Читать книгу "Хроника одного полка. 1916 год. В окопах"

«Щас глазами меня застрелит!.. Закроет, откроет и застрелит!» – подумал он, и радость подкатила к самому горлу.

– Идёмте! – неожиданно сказал ротмистр и повернулся к казарме.

В канцелярии ротмистр, не говоря ни слова, разложил схему местности к западу от Риги и ткнул пальцем:

– Вот здесь встанете, двадцать вёрст… Между рекой Аа и Баби́тским озером, вот так, – ротмистр ребром ладони показал рубеж, – поперёк шоссе. На месте разберётесь… на всё про всё сутки…

Ротмистр повернулся и вышел, не дожидаясь уставного доклада. Жамин услышал, как ротмистр хлопнул дверью авто, достал свою схему, и в этот момент вошёл подхорунжий.

– Рр-шите, вашбродь? – спросил он и вытянулся у двери.

– Подойди! – не поднимая глаз, чтобы не выдать радости, сказал Жамин. Подхорунжий шагнул к столу. – На сборы, – Жамин достал часы, – короче, со сборами не мешкай, выдвигаемся утром… встанем здесь… завтра в полдень должны занять позицию… – И он показал на схеме рубеж, куда отряд должен был переместиться. – Выполняй!

XV

Поручик Смолин заскочил на площадку вагона уже на ходу. Он толкнул протянутую ему в помощь руку проводника, усатого старика в чёрной форменной фуражке, и, бормоча ругательства, пошёл в вагон. Тот удивлённо посмотрел в спину нахалу и хотел было высказаться, но вспомнил, что только что перед его глазами мелькнул значок гвардейского полка на мундире поручика, и решил не связываться, в конце концов, билет в руке офицера был.

Со своей стороны, поручик совершенно не собирался грубить проводнику, но его задержал жандармский патруль в кассе станции Сигулда, после того как он уже купил билет. И вышло с жандармами непросто, на них не подействовал ни пажеский перстень, ни значок лейб-гвардии кирасирского его величества полка, ни нашивка за побег из вражеского плена. У жандармского вахмистра разговору было об одном: «Ваш документ!» и «Извольте дождаться господина караульного начальника!». Только когда от невозможности ситуации и полной внутренней безвыходности поручик, выкатив сквозь жандармов налитые кровью злые глаза, пошёл в сторону уже гремевшего сцепками поезда, они подались и освободили дорогу на перрон.

– Хамы! – стиснув зубы, прорычал Смолин. – Сволочи!

Однако перед проводником он счёл за лучшее загладить допущенную грубость, всё же от этого старика зависело, какое достанется купе, хорошо бы свободное.

Смолин повернулся:

– Любезный! Не держите на меня зла, боялся, что не успею! Вот вам за беспокойство!

Проводник вагона I класса, человек по характеру незлобивый, более того, дома много терпевший от сварливой хозяйки и в пути отдыхавший с пассажирами, людьми состоятельными, любезными, а главное, временными, уже не обижался и с благодарностью принял сложенную вчетверо, но вполне узнаваемую ассигнацию.

– Полу́чите ещё, если будет свободное купе, – добавил Смолин и по улыбке проводника понял, что свободное купе будет.

– Прошу за мной, господин офицер, до Пскова вас никто не потревожит…

– А после? – Ремарка проводника про Псков была разочаровывающей.

– А после, господин офицер, как Господь положит и станционное начальство, ежели будут какие особые распоряжения или ещё чего… уж не взыщите, мы люди маленькие!

Смолин промолчал, пропустил проводника с ключом вперёд и глянул в окно, и почувствовал, как внутри у него всё заледенело, – под окном, вдоль дороги, ехала в рессорной коляске Лаума.

– Сволочь!

– Чего изволите? – оглянулся на него проводник.

– Ничего, любезный… – ответил Смолин и перекинул саквояж из одной руки в другую.

Проводник увидел это, подумал, что, видать, тяжёлый саквояж, и заспешил к последнему купе.

– Прошу, располагайтесь, чайку?

– Да, любезный…

– Пару минуточек, господин офицер, не извольте беспокоиться…

Смолин поставил на полку саквояж, сунул проводнику ещё и облегченно вздохнул по поводу того, что окно купе выходило на другую сторону дороги.

Лаума от его подношения отказалась.

Он приехал в Сигулду за час до прохода поезда Рига – Петроград. Авто отпустил, а сам пошёл в заведение Лаумы. Та его встретила любезно, как старого знакомого, и накрывала на стол. Смолин не был тут месяца два и заметил перемены, во-первых, на дворе стояла вместо старой рессорная коляска, может, не новая, но основательно подновлённая, изменилась и сама Лаума, она похорошела, она окончательно стала похожа на самую красивую шоколадницу в Европе Анну Бальдауф. Смолин с детства помнил эту, выставленную в Дрездене картину, поразившую его воображение. Лаума улыбалась, спросила «какими путями», «судьбами», поправил её Смолин, но Лаума только потеплела глазами. Он объяснил, что приехал сесть в поезд, она спросила, мол, а почему не в Риге, а он ответил: «Чтобы повидаться с вами». Он врал, конечно, но не слишком, потому что белая и мягкая, как тесто, как ему представлялось, Лаума притягивала его, как что-то внутри исключительно тёплое. Лаума была простолюдинка, но при этом нерусская, а на нерусских простолюдинках и цари женятся, и Смолин был готов влюбиться, особенно после того, как увидел её в гроте…

Но Лаума отказалась от подношения. Когда он рассчитался за обед и положил на стол красивую, не самую дешёвую брошку с любимым в здешних местах янтарём, очень крупным, Лаума перестала улыбаться и с холодными глазами отодвинула брошь, смахнула со скатерти крошки и ушла в кухню. Больше Смолин её не видел. В станционном здании он готов был разорвать жандармов, и вот Лаума катит прямо под его окном в ту же сторону. Ужасно, как всё это было неприятно.

И вдруг в голову пришла ещё одна неприятная мысль, от которой он поморщился, – Жамин.

«Вот сволочь, он всё записывает!»

Жамин действительно записывал в книжечку его долги.

«Смерд!»

От Жамина, надо отдать ему должное, всегда пахло одеколоном, и недурным, но: «Всё равно – смерд!»

Смолин ненавидел Жамина. Точнее – нет, Жамин был слишком мелким как объект для ненависти. Смолин его презирал.

Он даже заёрзал, сидя на полке, но успокоился, почувствовав на поясе толстый бумажник: «А всё же польза, как говорится, с паршивой овцы – хоть шерсти клок!»

Польза была – деньги, но: «Сволочь он!», и всё тут!

И тут же пришла ещё одна, ещё более неприятная мысль: Жамин был соперник, он видел его у грота, и Гришка, денщик, рассказывал, что в отряде ни для кого не секрет, у кого квартирует прапорщик, у старой тётки Лаумы Майги через два двора. Вот и не взяла подношение. Но Смолину очень не хотелось расстраиваться из-за бабы, пусть даже красивой, и, стараясь примириться с этой ситуацией, он подумал: «Они же хамы! Им друг с другом проще договориться».

Он осмотрелся в купе, после съёмной квартиры в Риге, где он держал брехливого денщика, тут, в одиночестве, ему было уютно.

«А что-то я давненько не занимался… – Он отбросил все дурные мысли, подтащил саквояж и стал искать. – Вот оно! Ну-ка, как там с самого начала? Ага… – Смолин стал вспоминать: – «Немало объездил… на свете земель… скиталец достойный… рыцарь Мигель… Всегда на турнирах он был впереди, – Смолин задумался, вспоминая: – И дамы везде к его льнули груди…»

Смолин развернул бумажку, которую достал из карманчика саквояжа, и краем глаза окинул походное содержимое: несессер, коробка с сигарами, фляга коньяку, бельё, но главное под всем этим – деньги мелкими купюрами. Крупные он держал в портмоне на поясе, аккуратно зашитом денщиком. Он похлопал себя по этому месту и решил, что, пока он один, можно снять китель. Он встал, подошёл к двери, приоткрыл и выглянул в коридор, как раз в это время мимо шли двое военных врачей и за ними две сестры милосердия. Он закрыл дверь. К поезду, шедшему в Петроград, как и к остальным, кроме высших штабных, цепляли санитарные вагоны. Как слышал Смолин, уже не хватало ни поездов, ни вагонов и раненых вывозили при первой возможности, чем угодно. Если на каком-то фронте было затишье, то вагоны и локомотивы перебрасывали на другой, где велись активные действия, и персонал тоже. На Северном сейчас тихо, а Юго-Западный давал врагу прикурить, вот и переезжают с места на место. «Скорее всего, во Пскове эти вагоны отцепят и пойдут они на Дно! – Смолин улыбнулся каламбуру. – А дальше на Витебск и тэ дэ и тэ пэ! А рыцарь надежд никому не давал!» Смолин снял китель, повесил на бронзовый крючок, отряхнул на себе шёлковую нижнюю рубашку и почувствовал, что с закрытой дверью стало душновато. Он приоткрыл окно, в купе посвежело и повеселело.

 
…А рыцарь надежд никому не давал,
Искал красоту он и свой идеал!
Богини Венеры с холста Боттичелли,
Виденье заполнило сердце Мигеля…
В блужданьях напрасных крутился рой лет…
 

«Рой лет»… – повторил про себя поручик слова, написанные давно, они ему не нравились: «рой лет», ерунда какая-то, некрасиво: «рой лет», «стилет», «пистолет», «сколько лет»? О! Кажется, нашёл! «Прошло»! Вот теперь правильно – «прошло»: «В блужданьях напрасных прошло сколько лет…» – Смолин щелкнул пальцами и заглянул в бумажку:

 
И вот пред ним край,
Полный странных примет.
 

«Тоже нехорошо, в зубах застревает: «вотпре́дним», как будто кость грызу, а надо… надо проще: надо – «вот край перед ним, полный странных примет…»! Та-ак… хорошо… пошло-поехало… – Ему уже нравилось: – Кажется, и с Мигелем я отлично придумал: Миша, Михаил, Мишель, Майкл тут никак впору бы не пришлись! Итак:

 
…В блужданьях напрасных прошло столько лет.
Вот край перед ним, полный странных примет…
 

Смолин перечитал то, что получилось, – раньше было не очень, а сейчас ничего. Он начал сочинять это стихотворение ещё до войны, он встречался с красавицей, дамой полусвета, Эсмеральдой, откуда и взялся «Мигель», белой и холодной, как каррарский мрамор, этот мрамор и привёл Смолина писать, потому что во всём в ней был обман. В детстве его младший брат остался с мамой в Петербурге, отец взял его, Мишеньку, старшего, одного, и они на всё лето уехали в Италию: Милан, Рим, Флоренция, Неаполь, и резало глаза, когда он смотрел на белый мрамор, и под жарким солнцем камень был прохладный, а в тени совсем холодный.

 
В блужданьях напрасных прошло столько лет,
Вот край перед ним, полный странных примет.
Хоть Средние, так себе, были века,
Жизнь людям ни в чём не казалась легка,
Однако не видел он прежде столиц,
Где было б с утра столько пасмурных лиц…
 

«Вот как раз я сейчас в такую и еду», – подумалось ему.

 
На каждом шагу – то трактир, то кабак,
Да своры повсюду бездомных собак.
Вдруг конь захромал.
Ну, неладен он будь!
Пришлось в слободу к кузнецам завернуть.
Мигель держит путь к кузнецам через мост.
Глядит – впереди, словно гриб, вырос пост.
За стражами замок стоит – монолит,
Наводит тоску тёмно-серый гранит…
 

«Тёмно-серый гранит!» – Смолин задумался, он невидящими глазами смотрел на мелькавшее за окном. – Это уже не Рим, не Флоренция. Мигель мог ехать только в Мадри…т! М-да! – Смолин вдруг задумался о странностях стихосложения: – «Грани…т» – «Мадри…т», тогда можно, если куда я еду сейчас, и «Петрогра…т»?!

В Риге садиться было нельзя, на вокзале стояли патрули. В первый раз, когда пришла мысль отправиться в Питер, Смолин пошёл напролом, помог перстень Пажеского корпуса и значок лейб-гвардии кирасирского его величества полка, который он так и не снял. Армейские пехотные офицеры в патруле смотрели на него косо, но остановить не решились. Всё правильно, он, «жёлтый» кирасир его величества, да ещё и с нашивкой за побег из плена, поставит на место любого… кроме дядьки… однако с дядькой лучше не связываться, да и задача не в том, чтобы кого-то ставить на место, а в том, чтобы добраться до Питера…

А уж там!!!

«Внезапно… – Бумажка была ему не нужна, эту и несколько следующих строф он помнил наизусть: – В окне, как луч солнца, возник богини с заветной картины той лик. Наш рыцарь к воротам рванулся в момент, но стражник его осадил: «Документ!»

Смолин задумался: «С документами нелады!»

Он внутренне замолчал, ему стало грустно. В голову непрошеными полезли воспоминания, как он выходил из Пажеского корпуса на скандале, и, если бы не заступничество дядьки, который вынес, как гнедые, а поэтому сейчас ревнует, скорее всего, было бы очень скверно, и оказался бы он в лучшем случае прапорщиком в каком-нибудь армейском полку. А всего-то влюбился и решил доказать, что тем, кому везёт в карты, везёт и в любви! А если везёт, упорствовал он, то должно везти во всём! Но замяли, под твёрдое обещание, что карты он бросит, по крайней мере в долг. Выпускные экзамены сдал и получил заветный перстень и нагрудный знак, вышел в полк… а там карты процветали! Играли по крупной!

Но он сдержал обещание… сначала.

 
…Ночь вня́ла о помощи страстной мольбе —
Во тьме он пустился навстречу судьбе.
 

Судьба же в лице Эсмеральды оказалась немилостивой.

Волочились все.

И все знали, кто и за кем. Знали, что великий князь Михаил Александрович, брат царя, отбил жену у своего однополчанина ротмистра Вулферта, а его другой однополчанин, поручик Куликовский, ухлёстывал за сестрой царя, и та, демократка в душе, отнеслась к этому вполне благосклонно, будучи, между прочим, замужней дамой. Даже старая императрица переменилась к полку и оставила его своею милостию. Благо речь шла о других кирасирах – её величества.

Знали, что во что обходится, на это смотрели строго: чтобы не женился, не уронил чести полка, чтобы не входил в долги. В особенности старший полковник Коленкин, Александр Николаевич, «всехний опекун», и с ним полковой адъютант штабс-ротмистр князь Абаме́лик. Поэтому играли втайную, кто по крупной, кроме тех, кто из азарта. Обычная история. Гвардейская жизнь дорогая, папенькиного пансиона едва хватало.

Однажды он выиграл так много, что проигравший застрелился, и об этом стало известно, но сошло.

 
По замку бежит на мечты своей свет,
И дама… в испуге роняет лорнет.
Ей душу свою изливает до дна —
К Мигелю она, будто лёд, холодна:
«Нахалов, подобных вам, дерзкую рать
Я, право, устала толпу отгонять.
А впрочем… дерзните… что злобу таить?
Коль смелый!
А?
Божьей росы раздобыть!..»
 

Уверенности, что даму действительно звали Эсмеральдой, не было, и товарищи по полку под ухмылку говаривали, что Эсмеральда-то она Эсмеральда, только однополчане постарше знавали её Евдокией. Просто так была хороша, что ей всё прощали. На два года она пропала, по слухам, с миллионщиком уехала в Париж, а потом вроде как видели её в Варшаве, только вернулась она в Петербург ещё краше, надменнее и холоднее. Связываться надолго не советовали. И особо тратиться тоже. Однако пари между собой заключали. В этом всём оказался и Смолин. Он заключил пари, отсюда и вирши! Сможет ли он прославить к Эсмеральде свою любовь? Ну и деньги, конечно!

 
Заданьем таким был любой бы сражён —
Ведь смертному на небо вход запрещён.
Но рыцарю слышались горны побед,
И мчится к небесным вратам он в Тибет.
 

Тибет оказался недалеко. Ему показали, где мечут солидные люди. Металось по-разному.

 
Полк чудищ-драконов стерёг все пути.
Герой и на них смог управу найти.
Когда ж он вершин Поднебесной достиг,
Там боги как раз затевали пикник.
Под утро заснули они под хмельком.
Росы жемчуга всё покрыли кругом.
Мигель их с оглядкой в сосуд собирал,
Пришпорил коня и…
Назад поскакал.
 

И удача то приходила, то отворачивалась. Однажды отвернулась, и он соврал, что он племянник известного генерала, что, мол, это гарантия. Но в полку о долге стало известно, и ему намекнули, что не пришлось бы расстаться. Решение предстояло тяжелое.

 
В дороге ему повстречался монах.
Влюблённый наш кинулся к старцу в слезах:
«Наставь, что мне сделать, – год маюсь без сна,
Чтоб в деве бездушной проснулась весна?»
 

Адъютант полка князь Владимир Леонидович Абамелик посоветовал не обольщаться, бросить затею с Эсмеральдой-Евдокией или подать рапорт и уволиться.

Смолину же мечталось о другом:

 
«Лишь лотос – знак радости, символ любви —
Разжечь в силах пламя у женщин в крови.
Из чудных цветов эликсир тебе дам,
Как действуют чары, увидишь ты сам».
Суровых невзгод путь героя был полн,
Но всё же вновь к замку принёс его конь.
Храбрец от волненья дрожал, точно лист,
А в замке встречать Рождество…
Собрались.
Вручил даме рыцарь дар с божьей росой —
Свершить омовенье бежит та в покой.
Стократ ей прибавилось тотчас красы,
Ни дать и ни взять – ангел…
Зла́ты власы.
 

Однако Эсмеральда недолго радовала Смолина.

 
Но норов всё тот же остался при ней —
Не сделаешь львиц в одночасье нежней…
Мигель, истомившись, сдержаться не смог:
Он выпил вино и прикончил пирог.
 

«Пирог», – прочитал поручик и хмыкнул: – Ещё бы «творо́г» написал… нет, тут надо что-то другое… Тем более «прикончил»… Этот твой Мигель истеричка или как? Чуть что не по нему, так сразу жрать и пить? Так, что ли?»

А пирог действительно был, только торт, именинный, в канун полкового праздника 19 июня, всего-то два года назад, перед самой войной. Он заказал его с сюрпризом – внутри бельгийского шоколадного чуда был сокрыт футлярчик с бриллиантовым кольцом. К шоколаду Эсмеральда была неравнодушна.

Смолин всё продумал – сначала приманка!

Он снимал ей квартиру на Гороховой…

– Чёрт побери! – выругался Смолин, ему решительно не нравилось, ни «пирог», ни «творог», ни торт, ни то, что он всё это сейчас вспоминает…

А вот «шоколад» – это уже как-то лучше, только к чему? А! Лаума! Смолин повеселел. Она же шоколадница! Как та – на картине!

С отцом в Дрездене они увидели эту картину, и «Шоколадница» сохранилась в душе подростка Миши до сего дня, и своими ласковыми руками она дотянулась до поручика Смолина, а тогда на Гороховой был форменный позор.

 
Хозяйка, вернувшись, застала разор
И гневный на рыцаря бросила взор:
«Пропойца, обжора, бродяга и плут!
Чтоб вашей ноги больше не было тут!»
 

Как получилось, что Смолин тогда выпил лишнего, он не понимал и сейчас, что дёрнуло?

 
Обидой и крошками полон весь рот,
И оземь флакон с эликсиром он бьёт.
 

Он томил Эсмеральду сюрпризом, и она начала злиться. Незадолго до этого они зашли к ювелиру на Невском, и оба одновременно увидели в витрине кольцо и переглянулись. Смолин поразился, как потеплел её взгляд, и всё для себя решил. А Эсмеральда об этом догадалась и на свои именины ждала. Смолин интриговал, Эсмеральда копила терпение, потом оно перешло в злость, и она уже намекала ему, а не пора ли заканчивать…

Поезд летел, и колёса перестукивались на стыках…

«Дура!» Он весь сжался и вдруг обнаружил в кулаке брошку с янтарём, тёплым, как любой янтарь.

«Вот так!» – почувствовал он.

Такой тёплой представлялась ему Лаума: «Тоже дура!»

Эсмеральда в тот вечер своего добилась и получила кольцо, а Смолин не добился. Эсмеральда снова стала холодна, а ему так хотелось иного, он мечтал, что:

 
Волшебный красотку сразит аромат,
И чувства другие ей душу смутят:
«Ну что ж вы ведёте себя, как мальчишка?!
Пожалуй, и я распалилась уж слишком.
Виной тому, верно, шум общий и свет.
Давайте в тиши посидим тет-а-тет».
Двух вскоре бокалов послышался звон.
Ах, сколько дум светлых…
Всегда будит он!
 

Но с Эсмеральдой всё пошло не так.

Смолин вздохнул, положил на стол брошь, от которой пару часов назад отказалась Лаума, и про которую он не помнил, как та оказалась в кулаке, и подумал: «Всё, хватит сладких грёз и горьких слёз, пора кончать! А Жамин – сволочь!» И он достал карандаш:

 
Увы, здесь рассказа оборвана нить,
Но нам не резон лихолетье бранить.
Утешимся тем, что обычно всех ждал
Счастливый в рождественских сказках…
Финал!
Но вправе сказать о героях одно —
Навек в Лету канули оба давно.
И только Венеру века не задели —
В мир юною сходит с холста
Боттичелли!
Она…
Что ж, боги вообще к юным девам добры,
С небес рассылая им щедро дары.
А прочих же смертных печальный удел —
Весь год задыхаться от спешки, от дел,
Наивно мечтая, чтоб в день Рождества
Досталось и им хоть чуть-чуть…
Волшебства!
 

Финал дался Смолину быстро и легко, так же быстро и легко, как поезд домчал до Пскова. Вагон дрогнул и встал, хлопнула дверь, в коридоре послышался шум и разговоры, приближались шаги, и Смолин понял – в его купе. Он не ошибся, дверь отворилась, на пороге стоял с виноватым лицом проводник, а из-за его головы выглядывала другая голова с большим, круг лым, толстым и потным лицом. Проводник повернулся и пролепетал: «Прошу!» – и в купе втиснулся очень полный господин в летней белой шляпе и белой парусиновой паре. Новый пассажир сел на полку против Смолина и представился:

– Тамм! Гласный городского собрания Ревеля, Тамм!

* * *

У Дракона была только одна голова. Жамин её ясно видел. Но было ощущение, что у Дракона двенадцать ног, и их ровный перестук Жамин слышал. Иногда он не понимал, на коне ли он, на Драконе ли? Дракон шёл так ровно, а Жамин сидел в седле так высоко, что дробный перестук лошадиных копыт можно было счесть за перестук железнодорожных колёс. Жамин чувствовал, будто он едет в поезде, только встречный ветер обдувает лицо.

Он бросил поводья.

Он всё решил.

Завтра он будет от Сигулды далеко – почти сто вёрст. Уже вряд ли он сможет взять и приехать и переночевать, чего оба так ждали, и он и Лаума. Это было жаль, а с другой стороны, Жамин хотел вообще куда-нибудь переместиться ещё дальше, а именно на фронт, откуда вовсе нельзя было вот так свободно всё оставить, все дела, и приехать. Но Лауме он всё выскажет, и она если согласится ждать, то дождётся его после войны, если Бог приведёт!

Лаумы в трактире не было. Янис сказал, что скоро вернётся, и тёрся возле Жамина, мечтая, что Жамин посадит к себе, и они куда-нибудь поедут. Но Жамин отстранил его, вышел, взлетел в седло и стал править к мосту через реку, к гротам.

Пришло его решение, он окончательно понял, что ему тут нравится.

Он миновал мост, июльское солнце палило, но Жамину представлялось, что кругом так же пасмурно и уютно, как было тогда в феврале. Людей по дороге не было, сюда не часто приходили, в основном женщины, набрать волшебной воды, и сейчас Жамину очень хотелось никого не встретить.

Он подъехал к гроту, и у него замерло сердце, потому что из-за скалы он увидел знакомую коляску. Он не знал, радоваться ему или нет.

Лаума раздевалась и складывала одежду в коляску. Она развязала шнурок и сняла юбку. Она подобрала за подол нижнюю рубашку и сняла через голову. Когда снимала, волосы распустились и, когда она освободилась от рубашки, рассыпались и, длинные, до пят, закрыли её всю.

Жамин мял папиросу, закурить или нет, выдать себя или не выдать, боялся спугнуть, и вдруг Лаума повернулась и посмотрела на него. Он шагнул.

Назад ехали в коляске, Жамин правил, привязанный Дракон рысил сзади. Лаума прильнула, после купания от её тела пахло свежестью и прохладой.

Перед мостом Жамин надел китель, застегнул на все пуговицы и пересел на Дракона. Лаума уложила волосы под капор. Он рассказал ей о своих планах, Лаума немного погоревала, но со всем согласилась.

Когда попрощались и Жамин приголубил Яниса, на обратном пути он вдруг вспомнил о Серафиме. Увидел её, будто она стояла перед ним. Конечно, он чувствовал, что перед Серафимою виноват, но, что греха таить, она сама этого хотела. Что хотела, то и получила!

* * *

После того как новый пассажир представился, Смолин почувствовал себя несколько неловко без кителя и потянулся к крючку, но Тамм сделал умоляющее лицо и попросил:

– Такая жара, может, вы останетесь как есть, а я освобожусь от этого пиджака?

– Сделайте милость, – с облегчением высказался Смолин, в купе действительно было жарко, особенно когда заглядывало солнце.

– …и занавески задвинуть? Чтобы не так жарило!

Тамм занял собою всё купе, когда вставал и снимал пиджак, когда поворачивался, чтобы пиджак повесить, когда переставлял с места на место саквояж, даже когда садился и спокойно сидел, Смолину казалось, что для него места не осталось.

– Куда едете? – Тамм достал из кармана висевшего пиджака огромный платок, и Смолин увидел, как в кармане мелькнула колода карт.

– В Питер.

– Как неприятно звучит, «Питер»? Будто ножницами что-то обрезали. Раньше лучше звучало: «Санкт-Петербург», солидно, по-европейски!

Смолину было всё равно, и он промолчал.

– По делам или в отпуск? – поинтересовался Тамм.

– Короткий отпуск, заодно и по делам!

– Это хорошо, что и в отпуск, и по делам. Я человек деловой и очень не люблю, когда время проходит без дела.

Было видно, что Тамму хочется поговорить, но не хотелось Смолину, и он отвечал односложно и поругивал проводника за то, что тот наверняка получил на чай дважды, то есть от нового пассажира тоже.

Тамм полез в саквояж, вытащил карточку в серебряной рамке и поставил на стол. Смолин глянул и поразился, в рамке была фотографическая карточка очень красивой женщины.

– Моя жена, Кристина! – сказал Тамм и как-то так сморщился, что стало понятно, что эта красивая женщина причиняет ему большие страдания.

– Кристина, – повторил Смолин, – красивое имя!

– Разве что имя…

– На мой взгляд, у вас, господин Тамм, очень красивая жена.

Это было неприлично, обсуждать с мужем, красива ли его жена, но Смолин точно видел, что она является болью и причиной желания Тамма поговорить.

«Черт их знает, этих чухонцев, может, у них так принято, обсуждать с незнакомцами своих жен!» – подумал Смолин и вдруг увидел, что глаза Тамма увлажнились.

– Так скучаете? Надолго расстались?

– Я бы насовсем расстался, она меня измучила!

Это было неожиданно, и Смолин позабыл, что несколько секунд назад он не испытывал никакого желания поддерживать банальную дорожную беседу.

– Что так? – спросил он.

– Ради неё я развёлся со своей женой и бросил детей, правда, я сейчас к ним еду…

– В Питер? Ох, извините, вам же «Питер» не нравится…

– Бог с ним, с Питером, нет, проездом в Питер, потом в Выборг, заберу детей и устрою в Гельсингфорсе, им пора получить приличное образование, они уже большие…

– Дети?..

– Да, сын и дочь, погодки, пятнадцать и шестнадцать…

«Шестнадцать и пятнадцать…» – подумал Смолин.

– Они живут с матерью?

– Та! – сказал Тамм, и Смолин вдруг услышал, что его сосед говорит с прибалтийским акцентом.

– Так вы, наверное, и с вашей первой женой увидитесь?..

– Нет, она не желает!

– Обиделась?

– Сильно!

Смолин почувствовал, что разговор заходит в тупик:

– А что же ваша Кристина?

– Я её очень люплю… – Тамм замолчал, полез в саквояж и достал фляжку. – Может, коньяку? Тут и закусочка имеется! – Тамм снова полез в саквояж и вытащил красивую серебряную коробку, открыл, и Смолин увидел завёрнутые в промасленную бумагу нарезанные кусочки сыра, пахну́вшие на всё купе, и ещё увидел, что рамка с фотографией и коробка с сыром сделаны в одном стиле.

– Это кто такая заботливая? – спросил он, имея в душе сильное подозрение.

– Кристина, кто же ещё?

– Что же жаловаться, если ваша жена такая заботливая? – Его подозрения вполне оправдались.

Тамм хмыкнул:

– Она ещё сто раз заботливее, когда отправляет меня талеко и натолго, готова в лепёшку расшибиться, только бы я был доволен, а сама…

«Да, – подумал Смолин, – как банально… «а сама…»

Дальше продолжать такой разговор было неудобно, и Смолин решил, что если сосед хочет, то пусть продолжает сам.

Просить не пришлось.

– Она запоттливая, она хорошая, даже очень, но в ней сидятт как путто два… одна моя, а другая… я не знаю, как сказатть… её!.. Она живёт и для меня и для себя, не знаю, для кого польше!

– Она вам изменяет?

Так не могло продолжаться, поэтому Смолин решил, что прямой, а потому бестактный вопрос должен всё остановить, но не тут-то было.

– Исменяет, иссё как исменяет, когда я дома, она прямо паинька, тозе сититт тома и…

«И при свете лампы вяжет длинный чулок…» – ухмыльнулся про себя Смолин.

– …вяжет мне и моим теттям тёплые носки…

Смолин чуть не расхохотался, но у него не было причин обижать попутчика, и он сдержался. Таких жён очень любили гвардейские офицеры, жён коммерсантов, богатеньких купчиков, на них даже не приходилось особенно тратиться, такие жёны им точно не изменяли.

– Связалась с русским офицером, полковником, старсе меня на тва коода…

– А откуда известно?

– Ревель – горотт маленький, а русские офицеры любят прихвастнуть…

– И наверное, служанки?.. – подсказал Смолин.

– Ваша правта… конесна… служанкам платим мы, а не наши жёны…

Всё упростилось, и оттого стало скучно, разве что самому было встретиться с этой Кристиной, но она была не по пути, и он вспомнил, что в кармане соседа мелькнула колода карт. Он достал свою.

Тамм суетился, ещё из саквояжа он извлёк сложенные друг в друга серебряные стопочки, выдержанные также в одном стиле с фотографической рамкой и сырной коробкой и, по-гурмански, жуя губами и облизывая слюну в уголках рта, расставил на столе.

– А-а-а! – Он увидел колоду карт, которую положил Смолин. – Вы тоже любитель… Что предпочитаетте?

Смолин пожал плечами:

– Мне всё равно…

– Всё равно? Так не может бытть! Что-то надо предпочитатть, я, например, все играм предпочитаю «шестьдесят шесть»!

– Давайте в «шестьдесят шесть»…

Во всём Петербурге самые большие ставки делались в «железку». Проигрывались состояния.

В «66» играли солдаты гвардейских полков из прибалтов, природных немцев и редкие в гвардии городские рабочие. «66» была игрой торгового люда: купцов, приказчиков, в основном германского происхождения, играли по маленькой, для азарта и развлечения, нижние чины «на щелбаны» или по носу «с оттяжкой».

– Ну, тогда я претлакаю снацала выпить коньяку и закусить сыыром и лимо… – Тамм не договорил и стал рыться в саквояже и что-то бормотать на своём языке. – Чёрт побери, я так и знал, что она запудетт!..

– Что же забыла ваша прекрасная Кристина?

– Лимон!!! Этта ужаасна!!! – Тамм растерянно смотрел на Смолина, потом толкнул дверь и на весь коридор крикнул: – Провотник! – И после этого с прищуром снова глянул на Смолина и поднял палец: – Они запасливые!

Однако его слов поручик не услышал, он смотрел в коридор в открытую дверь – к ним спиной стояла женщина и глядела в окно. Когда дверь открылась, она недовольно повернула голову и тут же отвернулась, но Смолину показалось, или это так сыграло его воображение, что женщина молодая и очень красивая: талия, спина, развёрнутые плечи, рыжая копна волос, собранная в высокую прическу. Чтобы пропустить проводника, она шагнула в сторону, её не стало видно, а в дверях на её месте появился проводник.

– Любезный, нет ли у вас лимона? – спросил его Тамм.

– Как не быть, ваше степенство, – имеется, а как же! Сколько пожелаете?

– Принесите два! – сказал Смолин, в его саквояже тоже была фляжка с коньяком, а на сердце от видения этой женщины повеселело. Проводник заметил лежащие на столе две колоды карт, это задержало его на одну секунду, но он тут же скрылся, а женщина вернулась к окну. Она оглянулась, и Смолин увидел её лицо и её взгляд, которым она на мгновение окинула купе, и поразился.

Дверь захлопнулась.

И Смолин глянул на стоявшую на столе фотографию жены Тамма.

– Ваша жена брюнетка, блондинка? – наклонился он к попутчику.