Текст книги "Лики любви"

«Дети тут ни при чём»

Эти слова сказали Нине Журавлёвой, взявшей фамилию мужа – Ангрес, гражданке демократической Германии и уже матери двоих детей, когда пришли за ней в дом на окраине Берлина. Муж на работе, и двое малышей держатся за мамину юбку. А пришедшие дяди торопят мать на родном русском языке: мол, быстро одевайтесь, в полиции всё объяснят.

А как же дети? Оказалось, что это не вопрос, потому что «дети тут ни при чём».

Так закончился её недолгий брак с иностранцем, фабричным мастером Германом Ангресом.

В чужую страну Нина попала не по своей воле. Когда ей было десять лет, отец-шахтер погиб, за ним ушла и мать. Остались братья. Она только закончила восьмой класс, как началась война и братья ушли на фронт. Вместо них в Ростовской области, в Шахтах, появились немцы. На чью-то помощь девушке рассчитывать не приходилось, оставалось только выполнять чужие команды. Вскоре она оказалась в Польше, в детском лагере, где из них выкачивали кровь для раненых немцев. К счастью, оккупантам нужна была не только кровь, но и рабочие руки. И Нину забрал на свою колбасную фабрику некий господин. Таких, как она, к колбасе, конечно, и близко не подпускали, а заставили строить для предусмотрительного хозяина бункер-укрытие. На всякий случай.

Хозяин был не только прозорлив, но также прижимист и строг. Приметил однажды, как девчонка схватила кусочек из ведра с мясными обрезками и поинтересовался: «В газовую камеру хочешь?»

Впрочем, даже враги бывают разные, в том числе совсем не злые, как мастер Герман. На фронт не попал из-за диабета, и работал в тылу, привозил пленницам еду. Он был старше Нины почти на полтора десятилетия, пожалел отощавшую русскую рабыню и стал её понемногу подкармливать. Короче говоря, началось всё с нормальных человеческих чувств. Ну, а дальше случилось то, чего Нина с её ветхозаветным воспитанием потом долго стыдилась: родила незамужней… Ведь на этот счёт даже специальная заповедь есть.

Кара наступила скоро, причём с неожиданной стороны. Сестра жены хозяина, или, проще говоря, свояченица, своих детей не имела и предложила Нине отдать ребёнка ей. Та не согласилась, и в отместку её с трёхмесячной Кете не пустили во время воздушной тревоги в построенный бункер. Поэтому когда тот бункер накрыло прямым попаданием, то женщина с дочкой лежала неподалёку в придорожной канаве. Взрывная волна вырвала ребёнка из рук, но всё-таки обе остались целы.

Потом пришли наши и, казалось бы, испытания кончились: ведь комендант даже разрешил Нине и Герману заключить брак, скреплённый ребёнком. Семью поселили в просторном доме сбежавшего нациста, и через год у девочки родился брат, Феликс, то есть счастливый. Но до счастья было ещё далеко, потому что испытания только начинались. Не зря же предупреждал Нину наш майор, который квартировал в их доме: лучше оставляй детей и возвращайся на родину. А не поедешь, так повезут.

Майор знал, что говорил. Хоть у Нины имелся паспорт Германии, уже образовалось вроде бы независимая ГДР, но в 1950-м году она оказалась в тюремной одиночке, а следователь требовал признаться, что в эту страну девушка приехала добровольно. Правда никого не интересовала, и свои 25 лет по приговору трибунала Нина получила. Повезли её в Коми, в Печорлаг.

Только вот вершители людских судеб нередко чересчур самонадеянно смотрят в будущее. Вскоре закончил земной путь наш главный вершитель, стали пересматривать и его свершения. В общем, через пять лет Нину не только освободили, но и даже реабилитировали. Вот оно, счастье! Оказывается, ты ни в чём не виновата! Ну, а муж, дети, где они?

Написала по старому берлинскому адресу – письмо вернулось с пометкой «адресат не найден». А поскольку за зарубежной перепиской у нас зорко следили, то Нину вызвали куда надо, посоветовали сидеть тихо и помнить, что она враг народа, а реабилитация означает только, что ей пока можно жить на свободе. Дети снова оказались тут ни при чём.

Быстро выяснилось, что и на свободе права недавней узницы сильно урезаны. Попыталась было поступить в институт иностранных языков – немецкий-то освоила неплохо, – но там даже до экзаменов дело не дошло: куда ты с такой анкетой!? Спасибо, хоть в культпросветучилище приняли и разрешили детишек учить народным танцам…

С семейной жизнью, начатой заново, тоже получилось не очень. Муж летал бортмехаником и разбился. Зато осталась дочка Оля. Когда она подросла и во всём разобралась, то настояла, чтобы на всю жизнь запуганная мать отправилась в городской комитет Красного Креста, где помогают родственникам найти друг друга.

Всё это было непросто и очень не быстро. Работал и немецкий Красный Крест, подключились журналисты, и о той запутанной истории, где были и счастливые случайности, и везение, и неравнодушные люди, потом рассказала журналистка «Известий» Элла Максимова.

Надолго напугали не только Нину, но и её Германа. Тот всю жизнь боялся, что русские у него отберут детей, и потому внушал им, детям, что матери у них нет, и сама тема эта в семье была запретной. И не женился больше. Другое дело – непуганые внуки. Кете вышла замуж, и её дочка Наташа начала поиски…

В итоге в небольшом городке Бад-Зальцуфлен, где живёт сын Феликс, и собрались на исходе прошлого века несколько семей – Кете с мужем, детьми и внуками и Нина Фёдоровна Журавлёва со своим потомством. Герман до этого счастливого дня не дожил.

Слепая сила войны, сродни стихии, сурово прошлась по русской девушке и её близким. Однако зрячим и не менее суровым соотечественникам этого показалось мало, и они добавили испытаний, сколько сумели. К счастью, люди разные не только в Германии. Благодаря им нередко бывает, что трагические истории хорошо кончаются.

Замуж за врага

Вообще такое строго запрещалось и так же строго каралось. Но бывали и редчайшие исключения, когда удавалось обмануть всех. Для этого надо было тщательно скрывать врага от посторонних глаз. Вот и пришлось Василию Доценко (он же – унтер-офицер вермахта Вильгельм Дитц) почти полвека просидеть на чердаке в доме жены, Фени Острик. С 1944-го по 1988-й. По сути, под домашним арестом.

…Спустя полтора месяца после начала войны в украинский городок Смела, что неподалёку от Черкасс, вошли немцы. Фронт скоро ушёл далеко на восток, а в местной школе оккупанты открыли госпиталь. Вот туда в 1943 году и привезли из Сталинграда раненого Вильгельма Дица.

Время было голодное, это чувствовали даже немцы, и ходячие из госпиталя наведывались на соседнее капустное поле. Там его и увидела девятнадцатилетняя Феня Острик. На злого врага немец похож не был, и если б не мундир, то сошёл бы и за местного парня. Улыбался, что-то сказал по-своему насчёт погоды, не ожидая ответа. И очень удивился, когда услышал слова на родном языке…

Дело в том, что Феня вполне могла общаться по-немецки. Что, в Смеле так хорошо учили иностранным языкам? Да нет, просто у неё была подруга-немка – Марта Тилль. Эта единственная в городе семья жила здесь ещё с екатерининских времён. С началом войны всё семейство власти отправили в дальние края, зато у Фени осталось хорошее впечатление о немцах. Потом, конечно, оккупанты постарались её переубедить, но она уже встретила Вилли. Поначалу даже испугалась внезапно возникшей симпатии, которая не сулила обоим ничего хорошего. Однако сложилось так, как сложилось.

Язык помог и с работой. Девушку взяли на биржу труда, где набирали «восточных рабочих», и Феня выписывала справки для завербованных. Многие уже знали, что их ждёт, а Острик старалась помогать землякам, выдавая фальшивые свидетельства. Так удавалось избежать неволи.

Библейская истина, что нет ничего тайного, что не стало бы явным, почти не знает исключений. Сосед Остриков – Петро Приходько – отличался тем, что старался всем угодить и выжить при любой власти. Донёс на семью, помогавшую партизанам – и стал полицаем. Он же доложил в комендатуру и о Фениной «сомнительной деятельности». В результате девушку саму собрались отправить в Германию. Но к тому времени Вилли уже настолько проникся симпатией к подруге, что взял своё наличное добро – золотой талисман и паёк – и отнёс кому надо в комендатуру. Коррупция успешно сработала. Кстати, не в первый раз. Однажды Феня поделилась с немцем тревогой за соседку: у неё конфисковали корову, кормилицу пятерых детей. Корову удалось выкрасть и спрятать. Чтобы та не ревела, хозяйка надела на неё намордник. Да только власть помнила о пропавшей скотине, её искали, и жизнь хозяйки зависела от результатов поиска. Тогда Вилли наведался в комендатуру, сумел найти нужные немецкие слова, и о корове забыли. С тех пор девушка полностью доверяла необычному немцу.

Между тем, приближался 1944-й, а вместе с ним – и освобождение города. Начались сильные обстрелы. И вот однажды неподалёку от Дитца разорвался снаряд. Выяснять, что с ним случилось, не было времени, и убегавшие солдаты решили, что офицер погиб. На его родину, в городок Вехтерсбах, ушла похоронка: «Ваш сын пропал без вести. Считать погибшим». Отец не поверил в смерть младшего сына и ждал его ещё пять лет, до самой смерти. После чего на стене местного католического собора появилась надпись: «Вильгельм Дитц. 06.01.1915 – 07.03.1944».

На самом деле Феня взяла раненого к себе и выходила. Родители не возражали: тот, кто спас их единственную дочку, стал своим. Когда же узнали о намерениях молодых, то благословили пару. Хоть и не так представляли себе свадьбу, которая могла стоить жизни обоим – в военное время с такими не церемонились. Ведь в городок приходили похоронки, возвращались искалеченные солдаты. А тут немец поселился…

Начались будни, тревожно-настороженные. В прежние времена в доме Остриков гостей не привечали, а сейчас и вовсе посторонний человек становился смертельно опасен. Но нельзя же всю жизнь просидеть на чердаке в маленькой каморке, от такой семейной жизни радости немного. Да ещё и ребёнок наметился, и это тоже нужно было как-то объяснить любопытным. Пришлось придумать легенду: Феня вышла замуж за такого же нелюдимого парня, но что-то у молодых не заладилось, и Василий (так теперь в семье звали Вилли) живёт в Киеве, работает учителем немецкого и изредка приезжает проведать жену.

Весть быстро разнеслась по селу. Этого мужа даже видели: молчит, разговаривать не хочет. Из чего заключили, что мужчина или контуженный, или у него с головой что-то. Потому, наверное, и не возник ни у кого вопрос: почему этот неизвестно откуда появившийся муж не воюет, а тратит силы на сооружении нового кирпичного дома? И пусть документы покажет.

С документами Феня вопрос решила. Дитц – значит, будет Диценко. Василь Диценко. Паспортистка удивилась: есть До-цен-ко. От слова «доця» – так пожилые ласково называют девушек. Хорошо, что она не знала: Диц – так немцы ласково зовут Дитриха… Феня спорить не стала. Ну, значит Доценко. И взяла фамилию мужа.

Родился маленький Павлик, назвали в честь деда. Мальчик рос и замечал, что у него отец не такой, как все. На местном суржике он, конечно, говорил, только как-то странно: «карашо» вместо хорошо, «фредно» вместо вредно… Мать объяснила, что у отца зубы болят, потому так и получается.

Насчёт зубов это был, пожалуй, единственный отцовский предлог посетовать на здоровье. Однажды Фене даже пришлось сводить его к заводскому стоматологу. Тот оказался непридирчивым и принял без документов. К счастью, больше Вилли с врачами не встречался.

Были и другие странности. О непривычной пунктуальности и смешных привычках (завтрак, обед – по времени, за столом – с ножом и вилкой) говорить не будем, а вот то, что если на подворье приходили люди или случался какой шум, отец моментально поднимался «на горище» и сидел там тихо, пока чужие не уходили, – уже серьёзно. Паренёк сделал вывод, что отец что-то натворил в молодости и теперь скрывается. Мать же говорила, что он ничего плохого не сделал, просто так сложилась жизнь. Но при этом не раз добавляла:

– Ради Бога, сыночек, никому не говори про отца.

Местные так и считали Павлика безотцовщиной, хотя отец его любил, готовил сыну в школу пластинки хлеба с вареньем и называл их бутербродами. А сын во всех анкетах писал: «отца нет».

Василь без дела не сидел. Феня покупала старые ковры, грубую ткань, вместе с мужем вырезали по трафарету, аккуратно пришивали и продавали ходкий товар. К тому же, муж с детства хорошо рисовал. Уже в 17 лет работал на фабрике, расписывал фарфоровую посуду. Даже хотел стать художником. Но семья железнодорожника жила небогато и художественная академия осталась в мечтах. Зато реальностью стала армия и восточный фронт. И вот теперь в украинской Смеле он рисовал красивые родные пейзажи – лес, речка, вдали замок с высокими башнями. А на переднем плане – цветущее поле… Феня выдавала это за своё творчество. Людям нравилось. А ещё муж любил механику и помогал односельчанам чинить всякое старьё – от часов до станков. Словом, выживали.

Дом Василь построил тоже необычный – кирпичный, с застеклённой мансардой. Похожих ни у кого в округе не было. Зато именно такие стояли в далёкой немецкой земле Гессен, в его родном Вехтерсбахе. Тут бы умельца и разоблачили, но среди местных никто в Германии не бывал. Разве что после войны появились, только им было не до архитектуры.

Потом Павел женился. Лишний человек, допущенный к секрету, – лишний риск. И от невестки скрыли правду про живого свёкра. Феня даже никогда не приглашала её в дом, и та сочла, что свекровь невзлюбила…

В семье многое держалось на Фене. А время шло. Родители её уже умерли, да и она сама чувствовала себя плохо. Сын однажды спросил:

– Мамо, а ну как с вами что случится, что будем с отцом делать? Я ведь о нём ничего не знаю.

Ответила:

– Я ещё всех вас переживу!

И через несколько дней умерла.

В дом шли соседи прощаться, а муж сидел в своём тайнике, стараясь не стонать. По ночам спускался к гробу и плакал.

Оставлять старика одного было нельзя, и Павел перевёз его в свою квартиру в новом микрорайоне. Жене внятно объяснить, откуда вдруг взялся отец, не смог, и когда они остались вдвоём, сказал:

– Тато, я о вас ничего не знаю…

Тогда отец рассказал ему всё. Сорокалетнего Павла, который считал себя настоящим украинцем, новость неприятно поразила. Хорошо, мать не тронули за то, что работала у немцев, так ещё и отец – гитлеровский офицер… Но потом, успокоившись, принял свою нелёгкую судьбу – вариантов-то не было. И обнял старика.

Так бы и продолжалась их тайная жизнь, если бы Вилли… не пошёл сдаваться в милицию. Многолетняя конспирация стала уже невыносимой. Только ведь и будущее не обещало ничего хорошего. Трижды он приходил в отделение и, не дождавшись очереди, уходил. Потом, наконец, решился.

Сенсация быстро разошлась по городу, и люди уже за глаза звали эту семью «немчурой». Но наступали уже новые времена, перестройка с её непривычными словами. Бывшие враги за давностью лет наказывать старика не стали, сочтя, что жизнь и так его наказала достаточно.

А старик написал на родину письмо, где у него оставалась родня. Многих, конечно, не стало, но остались сестра Катрин, два двоюродных брата. Не считая народившейся молодёжи. Все обрадовались: дядя Вилли, чей портрет до сих пор висит в отцовском доме в чёрной рамке, жив! Из ФРГ вскоре пришло приглашение.

Сначала поехал один Вильгельм, встретился со счастливыми родственниками, с земляками. И не беда, что он уже с трудом говорил на языке предков. Власти тоже были рады воскресшему солдату: не только не стали наказывать дезертира, но и дали пенсию, назначили пособие. Вспомнили ветерана и на фабрике, где он работал, подарили сервиз. Только вот священник костела, на котором увековечено имя погибшего Вильгельма Дитца, отказался убрать надпись: «Вы были убиты», – сказал он. Вильгельм согласился: действительно, 7 марта 1943 года у него началась другая жизнь.

Потом в Германию стал ездить Павел вместе с семьёй. Для газетчиков это надолго оставалось сенсацией. Подумайте, сколько разных случайностей должно было счастливо сойтись (подружка-немка у украинской девушки, спасение её от угона в Германию, выживание Вилли при бомбёжке, сохранённая тайна и т.д.), чтобы в итоге всё сошлось в такой счастливый случай (условно счастливый, конечно). Только, наверное, не зря говорят: кто не верит в Бога, верит в случай…

И всё же дом у семейства Доценко остался на Украине. Туда они и вернулись. До сих пор хранят старую немецкую каску, её Павел нашёл в отцовском доме. Память об унтер-офицере Вильгельме Дитце, который полюбил его мать.

Василь Доценко прожил долгую жизнь – 91 год. Похоронили его в 2001-м, в той же Смеле.

От Кубани до Фландрии

Истории большой любви богаты трагическими поворотами сюжетов. Но когда в эти отношения вмешивается государство и говорит своё суровое, порой нецензурное слово, то победителей в борьбе с ним остаётся так немного, что о них потом ещё долго говорят и пишут.

Перед семнадцатилетней Викой Сориной из кубанского посёлка Хаджох после освобождения из немецкого трудового лагеря с романтическим названием «Птичье гнездо» под городом Торгау родина предстала в образе сурового представителя НКВД: «Что, сука, Родину продаёшь?» Так этот представитель отреагировал на желание Вики быть вместе с фламандцем Якобом Смейтсом, которого вместе с тысячами бельгийцев и французов оккупанты разместили в этом лагере отбывать трудовую повинность.

Смершевец был суров, потому что отстаивал правоту Родины. И ничего, что поначалу родина позволила миллионам своих граждан оказаться в оккупации и потом их эшелонами вывозили в лагеря. Они голодали, а их расстреливали за попытку выдернуть по дороге морковку с поля. В сорок третьем Вике с двумя девчонками удалось убежать, но побег продлился всего четыре дня. Им повезло: хоть и жестоко избили, но всё-таки отправили обратно в лагерь, а не на тот свет.

Но – прав был художник, за полвека до тех событий изобразивший, как из окна тюремного вагона люди любуются голубями, слетевшимися на хлебные крошки: «Всюду жизнь»… В лагере этими крошками стал забор из колючей проволоки, вдоль которого после работы выстраивались сотни людей. Мужчины – по одну сторону, женщины – по другую. Такие были у них свидания. Светловолосый, худощавый Якоб сразу понравился Вике. Их свидания продолжались более двух лет. Отыскать друг друга в толпе непросто, и Якоб придумал позывной: насвистывал мелодию из Пятой симфонии Бетховена.

Её знаменитые первые четыре такта – «тему судьбы» – слышали все. Сам Бетховен говорил об этом главном мотиве: «Так судьба стучится в дверь». И когда заключённые слышали этот пароль, то расступались по обе стороны проволоки, пропуская Якоба и Вику.

25 апреля победного года недалеко от Торгау на Эльбе войска 1-го Украинского фронта армии СССР встретились с войсками 1-й армии США. Жизнь всегда интереснее и порой непригляднее, чем её потом описывают. Вот и «встречу на Эльбе» приукрасили. Немцы успели взорвать мост и он наполовину погрузился в воду. Поэтому для лейтенанта Билла Робертсона и сержанта Фрэнка Хаффа пробраться по разрушенному мосту, чтобы встретиться с сержантом Николаем Андреевым, было рискованной затеей. Кстати, ещё до исторической встречи Робертсона могли просто убить, потому что советские войска приняли их за немцев и открыли огонь. Наконец, лейтенант едва не угодил под трибунал, потому что ему было приказано не удаляться от штаба и к реке не выходить. Но раз уж потом всё так славно получилось, то судить его передумали.

Это историческое отступление к тому, что по мосту освобожденные невольники шли не только на восток, где их ждали не с цветами, но и на запад. Сотни русских девушек. Среди них была и Виктория Сорина.

Многим даже удалось добраться до Бельгии. Только напрасно они рассчитывали на такие вещи, как границы, защита государства, сила закона. Закон был на стороне силы, в Бельгии хозяйничали воины НКВД и отлавливали «предателей». Бельгийские власти, конечно, вели себя тихо, к Якобу Вику не допустили и посоветовали встретиться с «товарищем из Советского Союза». Вот этот товарищ и взялся опекать Викторию. На её робкое возражение, что, мол, мы любим друг друга, услышала голос родины:

– Какая, к чёрту, любовь! По тебе Колыма плачет.

Хорошо, что через неделю, показавшейся вечностью, появился Якоб с документами, дававшими право находиться в Антверпене ещё три месяца, и протянул их «товарищу». Да только время летит быстро, и накануне последнего дня появился полицейский вместе с упомянутым товарищем. Тот предупредил, что завтра – домой.

Но спасительная судьба постучала в жизнь Якоба и Вики ещё раз. Ночью знакомый священник их обвенчал, и вместо Колымы началась жизнь молодожёнов Смейтс – бельгийских подданных. Якоб открыл собственную парикмахерскую, понимал и в строительстве, благодаря чему 28-летие супруги отпраздновал в новом доме. Вика учила язык, воспитывала детей, которых вскоре было уже четверо. Первенца назвали Александр-Василий-Хендрик. В Бельгии мужчины могут носить три имени, так вот второе – в честь кубанского дедушки.

И вдобавок Виктория Васильевна стала… фламандской художницей. Дело в том, что рисовала она с детства, и кубанские земляки не сомневались, что у неё в этом смысле большое будущее. Но при чём тут фламандцы – Рубенс, Ван Дейк?.. Первое-то признание пришло в лагере, где она рисовала совсем другие сюжеты: служащим-немкам понравилось, как она делала пасхальные открытки. А ко дню рождения Якоба написала его портрет. Ту давнюю работу супруг бережно сохранил, а однажды предложил: мол, покажи свои работы в институте живописи – ты же хотела стать художницей…

Вскоре вернулась взволнованная с папкой рисунков: их посмотрели и предложили учиться.

Это было только начало. После пяти лет института – частные уроки у тамошнего мэтра. Очень недешёвые. Правда, супруг тут же нашёл выход и присмотрел жилище поскромнее. И четыре года Вика осваивала опыт фламандских мастеров кисти. В итоге – золотая медаль на вернисаже в Нью-Йорке за портрет «Старик». Потом ещё шесть лет в Королевской академии художеств. Училась, конечно, она, но возможность это делать дал ей опять-таки Якоб, взвалив на себя немалую часть домашних дел. Зато теперь Виктория Васильевна, профессор Академии художеств, занялась любимым делом, её картины знают во многих странах и охотно покупают. В общем, семья, мягко говоря, не бедствует.

А потом начались регулярные поездки в родной Хаджох. Кубанцы расспрашивали землячку о жизни, разглядывали фотографии. И радовались её счастью. Ведь золотая свадьба, которая уже позади, о чём-то говорит. Время беспристрастно проверяет наши былые решения и наказывает за ошибки. Но тут супруги ни о чём не жалеют.

Родину свою женщина никогда не предавала, и родине, наверное, выгоднее (если уж для кого-то понятнее такие категории) иметь счастливую соотечественницу в счастливой семье, чем ещё одну изломанную судьбу, оправдываясь при этом извечной присказкой: время-де было такое… Только кроме России Виктория любит и Фландрию, так же как и Якоб – Россию. И кому от этого плохо?