Текст книги "Женское счастье"

Теперь надо было подкараулить Виктора, разумеется, одного, без этой… Ларочки. Вера частенько прохаживалась возле бильярдной, сидела на трибуне теннисного корта, задерживалась в галерее минеральных вод и вечером подолгу прогуливалась – без прикрытия Ольги – по аллее санаторного сквера в надежде наткнуться на Виктора. Она прикидывала, что ему скажет, какие слова сразу при встрече, какие – потом:

«Я скоро уезжаю. Хочу с вами проститься. И поблагодарить…»

«За что?» – скорее всего, удивится он.

«За вашу науку… И еще… Еще за то, что я вас немножко… немножко люблю…»

Она произнесла это внутри себя сбивчивым голосом и, тут же, испугавшись, замерла. Как же так? Неужели это правда? Но то, чего она боялась или принимала за сентиментальные наивные мечтания, вдруг открылось сейчас в этой непроизвольной фразе с полной очевидностью. Она будто оказалась на самом краешке жуткого ущелья, головокружительной пропасти, от взгляда в которую пьянит и обволакивает сладким страхом…

Но ведь это правда, сто раз правда! Она влюбилась. Пусть нелепой, безответной, недолговечной или еще там какой-то любовью, но это чувство никуда не деть, не избавиться, не укрыться, – ему лучше и приятнее подчиниться. «Я должна видеть его наедине! Хотя бы одну минуту!»

Вечером, за день до отъезда, Вера надела свое лучшее платье, учла все тонкости своей внешности: и подходящий цвет теней на веках, и перламутр лака на ногтях, – она готовилась основательно и кропотливо, хотела нравиться, она была влюблена. Незадолго до этого, в столовой, на ужине, встретилась взглядом с Виктором, ей показалось, что он посмотрел на нее с доброй настороженностью и, казалось, хотел что-то сказать и, может быть, сказал бы, если бы не соперница Ларочка…

Вера сидела на скамейке в сквере, на центральной аллее, на самом виду, чуть краснея перед проходившими перед ней людьми, мысленно перед кем-то оправдывалась, объяснялась, – и с упорством ждала, ждала его появления, ждала до самой темноты, до той последней черты, когда наконец все стало абсолютно тщетным. Он на аллее не показался, не пришел к ней, не откликнулся на ее умоляющий зов.

* * *

На следующий день, с утра, Вера упаковывала чемодан, была мрачнее самой мрачной тучи и раздражалась на любое пустяшное слово Ольги. Сегодня Веру все раздражало: и это море, которое синело в окне равнодушной синью с белыми барашками волн, и нагроможденье гор – камней в сущности, и тощие кипарисы, и эти стены, и эти порядки, – и быстрей бы отсюда уехать, забыть дурацкую смуту в душе!

В середине дня Вера пошла к регистратору – взять корешок от путевки. Она вошла в холл административного корпуса и вздрогнула: Виктор был здесь. Один. Вера оробела, сделала несколько неуверенных шагов, остановилась, еще сделала один шаг к нужной двери. Виктор шел ей навстречу.

– Я знаю, вы сегодня уезжаете, Вера.

– Да, через два часа у меня самолет, – тихо ответила она взволнованным голосом.

– Хочу надеяться, что вы улетите без обиды на меня, – казалось, он тоже сейчас немного волновался, а если уж не волновался, то, по крайней мере, не был тем смельчаком-охмурителем из первых курортных дней.

Вера ничего не нашла ответить, посмотрела на него с подозрением, но это было не отталкивающее подозрение, а любопытствующее, с приятным сомнением и ожиданием.

– Честно признаюсь, мне бы хотелось проводить вас, но… В данной ситуации это будет не совсем уместно, – что-то неопределенное, но небезотрадное было в этой фразе. – Если вы не возражаете, Вера, давайте договоримся так. Я иногда по работе бываю в вашем городе… Не удивляйтесь, я знаю, где вы живете. Главный врач санатория мой давний приятель. И все регистраторы – тоже… Я вам позвоню накануне, до приезда в ваш город. Я думаю, это произойдет месяца через два… Если я вам позвоню, вы не бросите трубку?

– Нет, – почти в полубеспамятстве произнесла Вера.

– Какой ваш номер телефона? Лучше служебный.

Вера почти бессознательно назвала цифры номера телефона и даже вспомнила код своего города. Виктор все записал в книжку и в ответ протянул визитную карточку.

– Здесь все мои координаты. Если я вам понадоблюсь, звоните по любому случаю, без причины… А я буду помнить все, о чем сказал вам сегодня. Время пролетит быстро. – Он достал из кармана старинную позеленевшую монетку, с размытым незнакомым барельефом.

– Я нашел ее здесь, на берегу. Возьмите на память. Надеюсь, через пару месяцев снова увидеть ее у вас в руках.

Она ничего не успела ему сказать из того, что припасла, успела только улыбнуться, и он ушел, на прощание легонько стиснув ее руку повыше кисти. «Через пару месяцев», – будто эхом отзывались его удаляющиеся шаги, будто наваждение, будто фантастический призрак встретился Вере у дверей регистратора…

* * *

В самолете на Веру что-то накатило, нашло, приятно задурманило; она сидела завороженно, отвернувшись к иллюминатору, где простиралась бесконечная белоснежная пустыня облаков, и тихо, без всхлипов плакала. Светлые, легкие слезы медленно катились по ее щекам, – так плачет невеста, хотя она еще не знает, когда свадьба, но ей сделано предложение от любимого человека, такими слезами плачет бедняк, который, пройдя через унижения нищеты, вдруг получает от дальнего богатого родственника часть наследства, которого хватит до конца дней, так плачет актриса, которая, промучавшись на второстепенных ролях, наконец-то удостоилась самой заветной, главной… Вера плакала и не утирала слезы.

7

Кубыкин встречал Веру в аэропорту с цветами – со слегка подувядшими гвоздиками, одной желтой и двумя красными, купленными, видать, тут же у старухи-цветочницы. Он был в белой рубахе с длинными рукавами, хотя стояла жара и можно бы выбрать рубашку с коротким рукавом и более выигрышной расцветки, или обойтись стильной футболкой. «У него же они есть, – подумала Вера. – Сама покупала. И опять он сутулится».

Кубыкин был оживленно поспешен, даже чересчур суетлив, радостно сияющий, словно приготовил основательный сюрприз, но бережет его для подходящей неотразимой минуты.

– Заедем домой, чемодан оставим, потом в магазин стройматериалов и сразу на дачу.

– Может быть, на дачу завтра? Я с дороги. Немножко устала. Я бы в ванной посидела. А на вечер могли бы купить бутылку вина, – осторожно намекнула Вера, рассчитывая на ласковое «вечернее» внимание мужа.

– Нет-нет, сегодня поедем. Там отдохнешь. Я ведь на тебе пахать не собираюсь. Увидишь… – в чем-то секретничая, предупредил он.

Вера наблюдала за ним с некоторой отрешенностью. И глядела как-то странно, оценивающе. Словно бы все время хотела задать вопрос: «Что ты, Кубыкин, за человек? Какой магазин стройматериалов, какой смеситель для ванны? Зачем он на даче, если там нет горячей воды? И почему ты в конце концов не обнимешь меня по-хорошему, так чтоб косточки захрустели?» Но все эти вопросы она произнесла про себя.

* * *

Дача за время отсутствия Веры не просто подалась в строительстве, она крепко изменилась, расширилась и подросла внешне, капитально преобразилась внутри.

– Да ты посмотри, посмотри, чего я тут сотворил! Видишь вот! Второй этаж закончил почти… А сюда, сюда иди-ка! Смотри, как я веранду сделал: рейку обжег и под лак… А потолки, ты потолки посмотри! Как в евроремонте! А ванная… Да это такой шик!

Вера рассеянно и недоуменно, словно бы очутилась на незнакомой новостройке, поглядывала то на одно совершенство, то на другое, пока еще не поражаясь и не радуясь, и время от времени выжидательно, даже с некоторым опасением останавливала взгляд на Кубыкине.

Кубыкин, приехав на дачу, уже успел переодеться в рабочую одежду: в клетчатую рубаху с залоснившимся воротом и обшлагами и в широкие, грубые штаны, подвязанные, вместо пояса, на веревочку, и казался теперь почему-то поменьше ростом и как будто не очень побрит. Глаза его горели, он радовался по-детски искренно, от всей души.

– Здесь, здесь-то погляди, чего я смудрячил, пока ты на югах прохлаждалась! В этот погреб можно мамонта положить, и холодильника не надо… Вот опалубку по периметру сделал – забетонирую. До холодов надо еще стены успеть оштукатурить… Ты давай тоже переодевайся, мы наверх с тобой слазим, увидишь, чего я там соорудил… Ну ладно, это потом. Сперва я смеситель прикручу в ванной… Это пару минут… Ты вещи пока разложи…

Кубыкин и в самом деле в несколько минут приладил новый смеситель в ванную. Затянул последнюю гайку, окинул взыскательным взглядом новинку и, удостоверившись, что придраться здесь больше не к чему, опять позвал Веру:

– Ну как? Видишь каково? – бурно выражал свою восторженность Кубыкин, указывая на новенький блескучий смеситель. – Блестит, аж в глазах резь! Будешь тут плескаться, почище, чем в море.

Вера негромко, бескрасочно сказала:

– Да… Действительно блестит…

Кубыкин, возможно, ожидал большей похвалы, но и на такую не обиделся; он, вероятно, еще что-то держал про запас, покуда таился:

– Тут у меня еще одна штуковина приготовлена… Ну да ладно. Это потом… Давай поедим сперва. В подвале у меня квасок для окрошки приготовлен. Хрену надо потереть. Окрошка без хрена – что машина без колес, что дом без крыши, – высказался Кубыкин по этому поводу, рассмеялся. – Давай вливайся в дело…

Вера стояла все еще как бы не в себе – не домашняя, а тамошняя, курортная, и все держала в руках сумочку, с которой боялась расстаться, – там, внутри, лежала визитка Виктора, изученная ей уже насквозь и чужестранная монетка, десятки раз согретая ладонями.

– Ну ты чего? – встрепенул Веру голос Кубыкина.

Она слегка вздрогнула, положила сумочку, подошла к кухонному столу на веранде и резкими нерасчетливыми движениями ножа стала чистить вареную картошку.

Когда блюдо было почти готово, она поставила его на стол перед Кубыкиным и сказала:

– Ты ешь, я не буду. Не хочу сейчас, – она машинально улыбнулась и отошла от стола.

Кубыкин взял ложку, с краю огромной тарелки зачерпнул жижи, попробовал, добавил в блюдо соли, подложил еще зеленого лука и тертого хрена, подлил из банки майонеза, перемешал, помазал хлеб горчицей и принялся есть. Ел он не спеша, с удовольствием, основательно прожевывая попадавшуюся ветчину и зеленую гущу, иногда отдувался, наверное, чем-то острым перехватывало горло; еще что-то добавлял из приправы, перемешивал и снова ел.

Вера стояла позади мужа, смотрела на его ссутулившуюся спину, на взлохмаченный затылок (Кубыкин всегда прохладно относился к своим «причесонам»), на его уши. Ей почему-то теперь казалось, что при жевании Кубыкин весь немножко движется в такт со своими челюстями: и затылок, и уши, и плечи слегка приподнимаются и опускаются, как мерный поршень: вверх-вниз, вверх-вниз.

Но тут вдруг Вера вспомнила о своей сумочке: «Где она?». Тут же нашла ее взглядом на табуретке, и на лице у нее появился таинственный просветленный след внутренней улыбки, радости и вдохновения.

«Малыш… Малы-ы-ыш», – откуда-то позвал ее знакомый, незабвенный, сжигающий голос. «Малыш», – словно волшебное слово, словно пароль к счастью, шептал ей этот голос, и вся она наполнялась огнем томительного нетерпения и радости надежды. Еще недавно, всего несколько часов назад, она разлучилась с Виктором, а вернее, – сблизилась с ним. И теперь мучительно страдала этой разлукой, но вместе с тем упивалась надеждой будущей встречи и, забегая куда-то вперед, уже ярко, ощутимо, почти чувственно представляла, как она будет стоять вся нагая, свободная, искренняя на диком пляже перед затихшим малахитово-синим морем в лучах заката, прижавшись к плечу такого же свободного Виктора. Это представление было сейчас настолько поразительным, захватывающим, что, казалось, и наяву вся одежда Веры сползла с нее, упала у загорелых ног.

В этот момент у Кубыкина «зачесалось» под лопаткой, он стал трепать пятерней спину и невольно оглянулся на притихшую, зачарованную Веру. Она вздрогнула, даже чуть не вскрикнула от этого внезапного разоблачительного взгляда и инстинктивно, испуганно заслонила рукой свою грудь, словно и впрямь стояла в стыдливой наготе – без одежды.

– Ты чего? Чего с тобой? – нахмурился Кубыкин.

– Так, пустяки… Задумалась, – отмахнулась Вера, переводя дух, и опять машинальной дежурной улыбкой сгладила ситуацию.

– Ты вот чего: в следующий раз хрен на мелкой терке три, а то как-то крепко получилось, даже меня пробрало, – Кубыкин негромко крякнул, будто что-то придавил сам в себе и снова повернулся к окрошке.

«Кубыкин… Ты просто удивительный, Ку-бы-кин…» – беззвучно прошептала Вера, глядя на его непричесанный затылок и немножко двигающиеся при еде уши.

Она сейчас, несмотря ни на что, испытывала чувство нежности к этому человеку, которого уже много лет знала и с которым немало лет прожила под одной крышей. Вера подошла к мужу сзади, обняла его за плечи и снова беззвучно, ласково прошептала:

«Кубыкин. Милый ты дуралей, Кубыкин…»

А в это время ей самой со всех сторон, отовсюду, слышался голос из безнадежно счастливого будущего: «Малыш… Малыш… Малыш мой…»

Южный крест

1

Ночью город Никольск пронизывал шквальный ветер. Это был южный муссон, теплый и влажный, и потому диковинный для конца марта в здешних, почти приполярных, северных широтах. Ветер еще с вечера принимался за город: порывами ударял в лицо идущим встречь прохожим, заставляя их на миг задохнуться; с дребезжанием гнал наперегонки пустые пивные банки по парковой аллее; трепыхал и норовил отодрать афишу с театральной тумбы; сквозняками, как метлой, поднимал колкую пыль с обтаявшего асфальта на центральной площади и осыпал ею чугунное изваяние Маркса на облезлом каменном постаменте.

За полночь ветер навалился на город упружисто – тугим, почти беспрерывным потоком. Он уже не заигрывал и не шалил – безжалостно обламывал хилые ветки деревьев, а некоторые, старые одряхлые дерева и вовсе повалил наземь; громыхал карнизами и кое-где сдирал с кровель плохо пришпиленное листовое железо и шифер; отчаянно кидался в лабиринты со скопищами типовых пятиэтажек, свистел, выл, и даже пробирался в единственный в городе подземный переход – словно повсюду искал себе жертву.

Под крышей одного из домов не сдержала натиска ветра водосточная труба, резко завалилась набок и ударила в раму ближнего застекленного балкона. Стекло громко лопнуло – шумно, хрустко обвалилось вниз. Этот грохот, будто встряской, пробудил Марину. Она подняла голову. В тусклой синеве за окном, примаскированном шторами и тюлем, что-то ухало и гудело. Это уханье и гуд отдались внутри Марины пугающим эхом. Она взглянула на Сергея, он спал на боку, отворотясь к стене, его лица не было видно.

Марина попыталась вспомнить, что ей снилось до этого внезапного пробуждения. Сразу ничего не вспомнилось, а тут ветер опять чем-то прогрохотал за окном и опять, словно вдогонку, послышался бой стекла – Марина вся съежилась, затем вскочила с постели. Скорее – в комнату к Ленке, вдруг у нее открыта форточка, и ветер напугает или застудит дочку.

В детской, окно которой выходило на другую сторону дома, во двор, ветер казался смирнее, шум его был отдален, безобиден, хотя на стене и на потолке в бледном отсвете уличного фонаря плескались тени от веток дворового тополя. У Марины появилось редкое для нее желание – перекреститься самой и перекрестить дочку, которая спала, по-видимому, крепко: посапывая и не сбив с себя одеяло. Но на Марине не было нательного креста, не примостилось нигде в уголке комнаты и никакой иконки. «Надо бы повесить. Ленка крещеная. Иконка и крестик где-то лежат. Найти надо», – мимоходом подумала она и вышла из комнаты.

Вернувшись в свою постель, Марина зажмурилась, взывая к себе сон, однако невольно чутко вслушивалась в заоконные посвисты и скрежет, и не могла отогнать разбуженную тревогу. «Господи, как жутко гудит ветер! Беду как будто кличет…» – она снова быстро открыла глаза. Кругом потемки и гомон ветра.

– Сережа! Сергей! – тихо позвала она мужа. Но он не проснулся от ее тихого зова. Он не проснулся даже тогда, когда она обняла его сзади и уткнулась щекой ему в спину.

Ночной ветер не просто нахулиганил в городе, он принес чрезвычайщину: понагнал огромные, набрякшие влагой в южных краях тучи, и поутру эти тучи обрушились на землю небывалым ливнем. Так началось трехдневное светопреставление. Никольск погряз в различных авариях: рваные обесточенные нитки электролиний, захлебнувшиеся колодцы с телефонными кабелями, размыв и сбой отопительных систем. Вместе с дождевыми и талыми потоками город наводнили трагические сводки: «В результате ураганного ветра и проливных дождей пострадало более ста жилых домов на берегу реки Улузы…»

Циклон еще не иссяк, еще сыпались на землю капли остатнего дождя, а в квартиру к Кондратовым пришла из прибрежного района с изможденным и серым лицом Валентина – старшая сестра Марины. Заговорила убитым голосом:

– Нас ведь чуть не смыло. В избе воды по щиколотку налило. Ветер шифер содрал с крыши, а потом – как из ведра. Шифоньер с одёжей замок… Из дома воду токо что откачали. А погреб еще полный. Боимся: фундамент бы не разрушило. Дом-то, считай, нашим дедом строен.

Марина слушала сестру, открыв рот. Испуганно и беззвучно повторяла вслед за ней некоторые слова и дивилась, что рассказ идет об отчем доме, рубленном пятистенке, который еще с детства казался необъятным и прочным.

– Но я к тебе по другому делу пришла, – сказала Валентина, улыбнулась, положила руку сестре на плечо. – Пришла тебе путевку отдать. Южную, на море. Сейчас там, правда, не покупаешься. Но минеральные ванны, грязь лечебная. Мне эта путевка по соцстраху досталась. Я уж тебе говорила, что мне давно обещали. Теперь ты поезжай. Я на работе начальству все объяснила. Они не против. Путевка-то уж выкуплена. Ты в стройуправлении на железной дороге работаешь, у тебя и билет бесплатный.

Марина опять слушала с изумлением. Про родительский дом говорилось что-то невообразимое, а уж про море и того чудней.

– Куда я сорвусь, Валь? О таких поездках люди загодя думают.

– Поезжай! Когда еще такой случай подвернется по теперешней-то жизни? Ты все про море мечтала. Вот, считай, и сбудется.

– Нет, Валь, я не могу. А Ленка? У нее за четверть кой-как двойку исправили. А Сергей? У них на заводе повальные увольненья. Заработанные деньги который месяц не платят. Да и мое начальство может заерепениться, – отвечала встречными доводами на сестрину доброту Марина. Но ее голос уже выдавал просветные колебания. Зерно соблазна пустило скорый росток.

На другой день, вернее – в следующую ночь – Марина страстно, с горячей нежностью отдавалась мужу. Она целовала его неистово, жадно – хотела впрок насытить своими ласками, и сама насытиться надольше. Ночь вышла бурная, будто молодоженская, упоительная, до четвертого часу… Только где-то в глубине, на самом донышке души, Марину холодила досада: получалось не все как бы по любви, было кое-что и по расчету: чувствуя себя виноватой перед Сергеем, она любвеобилием заглаживала эту вину за свой нечаянно-счастливый отъезд. К морю.

2

Дорожные соседи по купе оставили Марину в Ростове-на-Дону в одиночестве. Да и во всем вагоне попутчиков набиралось наперечет. Один из них был живописно бросок. Немалого роста, пузанистый, с большой лысой головой и с широкой окладистой серо-коричневой бородой. В пути Марина много раз встречалась с ним в вагонном коридоре, но их первый разговор случился только после станции Туапсе.

– Море! – воскликнула Марина, когда состав, забирая влево, к побережью, выходил на окраину портового города, открывал взгляду синий простор. – Море! – уже скромнее повторила она и стеснительно обернулась на незнакомца, который тоже стоял в коридоре.

Он улыбнулся ей, подошел, спросил покровительственным тоном:

– Никак впервые, дитя мое?

Марина возразительно хмыкнула: «Ишь ты, “дитя мое”!», хотела сказать, что у нее уже дочка – школьница. Но подошедший «дядька» выглядел очень приветливо, и встречать его в штыки было неуместно.

– Раньше только в кино видела. Еще на картинках. И сама на картинках рисовала.

Море и впрямь оказалось чарующим и необозримым. Белоснежная курчавина пены играла на гребнях небольших волн, тающих на берегу в прибрежной гальке. Волны также пенно задирались и разбивались о глыбы волнорезов и бун, о сваи пирсов. Крупные чайки кружили над прибрежьем. Казалось, сколько ни гляди вдаль – не набьет взгляд оскомину от трепещущей синевы.

Колоритного бородача звали Прокоп Иванович. Оказалось, едут они с Мариной до одной станции; оказалось, Прокопа Ивановича пригласил «молодой начальник из новых русских», у которого дом на побережье, – пригласил сделать вояж по историческим местам Кавказа, собрать материал для нового издательского проекта.

– В свое время, дитя мое, – с ностальгической нотой рассказывал попутчик, – я работал в крупнейшем советском издательстве. Возглавлял отдел научно-популярной литературы. О! Знали бы вы, какие вина привозили мне авторы с Кавказа! «Саперави», «Кинздмараули», «Цинандали». Одни названия таят вдохновение… О-о! Уже на сорок минут запаздываем, – взглянул он на часы. – Начальник-то мой не уехал бы. Богатые бедных ждать не любят.

С платформы Марина и ее случайный попутчик вышли на небольшую пристанционную площадь с фонтаном: два изваяния дельфинов купались в струях искрящейся на солнце воды. Марина огляделась и обомлела. От теплоты, от лоснящейся листвы магнолий, от душистых и разлапистых крон каштанов, от толстенных могучих стволов пальм. От гор, которые тянулись ворсисто-зелеными грядами за курортным городком и сливались с синим небом. От чистоты молодой весенней травы на газонах и от свежести пурпурных маргариток в круглых каменных клумбах возле скамеек.

Поблизости, под полосатым солнцезащитным зонтом, устроился шляпный лоток. Марине тут же захотелось купить себе светлую шляпку, легкую, из соломки, у нее никогда такой не было. Она подошла к лотку, стала приглядываться к товару, прицениваться. Упустила на время из поля зрения попутчика.

– Поедемте с нами, дитя мое! – окликнул Прокоп Иванович. – Подбросим. – Он стоял в нескольких метрах от Марины, у раскрытой дверцы такси. Рядом с ним стоял он… тот «новый русский», «начальник». – Прошу любить и жаловать: Роман Васильевич Каретников, – с напыщенной веселостью представил его Прокоп Иванович.

Марине сразу захотелось одернуть на себе плащ, помятый от ремня наплечной сумки, оправить прическу и сделать так, чтобы он не заметил, что туфли у нее старенькие. И сделать еще на себе что-то такое, чтобы выглядеть получше, покраше.

– Давайте вашу сумку, – предложил Каретников.

– Нет, что вы, не надо. Она легкая. Я сама… – Марина не хотела, чтобы он брал сумку в руки: ремни сумки – как засаленные жгуты, сумка повидала виды: и потерта, и в пятнах, которые уже никогда не отмыть.

Забравшись на заднее сиденье, Марина притаилась возле Прокопа Ивановича как мышка, хотя ей очень хотелось, чтобы пассажир на переднем сиденье обернулся к ней и заговорил, перебил многословного редактора.

– Вот ваш санаторий, – остановил машину таксист.

– Уже? – удивилась Марина: езды случилось всего минут на пять.

Она попрощалась с Прокопом Ивановичем и Каретниковым, поблагодарила их и выбралась из машины.

– Все-таки я донесу вашу упрямую сумку, – сказал Каретников, выйдя из машины вслед за ней.

– Все-таки не надо, – улыбнулась Марина, но по велению какой-то силы, которая обещала ей продлить занятное знакомство с этим человеком, она передала свою дорожную поклажу в мужские руки.

До санаторного корпуса, белостенного высотного здания с голубыми лоджиями, на которых были видны полосатые шезлонги, вела короткая аллея; они прошли этот путь почти в молчании: две-три дежурных фразы («Как доехали?» – «Нормально». – «Народу много?» – «Только до Ростова» – «Понятно, не сезон…»), но у Марины что-то защебетало в груди.

У стойки администратора она сказала:

– Спасибо вам. Вы… вы настоящий рыцарь.

– Какой же я рыцарь? Всего лишь сумку донес… Увидимся, – прощальный кивок головы. Прощальный взмах руки. Каретников уходит…

«Увидимся», – мысленно повторила Марина, и что-то забродило внутри, словно бы отведала впервые настоящего грузинского «Саперави», и первый легкий хмель колыхнул на приятной теплой волне разум.

3

Полнотелая, но очень проворная, бойкая бабенка Любаша с порога взяла новоприбывшую в оборот.

– Я уж тут который день одна тоскую. Не зря у меня нос чесался – к выпивке… Ну чё стоишь как школьница? Располагайся! С приездом!

Не первый раз уже в здешнем санатории, бывалая, Любаша с ходу просвещала Марину о порядках: какие процедуры «выпросить» у врача, кому из персонала «сунуть шоколадку», на какие часы записаться на минеральные ванны.

– С мужиками тут, соседка, не разбежишься. Они тут при женах. Или уж взять с них нечего, кроме анализу… Тут все хохму рассказывают: одна женщина звонит по телефону подруге и говорит: «Маша, можешь сюда не приезжать. Мужчин здесь нет. Поэтому многие женщины уезжают, так и не отдохнув…» – Любаша засмеялась, и под ее крикливого леопардового раскраса кофтой, как студень при тряске, заходили, заколыхались большие, дынистые груди.

Ввечеру Марина и компанейская Любаша сидели в номере у накрытого стола – с бутылкой совиньона, фруктами и коробкой конфет.

– Я в зверохозяйстве работаю бухгалтером. Витяня, муженек мой, там же – завгаром. Деньги вроде позволяют – вот и езжу, лечусь. Я ведь двоих парней через живот родила. Оба раза кесарево делали… Старший-то, оболтус, уж по цельному портфелю колов носит. А младший пока сопли на рукав наматывает. Девку я мечтала родить, помощницу. Но не дал Бог. Пускай – парни. Лишь бы не пили… Мужики-то у нас уж больно хлипкие. Слабже баб. Чуть чего-то в жизни не заладилось, он и за стакан. А русским людям пить нельзя. Я по телевизору слышала: мы народ северный, у нас расщепленье водки в организме плохое. Вон тутошние кавказцы хлебают свою чачу – и ни одного алкаша… Я своего Витяню, бывало, на плече из гостей приносила. Но чтобы на работе: ни-ни!.. Твой-то, Марин, пьет?

– Как все, – машинально откликнулась Марина. – Ни «да», ни «нет» не скажу. Бывает. – На минутку задумалась, погрустнела.

– Подымай-ка стакан-то! За нас! Не все мужикам пировать! – приободрила Любаша. Хлопнула полстакана вина, поморщилась, целиком запихала в рот конфету. Еще не прожевав ее, заговорила: – У меня сегодня по гороскопу: застолье и песнопение. Может, споем, Марин, что ли? Эту, как ее «Расцветет калина, если ты мужчина». Или эту вот… – Не дожидаясь согласия соседки, Любаша затянула песню на известный саратовский мотив с обновленным текстом.

 
Теперь поют без лишних слов
Девчонки из Саратова:
Уж лучше пять холостяков,
Чем одного женатого…
 

Марина отглатывала из стакана кисловатый совиньон, глядела в окно на море. Солнце уже утонуло. Алый, разбросанный по воде, след зари тоже потухал, сползая к горизонту. Все вокруг забирали под себя светлые сумерки. Эти сумерки были скоротечны: зыбкий вечерний свет в южных горных краях быстро насыщается теменью ранней ночи.

Любаша стала приготавливаться ко сну. Массажной расческой принялась шумно драть шапку осветленных покраской волос – прическа-то налачена. Долго смывала косметику. Потом оболоклась в просторную белую ночную рубаху и села на постель – дородная матрона с круглым лицом, с пышной грудью и полными руками, усыпанными мелкой рыжатинкой. Сидела неподвижна, задумчива. Но задумчива без печали, без усталости и напряжения в лице и осанке, – задумчива в какой-то веселой заторможенности. Вдруг Любаша задрала босую ногу, громко почесала широкую желтую пятку.

– Чё ни говори, а тот молоденький мужикашка, который в столовой напротив тебя сидит, мне поглянулся, – она расхохоталась, обнажая зубы и какие-то мечтательные плотские замашки. Груди под тонкой ночнушкой у нее ходили ходуном. – С таким бы мужикашкой можно побалакать! Н-да-а, можно бы, – она живо нырнула под одеяло, укуталась со всех сторон, подоткнув концы одеяла под себя, и затихла.

Марина погасила в комнате свет. За окном прояснилась в густых синих тонах южная ночь. Темным заостренным частоколом казалась вереница кипарисов, тянувшихся вдоль набережной. Над глухими тропическими кущами поднимала большую растрепанную голову высокая пальма. На вышке канатной дороги горели мелкие красные светляки. Над морем уже взошла луна – по затихлой ночной воде полосой струился матово-серебряный свет.

Под тревожной и зудливой ноткой разлуки с домом, со всем привычным в Марине пробуждалась радостная мелодия сбывшейся мечты. «Ликуй! Ты же у моря! – мысленно обратилась она к себе. – Здесь же как в сказке…»

Перед сном, немного стыдясь саму себя, стыдясь, потому что здраво призывала не думать, не вспоминать о нечаянном знакомстве с Романом Каретниковым, она все же с удовольствием припоминала детали этого знакомства, прокручивала короткие фразы подкупающего разговора. «Эх, – вздыхала Марина, – Сергей у нее такой раздрызганный, неаккуратный: отпадет пуговица у пиджака, так и будет ходить, пока пропажу она или Ленка не заметит, не пришьет; а у этого Каретникова все с иголочки, стильно – воротничок рубашки, обшлага куртки, светлые брюки – нигде лишней мятинки, пятнышка; даже небрежность в одежде и та стильная; конечно, это деньги, но разве только деньги? Да, пожалуй, с таким можно было бы побалакать!» Губы Марины лукаво покривились.

4

Так случалось с ней и прежде, особенно в девичестве, когда была студенткой. Ненароком какой-нибудь симпатяга парень на минуту-другую коснется ее судьбы, а Марине уже мнится их счастливая совместная будущность. Она уже боготворит его, он уже безумно ее любит и готов подарить полмира, – ведь остались на свете рыцари… Этакий эфемерный любовный платонический ветерок дурманил девичьи мозги. Да разве исключительно ей! Умом-то она понимала: приятное наваждение, сладкий призрак, а сердце стремилось остаться в иллюзиях.

«Где же он, этот гладко выбритый и модно одетый господин Каретников? С большими деньгами!» – шутливо обращалась Марина в мыслях то к себе, то к пузатому Прокопу Ивановичу, который и подсудобил волнующее знакомство.

Курортные дни, расчерченные режимом, текли весьма скоро, и сулёное «увидимся» превращалось в обман. Марина укоряла себя за сентиментальность: зачем она какому-то богачу из Москвы? Вон сколько девчонок, молоденьких, смазливеньких, свободных… Глупости, блажь! Но и сегодня вечером, когда собиралась в центр курортного городка к банкомату в сбербанк, где-то по закоулкам желаний трепетал огонек обещанной встречи.

«Закрыто по техническим причинам» – была табличка на отделении. Марина огляделась, хотела кого-нибудь спросить: где еще банкомат? Она ведь собиралась деньги положить «на телефон»: обещала сегодня Ленке и Сергею позвонить, именно сегодня.