Читать книгу "Из цветов и любви"

– Ты маленькая колдунья, – сказала Лилия.

– А в царство поедешь?

– Как поеду? Он не звал.

– Вы же целовались.

Лилия молчала: откуда она всё знает? Точно, маленькая колдунья.

– Ну… немножко, в щёчку.

– Видишь. «После того, что произошло, Вы просто обязаны пригласить меня в царство!». Так и скажи ему.

– Маша!

– Дело говорю. Фортуной управлять надо.

– А у него нет царства, – сказала Лилия.

– А что есть?

– Другой мир. И в него можно спуститься, побывать там.

– Еще интересней.

– Страшно.

– Дуй в другой мир, я всегда с тобой.

Такого Лилия от Маши не ожидала. Лилия прижала сестрёнку к себе. Откуда она всё знала? Она хотела, но не решалась спросить Машу, что ждёт её завтра. И сердечко билось у неё громко и часто. И уже было завтра.

На берегу стояло пугало одетое, как примадонна прошлого. И даже волосы были такие же, как из медной проволоки, с бантом на башке. И шляпка из помойного ведра. И вдруг она как завопит… И что-то попсово-тошнотворное. Тут Лилия и проснулась. Будильник продолжал вопить и надо было вставать. Но было темно. «Видно, электроника сошла с ума, и надо менять будильник», – подумала Лилия. И запустила в него подушку.

Но он упорно стонал от счастья. Пришлось вставать. Но почему темно? Лилия подошла к окну – лил дождь, дома напротив не было видно. Ей захотелось заплакать.

– Не плачь, придёт, увидишь, – сказала Маша.

– Думаешь?

– Вижу. И будет всё замечательно.

– А как же я пойду в парк?

– Распогодится. Или в сапогах папиных. А туфельки в сумочку.

– А в метро?

– Зачем?

– Ты лети.

– Это как?

– Раз и готово! Даже интереснее.

Сапоги, сапожки, кот в сапогах. Удивятся кошки: ах! ох! ах!

Все в туфельках летать могут. А ты в резиновых, рыбацких, в платьице белом, – так никто не летал.

Это тело летать не может, а душа! Если она есть – запросто!

Она одела сапоги. Вернее, запрыгнула в них с разбега и вышла на улицу. Все смотрят. Стройненькая, юная, а в сапожищах. Зато ножки не замочишь. Прекрасно! Не совсем… не взлеталось. Она прыгала, руками махала, но не взлетела. Только прохожих рассмешила или напугала.

– Вот видишь, в сапогах не получается, – сказала она Марь Иванне. Давай без сапог?

– Простынешь, а мне отвечать, – сказала Марь Иванна.

А если подумать? И Марь Иванна подумала. А в них душа рыбацкая, за рыбкой они куда хочешь пошлёпают и полетят. Боже, какая рыбка, рыбища в облако прячется. И никто достать не может. Изо всех сил подумай об этом и дуй туда. И Марь Иванна дунула на неё.

Лилию подбросило, и она взлетела к облачку, в котором Марь Иванна рыбку увидела.

Появилось облачко. Разноцветное почему-то. Вот это да! Разве такое бывает? Бывает, раз видит. И она подлетела поближе. Это парнишка тянул облачко.

– Привет!

– Привет!

– Это куда ты тащишь облачко?

– Девушке. Лысой!

– Правда, что ли?

– Правда.

– А почему она лысая?

– Я виноват… хотел сказать что-то этакое, а ляпнул: «Но ты мне лысая дороже кудрявой девушки любой».

– У неё волосы выпали? – спросила Лилия.

– Нет. Она остриглась.

– И теперь… как ты к лысой относишься?

– Лучше, чем к кудрявой. Она самая лучшая на свете.

А на земле, под солнцем, блестела головка. Он дернул облачко, и оно пролилось на землю цветами. И голова у неё стала разноцветной. Она махала ручками и прыгала. Казалось, что это цветной фонтанчик на земле.

А потом юноша подхватил девушку, в цветном одеянии и они улетели. Еще долго на небе было видно цветное облачко.

Как хорошо здесь. Чисто и дышалось легко. Никаких запахов от гадостей на земле.

Но тут она заметила тёмную тучку.

Это что?

Полетела к ней. Прогнать её с чистого неба.

Лилия подлетела и увидела бабушку. На плечах у неё спал кот и ворчал во сне.

– Здравия желаю, сударыня! – сказала Лилия.

– Здравствуй, милая.

– А я приняла вас за тучку.

– Верно. Когда-то была облачком лёгким, пушистым, как ты.

– И я такой буду? – сказала Лилия.

– Все будем, придёт время.

– Ужасно.

– Прекрасно. В каждом возрасте есть прекрасное – просто найти надо, а не истерить о своей немощи. Даже из тёмных, больных от влаги тучек идут дожди. А после все оживает, сверкает свежестью и красотой. Как сейчас.

«Значит, не будь вас, не будет и нас», – подумала Лилия.

Она была не только умненькой-благоразумненькой девушкой, но и скромной. Но об этом она не знала. А сударыня в годах, заметила это, но ничего не сказала. Лилия кружилась возле сударыни, ей очень хотелось спросить, куда она летит. Но неудобно было как-то сразу, но очень хотелось. Она светилась любопытством, яки люстра. Это было видно.

– Ты на свидание? – спросила сударыня.

– Да.

– А я со свидания.

– С кем?

– С молодостью. Со встречи выпускников.

– Как здорово.

– Здоровее не бывает. Какие-то страшные тетки и дядьки с любопытством разглядывали друг друга. Пытаясь найти знакомые черты молодости, и не находили. Что-то вспоминали, смеялись. И ничего толком не получалось. А я всё пыталась вернуть их в то время. И напомнила им…

Было темно, жуть как темно. Хотя, какая жуть, это книжное. Просто темно и всё. И среди тьмы, я любовалась звёздами. Разноцветными звёздами. Это было необыкновенно – цветные звёзды!

– Я дождусь воды? – прокричал старший.

Я уронила стёклышко, через которое глядела на звёзды. И они стали не цветными. Но зато большими и совсем рядом.

Я зачерпнула в ведро воды. Там тоже были звёзды. Мне не хотелось нести воду для ухи со звёздами. Я вылила воду в речку и зачерпнула ещё раз… Звёзды плавали в ведре. Судьба. И я понесла воду со звёздами.

– А как же мы уху варить будем? – сказала я.

– Обыкновенно. Разве есть другой метод? – сказал наш старший геолог.

– Но там же звёзды.

– Вкуснее будет.

И я поверила. Звёзды видела разноцветные, значит, и уха будет разноцветная.

– Однако, какая жирная рыба, смотри сколько блёсток, – сказал проводник.

– Да, – сказала я.

Но я-то знала, что эти блёстки не от жирной рыбы. Это звёздочки, что я зачерпнула из реки. Уха получилась необыкновенно вкусной. Больше я такого ни разу не пробовала.

Оранжевые звёздочки летели от костра в тёмное небо.

Костёр догорал.

Живая чернота тьмы, все ближе и ближе. А звёзды все ярче и больше. Они не давали поглотить нас черноте тьмы, заволновались собаки.

– Однако, хозяин никак пожаловал, – сказал проводник.

– Может отпугнуть? – предложил старший.

– Зачем пугать. Хозяина хорошо попросить надо, он и оставит нас в покое.

И он запел. Он пел, какой хозяин храбрый, большой, какие у него прекрасные когти и острые зубы, какая красивая шерсть. Он самый лучший. Он рассказал ему, что мы пришли не со злом, мы не сделаем вреда ни ему, ни его деткам. Мы не будем есть его ягоды и олешек. Мы тоже хорошие, здесь на время. Плыть ночью по реке опасно, мы только до утра. Разрешит переночевать, и мы уйдем.

Он, пел и я подпевала. Я тоже просила хозяина и не сомневалась, если попросить хозяина по-хорошему, с уважением, то он нас не тронет. Так и случилось, надо по-хорошему.

Псы успокоились.

Я глядела на звёзды и мне было хорошо и покойно. Потому что я была частицей звёзд и всего, что меня окружает и даже черноты тьмы…

Я пыталась вернуть их туда. Но им было непонятно, и они странно смотрели на меня. Убеждали, что сейчас не летают и нечего вспоминать глупости, мечтать о них. По земле ходить. А я знаю, что летают.

Потом, и скучно всё время по земле. Правда, сытнее и спокойней в муравейнике.

Порвалась дней связующая нить, как мне теперь её соединить.

И всё равно в конце было тяжело расставаться.

Расставались с предвечностью, смертью. Тяжело.

В руке у неё был сколок изумруда с чистейшей большой вкрапиной.

– Возьмите его, – сказала она.

– Что Вы, это так неожиданно… дорого… нет-нет.

– Возьми, я не хочу, чтобы из него сделали украшение. Он приносит счастье тем, кто летает. Умеет летать. А мне теперь некуда спешить и не к кому.

– Совсем?

– Да.

– А почему? Разве так бывает?

– Бывает. У всех бывает.

Ракетами взлетели пробки из бутылок, пенилась, искрилось звёздочками шампанское. Искрились глаза и пенилось радостью всё вокруг.

– Я тоже радовалась. Внучку замуж отдавала… А чему радовалась? Вот и всё… одна осталась.

И ничего уже нельзя было сделать, ни остановить, ни вернуть в привычное русло. С этой минуты она другая, родная, но другая. Когда дочь замуж выдавала, я не испытывала такого чувства. И я заплакала. Все думали от радости за внучку… ушло что-то.

Большая, привычная жизнь. И надо начинать жить по-другому.

Одной.

Лети. Жизнь хороша в полёте. А я поковыляю.

И она поковыляла и превратилась в тёмную точку на радостном небе весны.

И закружил Лилию ветерок, и зазвучал вальсок в его исполнении. Нет ни земли, ни неба, только вальс. Старинный. И понес он её туда, где родился, чтоб показать время, в котором он был главным.

И медленно, плавно идут года в прошлое. Среди частоты, голубизны. В весну вальсов. Лилия ни о чём не думала и не видела. Только вальс и ожидания встречи с эпохой вальсов.

И встретилась…

Что-то врезалось в неё. Всё потемнело. Потом появился бело-розовый тоннель, и она поплыла по нему. И свет в конце тоннеля. Что-то тут было не так. Но думать и тем более анализировать, не было сил. Было блаженство. Она не испытывала раньше такого. И такие чудесные запахи. Вот бы так духи пахли! Наверное, это пахнет блаженство, она наслаждалась этим состоянием. Уж ни рай ли… а почему бы и нет! Она не успела нагрешить и поэтому сразу в рай. Как здесь хорошо… её не стало, она превратилась в цветы. В аромат музыки, которую они издавали. Какое блаженство!

А впереди… в белых венчиках из роз появился сам… нет! Этого не может быть! Или может… она взглянула на часики – они показывали одно и то же время. Как блаженно и скучно. Если это будет продолжаться бесконечно. С ума можно сойти от бесконечного блаженства. Это камера пыток, а не рай.

Она потрясла головкой, пригляделась. Она была в цветущем саду. Ага! Поэтому цвет не совсем белый, как говорят те, кто вернулся из тоннеля, не долетев до рая. Значит, есть земля и небо. Просто я застряла среди цветов. А я могу выбраться отсюда. А где небо, земля?

Лилия была умненькой девочкой и придумала, как определить, где и что: надо подумать и продукт дум плюнуть посильнее. И он полетит к земле. Так ведь! Но как можно было плевать в таком месте! Ум подсказывал, что выхода нет. Да и не такой уж и грех поплевать в блаженство. Если в небеса взлететь хочешь. В свой мир. А куда плюнуть? Вниз? А как это вверх, а как это вниз?

А… была не была – и плюнула в сторону. И это полетело на неё. Еле увернулась от материи эксперимента. Ура! Значит, там верх. И она рванула сквозь цветы туда. Быстрее, быстрее, где нет вечного блаженства.

Рай оказался цветущим садом. На ветвях которого застрял самолётик. А где-то рядом матерился хозяин сломанного самолётика.

– Во, малахольные! Земли ей мало, такую машину испортила.

Лилия помахала ему сапожками и полетела дальше.

А внизу город, умытый первой грозой после зимней спячки. Чистенькой, в зелёной дымке деревьев. Рядом с парком, куда она летела, тёмная, одинокая тучка. И она полетела к ней. Узнать, почему ей грустно, раз тёмная. Но не рассчитала скорость и пролетела сквозь неё. Беленькое платьице и сапожищи Лилии покрылись звёздочками-снежинками. И стало все цветным на солнце.

А сапожищи, как из хрусталя.

Она ахнула от такого и быстрее, быстрее к Елисею, в небесной красе.

Нет-нет, она не думала торопиться. Благоразумие не позволяло. Но внутри само торопило. И она не сопротивлялась этому. К тому же и тучка исчезла. А может быть это была не тучка, а поэтки, в снежинки превратившиеся. Они высоко взлетели и стали разноцветными снежинками-поэтками. И пролетела сквозь них.

И грохнулась… Нет не грохнулась, не свалилась… а аккуратненько, нежно, приземлилась на могучие плечи Елисея. Её платьице парашютиком стало.

И обняла его длинными ножками, в рыбацких сапожищах. Они выше колен были. Ботфорты, по-старинному почитай. Парашютик вновь стал платьицем.

А Елисей не удивился. Царевичи ко всему привычные. Не то что бесполые прЫнцы.

Царевичи, особенно из мужиков, не только со всякой нечестью сражаться могут, но и вот так, запросто, хорошенькую девочку, в рыбацких ботфортах из хрусталя, на плечи из небеси принимают. И даже танцевать с ней могут. И он закружился. Хрустальные сапожищи свалились с её ножек, снежинки с сапог и платьица растаяли и на весенней земле стали испаряться, подниматься ввысь, где была первая зелень берёзок. И превратились снова в девочек-берёзок. Или берёзовые облачка.

Лилия смотрела в синь над берёзками, украшенными зелёным туманом, всё кружилось. И зелень облачков берёзок, в головке. Время опять остановило свой бег. Лилия знала – где движение, там и время. Так должно быть. Но так не было. И это надо было исправить. Она же умненькая-благоразумненькая девочка. «Не надо никогда терять головку», как говорит Маша. Это недопустимо. И она спросила:

– Который сейчас час?

– Вечер. Наверное, – ответил Елисей.

– А время года?

– Тепло.

– А год?

– Хороший.

– Вы не знаете совсем?

– А зачем?

Это её решительно не устраивало.

– Мы где?

– Где хорошо с вами.

Он тоже не знал, он тоже потерял голову и потерялся.

Кошмар!

Лилия пыталась решить, хорошо это или не очень. Наверное, это… но дальше, у умненькой-благоразумненькой, ничего в головке не было.

И времени.

Она снова пыталась вернуть время.

– Послушайте, после того, что с нами произошло…

– А что между нами произошло?

– Как что? Мы целовались в щёчку… один раз…

– Два, – сказал Елисей.

Она не знала, как вернуть время и вспоминала, что писали раньше в романах. И брякнула.

– Даже два. Вы обязаны, как благородный человек, сделать мне предложение.

Он встал на колено.

– О прекраснейшая из прекраснейших, я предлагаю вам путешествие в прошлое.

– И только! А руку и сердце?

– Они ждут Вас там.

– Вы их где храните?

– В чудесном мире.

Не таскать же с собой такие сокровища. Сопрёт кто!

Что тут делать, как поступить? Согласиться? Вот ещё!

И она прошептала:

– Согласна.

И потупила взор. Как барышня в старинные времена.

Что поделаешь… время остановилось или в прошлое вернулась – взор-то она потупила, как раньше в романах писали.

И она стала ждать. Пожитки собрала.

Ждёт, пождёт – Елисея нету.

А его, очень умные мЭдамы, уговорили – пожить без времени. Он понятно, ни в какую! Но они… «коль ты Елисей, и, возможно, потомок того Елисея (о ком сказки сказывают) – ты просто обязан участвовать в этом эпахальном деле.

(им то диссертации клепать надо, для богатеньких и влиятельных господ, хорошо за это платили.)

А чего для Елисея – что тогда, что сейчас. Согласился.

Глупенький. Но это как посмотреть. Но не то – вон все какие умные, а какие страшные дела вершат. И во всем мире так.

Чем больше власти и денег, тем… может дьяволу у власти, время их пришло.

Посему и согласился. С тайной мыслью: как снезойдет милость, и он пособит поднять Русь!

Хорошо б!

И он стал жить без времени. То, к чему мы привыкли, отрезки жизни, в которых мы проживаем и назвали временем.

Его не было.

Как так!

Уйдите туда, без всего что напоминает это время, всего, всего. А ещё лучше, поднимитесь высоко. Например, в дом высотный, этажей под сто пятьдесят, и окна в пол. И поживите.

Елисей так и сделал. Попросили – эксперимент, видите ли. И он поселился, стал записывать что с ним происходит.

А с ним ничего не происходило. Живёт и всё.

Если ты не псих.

Он был здоровый бугай.

Повезло сразу – ни времени, ни света, сплошные тучи. Так даже лучше было, не надо было думать, о дне и ночи. «тинно» – как говорит его сестренка, особа трёх лет.

Но «тинно» и в головке – время не стало, ты один. И когда, через какое всё это закончится… определить нельзя.

Хорошо – книг и репродукции много. Но… ходульно-наукообразно. Видать для таких, как те, кто писал эти книги. Вот и ПИСАЮТ друг у друга, мусолят. Толкователи – искусствоведуны.

Один язык чего стоит!

Но вся заумь, о любви – к Богу, Богу. И красоте, конечно. Но все равно – божественной (красота то от Бога конечно, посему и божественно).

Чем больше он читал словесный цирк, о божественном и о божественной красоте, тем острее чувствовал – а кого ляда Христа то распяли?

Ааа!!! Это веками в любви к нему лбы разбивать. Ради любви – народы вырезать, реки крови лить.

Поступать не по-божески. А по-дьявольски.

Лучше не читать.

Нет времени и можно уйти в любую эпоху, о которой читаешь, слушаешь музыку, смотришь прекрасные репродукции.

И всё было в звёздах. Можно ходить среди них, и он вышел в зимний сад. Он ходил осторожно, чтобы не нарушать порядок звёздной вечности.

Звёзды украшали цветы и в саду. Или цветы украшали звёзды.

А в бассейне, где цвели белые лилии, звезда была рядом с цветком. Это была самая необычная звезда лилии: громадная и играла лучами, звезда и белая лилия. Это была лилия со звездой посередине.

Лилия – звезда.

Это было в самом деле так.

И можно было поднести её к губам и поцеловать.

Но прилично ли это, целовать звезду без разрешения и в окружении других звёзд.

А может быть она, так ярко и светилась, что хочет, чтобы её поцеловали.

Елисей и не знал. Боялся.

А звезде очень хотелось, чтобы он поцеловал её.

И звезда сорвалась и полетела вниз, оставляя свечение.

Елисей испугался – разобьётся. И он следил, куда она летит и что будет.

А звезда все быстрее и быстрее, и врезалась в землю. Разлетелась на множество маленьких, разноцветных огоньков.

Там, внизу были события жизни.

Значит и время…

И надо туда.

Он полетел туда, не зная куда – в прошлое или настоящее.

Она искала выход…

Метался лучик фонарика… и страх.

Страх был рядом. Но лучик фонарика не мог осветить его. Он таился, она чувствовала это. И вот он возник – с большими глазами. Она рыбкой сменила направление… и опять он с большими глазами. Она опять шарахнулась от него, сменила направление… и вновь из темноты лики и глаза – страх!

Она металась, искала, где нет страха. И чем быстрее она плавала, тем чаще они появлялись: лики и глаза на стенах. Они уже всюду, рядом, они заполонили всё – лики с большими глазами. Что это на стенах? Фрески? Святые? Лики темноты?

А разве у темноты есть лик? Они рядом, значит, бывают. У них одинаковые образы. Так бывает? Так не должно быть. Она знала. Но так было.

Лики святых или темноты были страшны.

А почему лики святых внушали страх? Вместо чего-то другого, чего она не знала, а только читала про это. Она потревожила их, и они преследуют её… Они рядом, она чувствовала это…

И ещё страшнее, когда они вдруг являлись в свете фонарика на стене. Но всё это не могло быть живым. Она знала это. Тогда чего бояться? Но почему их так много?

Руки тряслись. Фонарик выскользнул из руки и угасающей свечой исчез в мутной воде.

И исчезло всё.

Стала тьма.

Всё стало тьмой. И Лилия перестала существовать.

Но страх был где-то рядом, его было слышно, он стучался, были слышны сильные удары. Страх тоже испугался тьмы, он просился к Лилии. Но она не хотела пускать к себе страх и притаилась, замерла… Нет, это так билось её сердце.

Надо успокоиться. Воздуха достаточно. Раз вошла сюда, значит, и выйду. Надо успокоиться.

«Когда нет выхода? Что нужно делать – искать выход», – вспомнила она слова Елисея, а для этого… нужно, чтобы вода успокоилась, взвесь осела, не двигаться. И она закрыла глаза, чтобы не видеть тьму. Такую непонятную.

«Из тьмы пришли, во тьму и уйдём», – ей показалось, что сказал кто-то. Здорово! И правильно. Никто не помнит, как пришёл из тьмы, а я буду помнить, когда выберусь отсюда. Я побывала во тьме! Надо только запомнить и рассказывать потом своим детям. Неужели у меня будут дети и придут тоже из тьмы? Ей стало смешно. Не оттого, что придут из тьмы, а что у неё будут дети.

И она стала запоминать тьму и лики тьмы, и лики святых. Она открыла глаза, чтобы лучше запомнить, но запоминать было нечего – «тино» (как она говорила в детстве) и всё.

Выходит, мы есть только при свете. Нет солнышка – нас нет. Как так?! Вот моя рука, грудь, маска и другое, но я не вижу. Я что – не существую? Я ЧУВСТВУЮ ВСЁ ЭТО, ОЩУЩАЮ. Это что – я не существую, а ощущаюсь или чувствуюсь…

Ей опять стало смешно. И захотелось разглядеть фрески и лики святых на них. Она пыталась представить их, и опять ничего не получилось, она видела их в таком количестве впервые. В книгах ещё читала, что есть такие. Тогда она попыталась заговорить с ними, но они не отвечали.

Не существовали они во тьме. Нет ничего во тьме.

Всё есть только при солнышке. При солнышке с тобой, если и не поговорят, то можно любоваться красками, формами, узорами мира.

И это только кажется, что всё безмолвно. Краски, звуки, формы тоже умеют говорить и с ними можно разговаривать, только надо уметь.

Лилия умела. Не всегда, но умела. Здесь этого нет. Значит, она попала в параллельный мир. И он ей не нравился. Надо было искать проход в свой, где много тепла и света. Как в апреле.

Земля уже прогрета. И солнце везде: его тепло и свет в каждом уголке и кажется, что воздух и солнце – это одно.

А река в синеве неба и плывут по ней белый пух облаков и островки льдин.

Небо отражается в реке или река в небе.

И всё замерло в ожидании воскрешения.

И тихо. Так тихо, что собственное дыхание громко. И должно что-то произойти.

– Ты обещал мне рассказать о песенке льдинок. Как её услышать, – говорит Лилия.

– Услышишь. И можешь даже вступить в орден льдинок, – сказал Елисей.

– Это как?

– Искупаться среди них, – сказал Елисей.

– С ума сошёл! А без купанья?

– Тогда не вступить в орден льдинок, и они не будут тебе помогать в трудных ситуациях, – сказал Елисей.

Купаться страшно. Вступить в орден хочется.

– Песенку можно слышать только среди них, – сказал Елисей.

Лилию передёрнуло, и мурашки по спине. Но песенку очень хотелось услышать. Тем более, она слышна только в апреле, только на Оке и только один раз в году. И нужно попасть в нужное место с нужным человеком в определённое время, и то, если повезёт.

Она попробовала войти в воду и выскочила на тёпленький песочек. Попрыгала и быстро скинула то немногое, что было на ней.

– Скорее, быстрее, пока дух есть.

Елисей взял Лилию на руки, прижал мягкое с шелковистой кожей и пахнущее свежестью тело, и стал входить в воду. Лилия не дрожала, но вцепилась в Елисея, зажмурилась и всё плотнее прижималась к нему. И он присел среди маленьких прозрачных льдинок. Потом ещё раз, ещё, пошла волна, льдинки ударялись друг о друга и зазвучали, а звуки сливались в удивительную мелодию. Такую же прозрачную, как они сами. Они пели, льдинки пели о своих последних минутах перед смертью чисто и необыкновенно радостно. Это была песня прощания, продолжения и бесконечности.

Песня радости в умирании. Песня жизни.

Во тьме звучала песенка льдинок. Здесь не могла звучать песенка льдинок. Но она звучала. Лилия открыла глаза – песенка продолжала звучать. Она посмотрела туда, откуда слышалась песенка, и заметила светлое пятно в виде рыбки. И тут явился крест посреди пятна-рыбки. Оттуда шли звуки, и мелодия была не песенка «льдинок», а что-то другое, более земное. Это был слабый звук колокола. Свечение рыбки усилилось, и крест стал чернее. Свет давал надежду на выход из тьмы-тишины. Против воли она медленно приблизилась к рыбке. Это были проломы в потолке, а крестом посередине – металлические прутья. Она легко прошла сквозь пролом-рыбку и оказалась в лучах света, идущего сверху.

И после тьмы-безмолвия свет и звуки колокола были благом. Как хорошо, легко от этого.

Вверх! Вверх! По лучам… Она рвалась вверх…

И тут она увидела ЕГО! ОН был где-то там, высоко, и лучи исходили от него.

Они звали к новой жизни. Такой неведомой… а вокруг его головы было сиянье.

Непонятное чувство, которое она не испытывала никогда, снизошло на неё. Она купалась, наслаждаясь в лучах света, звуков и медленно, насколько позволяло нетерпение, плыла к НЕМУ. И вот ОН рядом. Это был ОН.

Вернее, не ОН. Совсем. Это был Елисей с тесаком спецназа за поясом и колоколом в руке. Это он бил в колокол, чтоб привлечь её внимание и указать дорогу в лабиринтах разрушенного собора. Он был встревожен.

Она обрадовалась Елисею больше, чем тому, к кому плыла блаженно. Рыбкой рванулась к нему и напоролась на кулак. Елисей был зол. Она резвилась, заигрывала с Елисеем. Но последовала команда на всплытие, и они пошли вверх. Это было плохо.

«Но лучше, чем тьма», – подумала она.

А наверху был Рай! Рай раскинулся среди бескрайних вод, на сохранившейся угловой стене разрушенного и затопленного собора. И даже была маленькая бухточка в углу стен. Но это было не главное. Главное – в раю чтили моральный кодекс. Он был придавлен кирпичом. На видном месте.

Это был прекрасный кодекс. Он был сочинён в стародавние времена. И каждый, кто побывал в раю, мог изучить его и понять, к чему в стародавние времена стремились. А какие там заповеди! К примеру:

– Человек человеку друг, товарищ и брат.

– Всё человеку, всё для человека.

– С каждого по возможностям – каждому по потребностям!!!

Много чего было сочинено в те времена минувшие.

И никто, нигде давно слыхивать не слыхивал о таком, а в Раю он был. На видном месте придавленный большим монастырским камнем для сохранности, а камень тот цвета запёкшейся крови. И кто бывал – тот изучал.

В Раю всё было по-другому. И кто вступал на его землю, становился другим человеком. И это звучало гордо! И плохое уходило, исчезало бесследно. Наступала благодать, человек сливался, растворялся в Раю, становился его частью.

А сливаться было с чем!!! Одна трава чего стоила! Она была невысокой, но её мягкость, насыщенность цвета нельзя было ни с чем сравнить. А как она волновалась под ветерком. И цветы! Они росли повсюду. Даже на стенах. И были причудливых, всяких расцветок и форм. В других местах такого нет.

А как они пахли! И каждый цветок имел свой аромат – все разные. И они разговаривали между собой. Надо только немного понимать их язык – цвета, запаха, форм. И вы поймёте, о чём они говорят.

Здесь не скучно, не одиноко. Потому что есть с кем поговорить, излить душу.

Цветы разные и разговоры разные. И темы разные. Говорить можно на любые темы: и о музыке, поэзии, живописи, о своих переживаниях и о многом другом, даже кулинарии. Но нельзя говорить о плохом и плохо. Правда, здесь не только не хочется, но даже в голову не приходит – говорить о плохом, о всякой мерзости. Если только с юмором. Вот синенький колокольчик зазвенел о музыке:

– Она рождается в душе и только потом передаётся через инструменты, а если инструменты визжат, ухают, издают совершенно невероятные звуки – это у композитора в душе так? Он больной?

Колокольчики семи цветов мягко зазвенели и один ответил:

– Это не самовыражение, вернее – выражения… не буду употреблять такие слова. Это люди очень активны, но не более. И пробивные. Так они кричат о своих… вроде «способностях».

Они извлекают звуки. Но можно извлекать звуки из человека. Он тоже издаёт звуки в определённых физических состояниях. А почему бы и не извлечь? За деньги и не то можно. Главное направление в музыке.

И колокольчики-семицветики прозвенели мелодию, похожую на песенку льдинок. Но всё-таки не песенку. Редкая удача услышать её от колокольчиков.

А разве не чудо под музыку цветов увидеть танец бабочек!

Над гладью синей воды: красные и белые, чёрные и фиолетовые, пёстрые, большие и малые.

Они появляются неожиданно в синеве и исполняют танцы цвета и рисунка.

Синева меняет оттенки, белая бабочка мелькает маленькой молнией, усиливая красный цвет бабочек. Чёрная и фиолетовая едва заметны. Их цвет идёт с глубины воды, и они то появляются, то исчезают в синеве воды, цвет пульсирует из тьмы-синевы, из глубины, из ниоткуда, исчезает и вновь появляется.

И вот всё куда-то исчезло, только синь воды. Ушли вглубь. Но стоит посмотреть на небо… Они просто перелетели в другое место и не отражаются в воде. Они продолжают свой танец теперь на фоне сини неба. Цвет их ещё ярче, они рельефнее, и видно, что крылышки у них с опушкой, как с ресничками.

Танец цвета и формы – восторг!

А поцелуй!

На останках стены собора, над водой, сколами кирпичной кладки, трещинами, остатками штукатурки и останками фресок, время, дождь и ветры создали картину – мужчина и женщина слились в поцелуе. И над таким земным и неземным «поцелуем» на стене цвели большие белые цветы с едва уловимым оранжевым отливом цвета. И всё в бесконечной синеве: вверху – синь неба, внизу – синь воды, отражающая небо, и в сини воды повторение картины.

И непонятно, что лучше – картина или её отражение.

А когда появлялась рябь на воде, картина в воде менялась, краски перемещались, играли.

При волне картина оживала, менялась постоянно, и казалось, что это отражение живых целующихся на стене людей. Они здесь, рядом. Стоит только посмотреть вверх.

При сильном волнении всё смешивалось, превращалось в большое пятно. Как будто на полотно выдавили в беспорядке краски, и изображение едва угадывалось. И от этого хотелось разглядеть, понять, что же там на воде. А, может быть, в воде.

Была здесь и берёзовая роща! Какой Рай без берёзовой рощи? Это уже не Рай! Из целых трёх берёзок. Но какие это были берёзки! До чего они были ярки, густы и стройны. И стояли на самом краешке Рая у воды. И ветер – озорник – всё пытался раздеть их. А когда губастый разгуляется, почти срывает с них платьица. Они придерживают его, не дают озорнику, и их обнажённые фигуры видны издалека. Среди моря-океана.

А какие чудные причёски мастерит им ветер, постоянно меняя форму и цвет.

И стоят красавицы ветром раздетые, а угомонится озорник, снова одеты, снова скромны.

И скольких капитанов во грех ввели, от дела отвлекли, и они суда не туда повели. Больно хотелось капитанам берёзки-виденья поближе рассмотреть, послушать, о чём они говорят. Только говорят не берёзки, а души юных девушек, что приходили в собор. О чём говорили девушки, стоя перед иконами, о чём просили, о чём молили и молились…

Собор взорван и затоплен.

Взорваны и затоптаны души. Вот и берёзки, то задумчивы и тихи, то взволнованно рассказывают о тех, кто когда-то приходил и просил помощи у святых заступников. И они помогали. Теперь им нужна помощь. А кто и как поможет во тьме, в глубине?

Души не нашли успокоения. Оттого так и волнуются берёзки-души.

Одна защита у берёзок-подружек. И ещё остался у красных девушек закат. Это не полнеба в цветах красных пылают, это их сердца в конце дня пылают.

Когда громадное солнце опускается в воду, и вода кровавая, и небо на западе темно-красное, а дальше всё красно-сиреневое. Рай стоит в золоте. И красно-сиреневый реквием.

И тут из вод, обители красоты и чистоты, явились два чёрта, вынырнули как из преисподней и стали рассупониваться.

В Раю всё притихло.

А как сбросили кожу заморскую-чертовскую, оказалось, что черти – Лилия и Елисей!