак, и лазутчик затих.

«Убил, што ли? – подумал он, ухнул по-совиному и сам затих. – Утром разберёмся, не́ча по ночам ползать».

Однако на его совиное уханье никто не откликнулся, а совы ночью летали и ухали, как свои.

Четвертаков первым достиг бруствера ничейной траншеи, в которую спрыгивал утром, и соскользнул вниз. На что-то напоролся тупое и от неожиданности взвыл от боли. Ощупал, напоролся на торчащую рукоятку лопатки. Рядом соскользнул поручик, и следом Доброконь.

– Чё ты? – зашептал Доброконь и стал ощупывать Четвертакова.

– Напоролся на лопатку, торчком стояла…

– Чё ей торчком стоять? – прошептал Доброконь и сунул пальцами в песок. – Мягкий… сёдни копаный.

Он пошарил и нащупал…

– Могила, свежая, надысь копали… А где напоролся?

– Вот… – Четвертаков потрогал свой бок.

– Перевязать? – спросил он.

– Не, не до крови… а прикопали, нешто Клешню?.. – прошептал Четвертаков.

Доброконь вздохнул и ничего не ответил.

Когда все накопились, разведчики посунулись дальше, они поторапливались. Кудринский впереди. Четвертаков, когда доползли до ограждения передней немецкой линии, сам резать не мог, так болела бочи́на, левой рукой он придерживал проволоку, чтобы не спружинила и на проволоке не звякнули навешенные немцами самодельные бо́тала из пустых консервных банок. Резал Доброконь.

Немецкие передовые посты сняли без шума и, когда проделали проходы, залегли.

– Ваше благородие, – стал шептать Четвертаков Кудринскому, – ежли щас пойдут наши гаубицы, немец начнёт палить из пулемётов… место у него пристреляно, и наши не встанут…

– Пускай палит… – ответил Кудринский. – Наши не должны встать, а ползти, как мы… немец будет палить, а мы их засечём…

– Поня́л, – ответил Четвертаков, когда немец со страху отпуляет своё в темноту, тут-то его можно будет зарезать, жаль только, что бебута своего Клешне отдал, земля ему пухом, подумалось Иннокентию, и он затих.

Через долгую минуту ожидания в тылу стало как из-под воды лопаться и по-медвежьи зарычало – это дала залп русская гаубичная батарея.

Когда первые русские снаряды пролетели, немцы проснулись и пошли тарахтеть из пулемётов. Захотелось вжаться в землю всей головой, прямо лицом, телом, носом, глазами, но как раз в том-то и была вся штука, что надо было смотреть, где сидят немецкие пулемётчики. Иннокентий такие моменты не любил, но смотреть надо было, и он поднял голову. Ночь гремела, будто сама собой, плотно летящих пуль не было слышно, и это было страшно, потому что не от чего было отворачиваться, хотя бы мысленно; поэтому нельзя было не только ворочаться, а даже и шевелиться. Летящие пули чувствовала спина, её холодило, мокрую от пота. Хорошо, что на спине ничего не торчало, что не было ни горба, ни крыльев, ни даже сидора, в который сейчас пуль бы набилось, хотя нет – пули бы его изгрызли, как собаки, да и на черта он нужен. Сверкали ближние пулемёты, один впереди шагах в десяти справа, и другой слева шагах в тридцати. Кудринский пополз налево.