Читать книгу "Золотых ступенек ряд"

«“Что же, Бога, скажешь, нету?” – “Нету!” – “О Господи! И души нету?” – “И души нету”. – “Ну ты подумай: дух-то есть? Дышишь ты?” – “Не дышу!”»

Третья история более сложная – здесь для девочки жизнь раскрывается сурово, без прикрас. Страх, случайно вкравшийся в ее душу из-за шутки, которую с ней дважды сыграли, будет использоваться теперь её матерью для запугивания девочки именем Бога, и в конце концов Бог, как что-то карающее и жестокое, чего надо всегда бояться, поселится в сознании ребёнка. Героя первой миниатюры защищает его жизнерадостность, героя второй – сила духа; девочка из рассказа – слабая, незащищенная, и грубая, невежественная и властная воля матери ломает и подчиняет её.

В проблемах происхождения дети также проявляют неистощимую фантазию. Из своих наблюдений Вересаев делает вывод, что маленький человек в умственных исканиях вкратце повторяет те этапы, которые были пройдены его далекими предками, когда те считали, что душа приходит из земли, возвращается затем в землю, чтобы оттуда снова прийти для нового рождения. К такой мысли приводят его подобного рода рассуждения, услышанные им от разных детей:

«“Когда я был старичком…” – “Димка, что ты такое выдумал? Когда ты был старичком?” – “Ну, бабка! Был старичком, был!” – “Когда ты был?” – “Ещё давно. Я умер, меня закопали, и я лежал долго, долго. Потом напитался землей, понемножку стал подниматься. Поднимался, поднимался, влез к маме в животик и потом родился”».

Другой мальчик на возражения матери тоже даёт вполне обоснованный ответ:

«Ну что ж! Всё равно как горох. Вон какой большой, даже выше меня. А потом посадят в землю – и начинает расти, и опять станет большой».

Но существуют и другие версии, связывающие наше происхождение с рыбой или обезьяной, – это тоже не смущает маленьких философов в их рассуждениях и догадках.

Многие необычно яркие и точные рассказы Вересаева позволяют полнее, глубже представить себе изумляющую способность ребёнка к словотворчеству, всё своеобразие, неповторимость мышления и восприятия мира ребёнком, его логику, действующую по своим особым законам.

«Долго и сосредоточенно смотрел, как чёрный жеребёнок сосёт чёрную кобылу: “А молоко тоже чёрное?”»

«“Отчего ветер?” – “Вот глупая! Не видела? Деревья качаются, – оттого и ветер”. – “Какое большое дерево! Когда закачается – вот будет ветер!”»

«“Это кто, сын Акулины?” – “Нет, он ей больше уж не сын”. – “Почему так?” – “С бородой, с усами, – какой же сын!”»

«Набросил себе на голову большой чёрный платок. Долго сидел, с любопытством ворочая головой. Потом сбросил платок: “Мама, ты видела, как сейчас было темно?”»

«“Юра, отчего ты так тихо идешь? Устал?” – “Нет, я не устал, а просто у меня сегодня ноги тихие”».

Приводя десятки записей сценок и сочиненных детьми слов, Вересаев комментирует: «То так умно, что поражаешься, то так глупо, что недоумеваешь». Но в любом случае, признается писатель, проникнуть в тайны детской логики – дело трудное, требующее подчас долгих осторожных вопросов, таланта и мастерства.

Так же, как Чуковский в своей книге «От двух до пяти», Вересаев всё время задаётся вопросом: что даёт силу ребёнку в его потрясающе огромном стремлении понять и узнать мир, усвоить язык взрослого, не потеряться в новизне нахлынувших на него чувств и ощущений?

Ответ на это – рассказы, рисующие необычайно сильную способность к эмоциональному восприятию мира, неистребимую энергию и, главное, вечную жажду жизни, счастья, вечный заряд оптимизма. Чего стоит ответ мальчика на вопрос: «“Ты, Ванька, хочешь помереть?” – “Не! Я бы всё жил ба!”»

Наблюдая долгое время за мальчиком Юрой, Вересаев замечает, как тот бессознательно, но настойчиво охраняет маленькую свою душу от ранящих впечатлений. Слушая разные рассказы, истории, он спешит уйти от подробностей несчастливых и радуется при благополучном повороте событий. В результате «… у нас с Юрой выработалась точная, хотя и не формулированная в словах договорённость: в сказке всё должно быть гармонично, светло, участники – хорошие и не сердитые и конец совершенно благополучный».

Многочисленные рассказы Вересаева о детях отражают не только внутреннюю сторону жизни ребёнка. Его, конечно, интересует всё то, с чем сталкивается ребёнок, те внешние воздействия и связи, влияние которых он испытывает с наибольшей силой.

По мысли Вересаева, особой силой воздействия на детей обладает искусство. Этому способствует повышенная эмоциональность и впечатлительность ребёнка, способность его полностью отдаваться во власть вымысла, доверчивость, неискушенность маленького человека. Но какое искусство нужно ребёнку? Что может больше всего на него повлиять, потрясти его? Ответ на эти вопросы заключён в одном из самых замечательных, блестяще написанных рассказов о мальчике Воле.

Воля проявил жадность и эгоизм: имея новую, теплую прекрасную шубку, он пожалел отдать старую, ему не нужную, сыну больной прачки Васе, который совсем замерзал без пальто. Потерпев полную неудачу в попытке пристыдить Волю, заставить его раскаяться, взрослый прибегает к спасительной сказке (здесь есть некоторое сюжетное сходство с рассказом А. П. Чехова «Дома»). В его рассказе действительный отказ мальчика отдать шубку оборачивается целым происшествием, осложняется и обставляется самыми драматическими подробностями. Тут и жуткое одиночество заблудившегося в лесу Воли, и волки, и страшный человек, стянувший у него шубку, и карающий Вася, появившийся в тот самый момент, когда одна хорошая девочка уже охотно протягивала Воле шубку, и ещё много, много другого.

Наблюдая всё время над Волей, за его реакцией над вымышленной историей с шубкой, автор делает очень важное заключение. Оказывается, почти те же самые слова, что говорились мальчику накануне, теперь, облечённые в форму сказки, действуют на Волю с необычайной силой. Глаза его не раз наполняются слезами, и, всхлипывая, он робко ждёт, что будет дальше. Он сияет, когда девочка спасает его, впускает его в свой дом, и сопровождает конец сказки горькими рыданиями. Душа его потрясена.

И, однако, Вересаев не хочет оставить читателя в наивном заблуждении: вот рассказали Воле сказку, заставили его прочувствовать свою вину – теперь он будет всегда хорошим. На следующий день сказка повторяется, но при этом рассказчик меняет в ней исходную ситуацию. Страдающий от укоров совести Воля с печальным и скорбным видом приготавливается снова услышать вчерашнее и вновь пережить упреки в жадности. Однако на этот раз сказочный Воля оказывается очень добрым: как только Вася попросил у него шубку, он сразу же её отдал. Дальше идёт точно та же сказка, со всеми ужасными подробностями, с девочкой, которая его впускает в дом и даёт ему шубку. Финал, однако, наступает совершенно неожиданный. Не успевает войти Вася, не успевает рассказчик продолжить повествование, как реальный Воля сам перехватывает у него продолжение:

«Глаза Воли блеснули хищно и торжествующе. Он обеими руками зажал мне рот и докончил сказку: “Сейчас же давай назад шубку, какую я тебе дал! Ишь какой! Мне теперь самому нужно!”»

Как видите, Воля не исправился под влиянием рассказанной накануне сказки. Однако первая сказка заронила что-то сильное в его душу, вызвала у него потрясение, заставила его пережить чужое горе, чужую беду и по-новому взглянуть на самого себя. Вторая сказка словно бы вернула его в прежнее состояние. Чем же объясняется столь разная реакция ребёнка на сказку с одним и тем же сюжетом?

Придумывая сказку первый раз, автор сохранил в полной точности нравственную основу конфликта и правду характеров её маленьких героев. Вымысел и драматизм помогли лишь сгустить самый конфликт, придать ему обобщающие признаки, и сказка стала настоящим произведением искусства. При повторном рассказывании он лишил событие внутренней правды и снял главный конфликт. Увлекательные и страшные подробности потеряли теперь свой внутренний смысл, стали необязательными. Сказка не получилась, несмотря на то, что внешне она не столь уж сильно отошла от первой. Так Вересаев заставляет задуматься о важных и принципиальных вопросах искусства для детей, о соотношении правды и вымысла, о роли моральных элементов, о принципах сюжетного повествования и т. д.

С особенным чувством Вересаев пишет о материнской любви, то восхищаясь её мужественной силой («Испытание»), то видя в ней, когда она становится подобной любви госпожи Простаковой, причину искажения характера будущего человека («Всю жизнь отдала», «Миллионерша и дочь»).

Рассказы Вересаева говорят о том, как притягательна для ребёнка дружба со взрослым, какие большие чувства: доверия, великодушия, готовности радостно служить старшему она вызывает.

Играя со взрослым, маленькая девочка, по его вине, больно поранила себе руку. Но стоило взрослому сказать: «Это ерунда! Подумаешь! Чтобы мы из-за этого стали плакать! Вот ещё! Это ерунда!» – как девочка со слезами на глазах тут же радостно повторила: «Это йеренда!» – и как ни болела рука, она с удовольствием повторяла понравившееся ей слово «йеренда».

«Рассказы о детях» обращены прежде всего к взрослому читателю, и, полемически заостряя многие истории, автор хочет сделать своего читателя соучастником своих наблюдений, находок, размышлений, вызвать в нём такую же активную заинтересованность самыми разными сторонами жизни и воспитания растущего человека, какою был полон он сам.

У истока дней
Иван Бунин

Дважды в своём творчестве Иван Алексеевич Бунин обращался к начальному периоду своей жизни, убеждённый, что именно те самые ранние впечатления и чувства во многом сформировали главные черты его характера всего его облика. Первый раз – в начале творчества, в рассказе «У истока дней» (1896). Второй раз в романе «Жизнь Арсеньева» (1952).

Рассказ «У истока дней» охватывает всего несколько дней в жизни мальчика, но дней, неизмеримых по своему значению, по силе пришедшихся на них открытий. Вернее, сначала был день, которому было суждено положить рубеж между «пустотой, несуществованием» и днём этим. Всё было как обычно, и зеркало тоже. Но неожиданно, ребёнком трёх или четырёх лет, он впервые увидел себя в этом зеркале иначе, осознанно, и его восприятие вдруг озарилось «первым ярким проблеском сознания», потому что он увидел то, чего ещё не видел и не осознавал. А случилось, что он вдруг и впервые «разделился на воспринимающего и сознающего» и увидел, что их, этих мальчиков, было двое, и оба они в восторге смотрели друг на друга. Чудо распространилось на всё окружающее: всё тоже сразу изменилось, всё стало живым, всё изумило его, и в другом свете, ещё более красивом, чарующем и заманчивом предстало окружающее – и стены, и пол, и солнечный свет…

Не только восторг охватил его: рядом с этим чувством пробудилось и другое, испытанное героями многих детских книг – страстное желание понять, какая тайна скрывается за той, другой, загадочной стороной, и он, как все мальчишки, тоже пускается на всяческие ухищрения, чтобы проникнуть в эту тайную силу зеркала.

В тайну проникнуть не удалось. Так же неожиданно, рядом с этим божественным днём, возникает день следующий, когда тоже вдруг случилось что-то совсем непонятное: зеркало, приносившее такую радость, вдруг закутали в чёрный коленкор, и это почему-то имело совпадение со смертью Нади.

Так в сознание мальчика, рядом с радостью, входит, почти одновременно, ещё одно, уже страшное и тоже неразрывно связанное с зеркалом, впечатление – реявшей рядом смерти.

Именно тогда, именно в тот момент, когда она появилась «столь грозная, что даже собаки на дворе завыли, услыхав вопли в доме, – тотчас же было наброшено чёрное покрывало и на то, что каким-то образом было причастно к его тайне!»

Трижды повторяется проход няньки с чёрным коленкором для зеркала, и с этим коленкором в душе мальчика возникает ещё одна неразрешимая тайна, связанная уже с умершей Надей: как могла ещё вчера девочка лежать неподвижной, с безжизненным личиком, а сегодня быть такой нарядной, словно продолжала снова жить, как это «она могла ожить и остаться в то же время мертвой?»

Теперь зеркало приносило только печаль, а в душе возникали вопросы и вопросы: зачем росла, прыгала, играла, радовалась и радовала всех эта светлая девочка? Куда ушла она? И когда нянька, указывая на первые звезды в небе говорила «Вон душенька нашей барышни…», он не мог утешиться этими словами. Слова няньки так же ничего не говорили его душе, как и объяснение, что зеркало есть «стекло, намазанное ртутью». И то, и другое оставалось тайной.

В конце концов, с помощью кухонного ножа он соскоблил ртуть с кусочка зеркала и убедился, что там действительно простое стекло. И, однако, ощущение тайны не только не уменьшилось, но ещё и увеличилось и заставило с грустью задуматься над многими вопросами, ответ на которые он получить ещё не мог. К истории с зеркалом, к этим вопросам и размышлениям о жизни и смерти писатель вернётся снова, но уже через много лет и вернётся к ним, обогащённый огромным жизненным и литературным опытом. Но и этот первый опыт оставил в душе неизгладимый след.

Пристальный интерес к истокам, к начальным годам жизни человека сказался и на творчестве писателя в первое десятилетие (1890-е годы). Приметы детской жизни – разговоры детей, игры, детский смех, вопросы, общение с взрослыми, отдельные эпизоды – всё это рассыпано по многим рассказам тех лет.

«Птицы любят высоту – и мы стремились к ней. Матери говорили, что мы растём, когда видим во сне, что летаем, – и на колокольне мы росли, чувствовали за своими плечами крылья…» («Над городом», 1900).

Но три рассказа полностью посвящены детям, и все три объединяет общий мотив: в каждом из них два героя – взрослый и ребёнок, в каждом сюжет строится на взаимоотношении двух разных миров.

Самый ранний рассказ «Первая любовь», с подзаголовком «Из воспоминаний детства» (1890) кажется первым эскизом ко многим будущим сочинениям Бунина о любви, не случайно героя зовут Митя (вспомним повесть «Митина любовь»). Уже из этого первого наброска видно, сколько счастья и сколько горя приносит человеку его любовь, но и как преображает она его. Митя ещё играет в одни и те же игры с друзьями, для них он ещё персонаж любимой игры, «белая собака», но уже совершенно отличается от них. Иначе, чем они, он воспринимает приход зари, он не может уже играть так беспечно, как играл прежде, он захвачен одной мечтой: увидеть Сашу и сказать, наконец, о своей к ней любви.

Весь рассказ о том, как шаг за шагом рушатся все его мечты, потому что их практическое осуществление зависит от взрослого, от его дяди. Рассказ кончается сценой отчаянного унижения влюбленного мальчика, когда, забыв, сколько прождал и сколько перетерпел из-за него Митя, ровно в тот момент, когда мог бы начаться разговор с Сашей, дядя, на своей жуткой телеге, подъезжает прямо к подъезду.

«И, как на позорной колеснице, потащил меня со двора гимназии. Телёнок, перепугавшись, бился и мычал. Гимназистки хохотали. Я сидел как во сне, как в чаду…»

Однако писатель не оставляет мальчика безутешным: детское сердце ещё способно справиться с бедой. По дороге к вокзалу, уезжая домой, в город, Митя снова ощущает всю поэтичность и задумчивость, теперь уже вечерней зари, он снова окунается в жизнь степных трав и цветов. Грустные думы его тоже всё больше растворяются в душистой свежести росистых степных трав и цветов, всё больше сливаются с «тихими думами» отходящей ко сну весенней степи.

Гораздо глубже, подробнее история взаимоотношений между ребёнком и взрослым раскрывается в рассказе «Цифры» (1906). Пожалуй, нигде больше с таким пристальным вниманием Бунин не показал ребёнка во всей его прелести и очаровании. Неугомонного и прекрасного мальчика Женю захватила мечта услышать обещанную дядей историю про цифры, услышать сразу, сейчас же, без промедления. Но взрослый, умный и как будто справедливый дядя не торопится: разве нельзя отложить на завтра? Да, дядя знает, что Женя большой шалун и часто с утра до вечера не даёт покоя всему дому. Но он знает и другое: нет существа более трогательного, более благодарного, способного за одно ласковое слово переполнить сердце взрослого самым трогательным, самым невыразимым чувством.

Борьба между дядей и маленьким племянником переходит в настоящий поединок. Действия ребёнка просты: его буйное нетерпение находит выход в безудержных шалостях. А вот взрослый лукавит и перед своей совестью, и своими действиями. Сердце говорит ему, что он совершает грех, что надо ответить на нетерпение ребёнка, рассказать про эти цифры сейчас, сегодня же, разве можно лишать мальчика опьяняющей радости? Но верх берёт мудрое житейское правило: вредно, не полагается баловать детей.

Поединок набирает высоту, Женя прибегает к шалостям всё более громким и дерзким. И опять, понимая всё, что происходило в душе его маленького, во всем прекрасного соперника, глядя на шалости которого сам Господь Бог улыбнулся бы, дядя жестоким наказанием ломает самолюбие ребёнка.

Из этого поединка, где на одной стороне доверчивое, открытое, незащищенное сердце, а на другой – так называемый житейский безрадостный опыт, ребёнок выходит обессиленным, побеждённым: исполнение мечты достаётся ему нелегко.

«Ты бесновался, с грохотом валял стулья, бил ногами в пол, звонко вскрикивал от переполнявшей твоё сердце радостной жажды… Тогда жизнь со всего размаха ударила тебя в сердце тупым ножом обиды. И ты закатился бешеным криком боли, призывом на помощь. Но и тут не дрогнул ни один мускул на лице жизни… Смирись, смирись! И ты смирился».

Этот монолог дяди мог бы прозвучать как жестокий приговор, не только отнимающий право на сиюминутную мечту ребёнка, но как бы и подводящий самый безнадёжный итог возможностям любого проявления детства. Однако у этого рассказа тоже есть второй конец, когда дядя и племянник встречаются снова: в каждом жесте, в каждом движении во всём искренний ребёнок и, с фальшивой маской прощающего, оказывающего милость, снисхождение, взрослый: «Но уж бог с тобою! Неси сюда к столу стул, давай карандаш, бумагу…». По-существу, их занятие цифрами снова поединок, но на этот раз его выигрывает мальчик, потому что дяде никуда не уйти от наслаждения детской чистой радостью, с нежностью обоняет он запах детских волос, а «детские волосы хорошо пахнут – совсем как маленькие птички».

Ещё один портрет ребёнка Бунин создаёт на близком, так хорошо знакомом ему материале деревенской жизни 1890-х годов. Рассказ «Танька» (1892) приходится на самый страшный голодный год России. В критической литературе встречаются ссылки на этот рассказ в ряду «социальных» произведений писателя, главная сторона рассказа оставалась незамеченной. Но рассказ не случайно называется именем девочки, без сомнения она, Танька, и есть подлинная его героиня.

Первый раз мы встречаемся с ней ещё в сытое время: тогда, бывало, ей так весело было бегать по пруду, что не хотелось даже возвращаться к завтраку. В то время они с братом могли допоздна не спать и слушать песни матери. За едой, как маленький зверёк, быстро и ловко Танька успевала выловить из общей похлёбки самое вкусненькое и, набив до отказа животик, укладывалась в тёплое местечко, засыпала сладким сном.

Второй раз мы видим её уже в самое голодное время, в самый голодный день, когда в доме совсем ничего нет, и когда она решается на, по-детски наивный, но полный благородства и великодушия поступок. Теперь тот же самый пруд станет для неё прибежищем: чтобы избавить мать от лишних мучений Танька, сбежит на весь день, матери станет легче, она «уже не будет так голосить».

И третий раз, когда она, подобранная едущим в санях барином Павлом Антоновичем, сидит в господском доме, и они вместе пьют чай с молоком. Сжато и точно создает Бунин портрет этого барина, проигравшего в карты почти всё своё состояние, пережившего смерть жены и ещё много всяких неудач, и теперь, как говорили о нём, не было в округе человека более жадного и угрюмого, чем он. Встреча с ребёнком перевернула всё в его существе, внесла в него забытую отраду и, впервые за много времени, пробудила способность к состраданию: не случайно он начинает смотреть на портрет сосланного в Сибирь сына. «Всё теплей становилось в его старческом сердце, когда он кутал в мех оборванного, голодного и иззябшего ребёнка». Чего только не готов он показать ей дома, чем только не привлечь, даже на забытой гитаре поиграл для неё. Давно лицо его не «озарялось такою добротою, такой старчески-детской радостью».

Да и Танька, причёсанная, подпоясанная голубеньким пояском, тоже словно преображается, и Павлу Антоновичу видится она уже молодой деревенской красавицей. У Таньки никаких таких мечтаний нет, деловито спрятала она для матери («когда голосить будет») несколько подаренных кусков сахара, и даже в причудливом сне всё равно снится ей обратная дорога, к дому, брат Васька. Но всё же снится и что-то отрадное: вместе с руладами часов в доме, «слышалось, как мать не то плачет, не то поёт в тёмной дымной избе старинные песни», которые снова вспомнились ей. Танька возвращается в свой мир.

К этим трём рассказам неожиданно прилепился четвёртый – «Красавица», из далёкого будущего, из 1940 года, рассказ всего в полторы страницы, традиционный по сюжету, о мачехе и пасынке, но как-то особенно затрагивающий душу, щемящий. Всё здесь как в знакомом рассказе или сказке. Ничем не примечательный чиновник женился на красавице, а красавица, без всякой причины, возненавидела семилетнего мальчика, сына от первой жены, тоже красавицы. Мальчика стали постепенно вытеснять из дома, пока его достоянием не стал расстилаемый где-то на полу тюфячок, и зажил он одинокой жизнью, неслышной, незаметной, читая всё одну и ту же старую книжку с картинками и играя в те же старые игрушки.

Но достаточно лишь одной подробности о мамином сундуке, куда мальчик складывал и свою постельку, и всё своё «остальное добришко», как весь рассказ приобретает какую-то особенную тональность, в свете которой мы ясно видим и эту ловкую, умелую, всегда хорошо одетую красавицу, и чиновника, который в страхе перед женой притворился «будто у него нет и не было сына». Видим другими глазами и самого мальчика, совсем замкнувшегося в себе. И хотя никакого сюжета Золушки тут нет, и никакая фея не приходит на помощь, ребёнок этот, живущий «в своём круглом одиночестве на всём свете» кажется чем-то зачарованным, словно душа его прячет какую-то тайну, которая вот-вот раскроется, и он снова превратится в живого и ласкового мальчика, каким был прежде.

Пять рассказов – пять подступов к изображению детского характера в различных ситуациях, в разном возрастном измерении, потому что здесь разница даже в год или два существенна. В каждом ребёнке Бунин видит уже личность, уже человека, думающего, со своими чертами характера, со своими запросами к жизни, но во всех случаях полного своей детской прелести и обаяния.

В тот же ранний период творчества многие свои стихи Бунин впервые печатал в детских журналах, особенно в журнале «Детское чтение», «Педагогический листок», и в книгах, изданных для детей: «Под открытым небом», «Стихи и рассказы», «Полевые цветы». Публикации для детей носили особенный характер: вероятно, в заботе о том, как сделать стихотворение более доступным, более уловимым для детского восприятия, отдельным стихотворениям он давал названия, какие-то объединял в общие циклы: «После дождя», «На просеке» «Из песен о весне».

В основе многих стихотворений лежат его первые детские впечатления, его первые детские переживания.

«Зимой безграничное снежное поле, летом – море хлебов, трав, цветов».

Что-то сокровенное чувствовалось в этом его младенческой душе.

«Глубина неба, даль полей… трогали непонятной любовью и нежностью к кому-то и чему-то…»

На этих детских переживаниях и впечатлениях основаны многие его первые стихи. С воспоминаниями детства связано стихотворение «Мать»: окружённый снегами и метелями одинокий дом, где доживают свой век старинные портреты, маленький флигель, где горит одна свеча, заслонённая от ветра старинной книгой, и только двое – ребёнок и мать, сторожащая всю ночь его неспокойный сон. Стихотворения «В селе», «Вечерний полумрак мне навевает грезы», «Майский полдень», «Урожай», «Летняя картина», «В лесу», «Метель» – в каждом из них любая встреча с природой вызывала ощущение детского очарованного состояния души. Более серьёзные впечатления юный читатель получал из полных драматизма, большого чувства стихотворений «Родник», «Крещенская ночь», «Родина», «Детство». Но может быть, об этом главном, из первых лет детства, сохранившемся навсегда впечатлении, полнее всего сказал он в одном из самых ранних стихотворений:

 
Помню – долгий зимний вечер,
Полумрак и тишина;
Тускло льётся свет лампады,
Буря плачет у окна.
 
 
Я лежу в своей кроватке,
Истомлённый и больной,
Мать с безмолвной, тайной грустью
Наклонилась надо мной.
 
 
«Дорогой мой – шепчет тихо, —
Если хочешь задремать,
Чтобы бодрым и весёлым
Завтра утром быть опять. —
 
 
Позабудь, что воет вьюга,
Позабудь, что ты со мной,
Вспомни тихий шепот леса
И полдневный летний зной
 
 
Вспомни, как шумят берёзы,
А за лесом, у межи,
Ходят медленно и плавно
Золотые волны ржи!»
 
 
И знакомому совету
Я доверчиво внимал.
И, обвеянный мечтами,
Забываться начинал.
 
 
Вместе с тихим сном сливалось
Убаюкиванье грёз —
Шёпот зреющих колосьев
И невнятный шум берёз.
 

Пройдут многие десятилетия, Бунин снова и снова будет возвращаться к истории своего детства, и многие его публикаций на эту тему завершатся романом «Жизнь Арсеньева» (1952), одна из публикаций повторила название первого рассказа «У истока дней». Многие сюжетные мотивы этого рассказа будут возникать в романе снова: история с зеркалом, смерть Нади, потрясение ребёнка, два состояния его души, охватившие его вопросы о жизни и смерти, но здесь он передоверит все эти переживания уже не трёх-четырёхлетнему ребёнку, а семилетнему. Здесь, в романе, он ответит на эти вопросы иначе, уже безраздельно навсегда покорённый «томительной красотой и жаждой жизни», и сама жизнь его героя – от истока дней, от первых шагов и вопросов раннего детства до зрелой юности, будет исследована тоже иначе, уже человеком, обогащённым огромным жизненным и литературным опытом, на фоне этической, религиозной, философской концепции писателя.

Но навсегда пусть пройдут эти, насыщенные огромными впечатлениями жизни, творчества, драматических, трагических поворотов, годы, навсегда неизменными останутся чувства, полученные в самом начале, у истока дней:

 
И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет – Господь сына блудного
                                                             спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»
И забуду я всё – вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав —
И от сладостных слёз не успею ответить,
К милосердным коленям припав.