Текст книги "Парижские тайны. Том 1"
![](/books_files/covers/thumbs_240/parizhskie-tayny-tom-1-84623.jpg)
Автор книги: Эжен Сю
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
![](i_041.png)
– Я обязан тебе жизнью, друг, и этот долг… я уплачу во что бы то ни стало… Ты – человек мужественный и, конечно, разделишь мои чувства… Я крайне встревожен состоянием Мэрфа, которого ты так отважно спас, и жажду жестоко отомстить тому, кто чуть не убил вас обоих.
– Понимаю, господин Родольф… Схватить вас, бросить в подземелье и отнести бесчувственного в погреб, чтобы утопить там… Право, Грамотей заслужил то, что ему причитается. Он признался мне, кроме того, что укокошил торговца скотом. Я не доносчик, но – дьявольщина! – на этот раз я с легким сердцем схожу за полицией, чтобы она арестовала злодея!
– Давид, узнайте, пожалуйста, как чувствует себя Мэрф, – сказал Родольф, не отвечая Поножовщику. – И сразу возвращайтесь обратно.
– Не знаешь ли, парень, где находится Грамотей?
– Он в зале с низким потолком вместе с Сычихой. Вы пошлете за полицией?
– Нет…
– Вы хотите его отпустить?.. Ах, господин Родольф, не делайте этого; такое великодушие ни к чему… Я повторяю то, что уже говорил вам: он бешеный пес… Пожалейте прохожих!
– Он больше никого не укусит… не беспокойся!
– Вы куда-нибудь упрячете его?
– Нет, через полчаса он уйдет отсюда.
– Грамотей?
– Да…
– Один, без жандармов?
– Да…
– Он выйдет отсюда на свободу?
– На свободу…
– Один?
– Да, один.
– Но куда же он пойдет?
– Куда пожелает, – сказал Родольф со зловещей улыбкой, ужаснувшей Поножовщика.
Вернулся врач.
– Скажите, Давид… как Мэрф?
– Он дремлет… монсеньор, – грустно ответил тот, – дышит все так же тяжело.
– Положение серьезное?
– Очень серьезное, монсеньор… И все же надежда не потеряна.
– О Мэрф! Я отомщу!.. Отомщу!.. – воскликнул Родольф с холодным гневом и, обращаясь к врачу, добавил: – Давид, на два слова.
И он что-то тихо сказал на ухо негру.
Тот вздрогнул.
– Вы колеблетесь? – спросил Родольф. – Однако я часто говорил с вами о своем намерении… Пришло время выполнить его…
– Я не колеблюсь, монсеньор… Я одобряю ваше намерение… Оно предполагает коренную реформу уголовного кодекса, достойную рассмотрения крупнейших криминалистов, ибо такое наказание было бы одновременно… простым… жутким… и справедливым… И как раз в этом случае его следовало бы применить. Не считая злодеяний, за которые этот негодяй был осужден на пожизненные каторжные работы… он совершил еще три преступления: убийство торговца скотом, покушение на жизнь Мэрфа… и на вашу жизнь… Кара справедлива…
– Кроме того, перед ним откроются неограниченные возможности раскаяния… – заметил Родольф. – Хорошо, Давид… вы поняли меня…
– Мы трудимся ради одной и той же цели… монсеньор…
Помолчав немного, Родольф сказал:
– И пять тысяч франков обеспечат его, не так ли, Давид?
– Безусловно, монсеньор.
– Вот что, милый, – сказал Родольф ошеломленному Поножовщику, – мне надо поговорить с господином Давидом, а тебя я попрошу сходить в соседнюю комнату… там, на письменном столе, лежит красный бумажник, возьми из него пять тысяч франков и принеси их мне.
– Для кого же эти пять тысяч франков? – невольно вскричал Поножовщик.
– Для Грамотея… И ты велишь сразу же привести его сюда.
Глава XXI
Наказание
Сцена происходит в ярко освещенной гостиной, обитой красной тканью.
Родольф, одетый в длинный черный бархатный халат, который подчеркивает бледность его лица, сидит за большим, покрытым скатертью столом. На столе лежат всевозможные вещи: два бумажника – один был украден Грамотеем у Тома в Сите, другой принадлежит самому похитителю; цепочка из поддельного золота с крошечным скульптурным изображением святого духа из лазурита, стилет, еще покрытый пятнами крови Мэрфа, отмычка, которой была отперта калитка, и, наконец, пять билетов по тысяче франков, принесенные Поножовщиком из соседней комнаты.
Доктор-негр сидит с одной стороны стола, Поножовщик – с другой.
Грамотей, так крепко скрученный, что он не может пошевелиться, сидит посреди гостиной в большом кресле на колесиках.
Парни, доставившие сюда преступника, ушли.
Родольф, доктор, Поножовщик и убийца остались одни.
Раздражение Родольфа прошло; он спокоен, печален, сосредоточен: он готовится свершить торжественное и грозное деяние.
Врач задумчив.
Поножовщик охвачен неясным страхом. Он не может оторвать взгляда от Родольфа.
Грамотей мертвенно-бледен… он боится…
Обычный арест, возможно, не так испугал бы преступника, его обычная отвага не изменила бы ему перед лицом суда; но окружающая обстановка удивляет, страшит его; он находится во власти Родольфа, которого считал сообщником, способным предать его или дрогнуть в решающую минуту; из-за этого опасения, а также в надежде воспользоваться одному плодами кражи он и решил пожертвовать им…
Зато теперь Родольф кажется ему внушительным, грозным, как само правосудие.
![](i_042.png)
Кругом – глубокая тишина.
Слышится только шум дождя, который падает… падает с крыши на мощеную дорожку.
Родольф обращается к Грамотею:
– Вы – Ансельм Дюренель… беглый каторжник из Рошфора, куда вы были сосланы навечно… как фальшивомонетчик, вор и убийца.
– Это ложь! Попробуйте доказать это! – говорит Грамотей дрогнувшим голосом, бросая вокруг себя беспокойные, дикие взгляды.
– Вы Ансельм Дюренель!.. Позже вы сознаетесь в этом. Вы убили и ограбили торговца скотом на дороге в Пуасси.
– Это ложь!
– Позже вы сознаетесь в этом.
Убийца удивленно взглянул на Родольфа.
– Сегодня ночью вы проникли в этот дом ради грабежа и ранили кинжалом его владельца…
– Вы же сами предложили мне совершить это ограбление, – говорит Грамотей, немного приободрившись, – на меня напали… я защищался.
– Человек, которого вы ранили, не нападал на вас, он был безоружен. Я предложил вам совершить эту кражу… не отрекаюсь. Немного погодя я объясню, зачем мне это понадобилось. Накануне вы обобрали мужчину и женщину в Сите (вот взятый у них бумажник) и предложили им убить меня за тысячу франков!..
– Я слышал это! – воскликнул Поножовщик.
Грамотей взглянул на него с лютой ненавистью.
– Вы сами видите, что толкать вас на преступление не требовалось, – заметил Родольф.
– Вы не следователь, я больше не буду вам отвечать…
– Вот почему я предложил вам совершить это ограбление. Мне было известно, что вы беглый каторжник… вы знали родителей одной несчастной девушки, во многих бедах которой виновата Сычиха, ваша сообщница… Я решил заманить вас сюда под предлогом крупной поживы, единственной приманки, способной вас соблазнить. Как только вы оказались бы в моей власти, я предложил бы вам на выбор, либо передать вас в руки правосудия, и тогда вы головой заплатили бы за убийство торговца скотом…
– Ложь! Я не совершал этого преступления…
– …либо тайно выслать вас из Франции в место вечного заточения, где ваша судьба была бы менее тяжелой, чем на каторге; однако в обмен на смягчение вашей участи я потребовал бы от вас сведений, которые мне необходимы. Вы были осуждены на пожизненные каторжные работы и бежали с каторги. Лишая вас возможности вредить себе подобным, я оказал бы услугу обществу, а ваши признания помогли бы мне вернуть в лоно семьи бедную девушку, вся вина которой заключается в неудачно сложившейся жизни. Таков был сначала мой план, план нелегальный, но ваш побег и ваши новые злодеяния поставили вас вне закона… Вчера благодаря откровению свыше я узнал ваше подлинное имя.
– Это ложь! Я не Ансельм Дюренель.
Родольф взял со стола цепочку Сычихи и показал Грамотею маленькую скульптурку из лазурита.
– Святотатство! – грозно воскликнул он. – Подарив ее бесчестной женщине, вы осквернили эту реликвию, реликвию, трижды священную, ибо она перешла к вашему сыну от его матери и бабушки.
Грамотей, изумленный этим открытием, молча опустил голову.
– Вчера я узнал, что пятнадцать лет назад вы похитили вашего сына у его матери, вашей бывшей жены, и что вам одному известно, как сложилась судьба ребенка. Когда я понял, кто вы такой, у меня появилась еще одна причина для того, чтобы захватить вас. Я не хочу мстить вам за себя лично! Этой ночью вы опять пролили кровь ни в чем не повинного человека. Тот, кого вы серьезно ранили, доверчиво вышел к вам, не подозревая о ваших гнусных намерениях. Он спросил у вас, что вам здесь надобно… «Твои деньги и твоя жизнь!» – ответили вы и ударили его кинжалом.
– Все это поведал мне господин Мэрф, когда я оказывал ему первую помощь, – подтвердил врач.
– Это неправда, он солгал.
– Мэрф никогда не лжет, – холодно заметил Родольф. – Ваши преступления вопиют о мщении. Вы проникли в этот сад незаконным путем, вы ударили кинжалом человека, чтобы обокрасть его, и таким образом совершили еще одно убийство… Вы умрете здесь… Из жалости, из уважения к вашей жене и к вашему сыну мы спасем вас от позора смертной казни… Скажем, что вы погибли во время вооруженного нападения… Подготовьтесь… Ружья заряжены.
Лицо Родольфа было неумолимо.
Грамотей заметил в соседней комнате двоих мужчин, вооруженных карабинами… Его имя было известно, он подумал, что от него хотят избавиться, чтобы предать забвению последние совершенные им злодеяния и спасти от нового позора его семью. Как и все люди, подобные ему, этот человек был столь же труслив, сколь и свиреп. Полагая, что его последний час пробил, он задрожал с головы до ног и крикнул:
– Пощадите!..
– Нет для вас пощады, – сказал Родольф. – Если вас не пристрелят здесь, эшафота вам не миновать…
– Я предпочитаю эшафот… Я проживу, по крайней мере, еще два или три месяца… Не все ли вам равно, раз я буду наказан? Пощадите меня! Пощадите!
– Но подумайте, ваша жена… ваш сын… носят ваше имя…
– Мое имя уже давно обесчещено… Прожить хотя бы еще неделю… Пощадите!..
– У него нет даже того презрения к жизни, какое встречается у крупных злодеев! – сказал с отвращением Родольф.
– К тому же такая самовольная расправа запрещена законом, – уверенно проговорил Грамотей.
– Законом! – вскричал Родольф. – Законом!.. И вы смеете ссылаться на закон, вы, который уже двадцать лет живете с оружием в руках, открыто восставая против общества?..
Не отвечая, злодей опустил голову.
– Оставьте мне жизнь, хотя бы из жалости! – проговорил он наконец униженно.
– Вы скажете, где находится ваш сын?
– Да… да… Я скажу вам все, что знаю.
– Вы скажете мне, кто родители этой девушки, детство которой было искалечено Сычихой?
– В моем бумажнике имеются документы, которые наведут вас на их следы.
– Где ваш сын?
– Вы не отнимете у меня жизни?
– Прежде всего признайтесь…
– Видите ли, когда вы узнаете… – нерешительно проговорил Грамотей.
– Ты убил его?
– Нет… нет… Я поручил сына одному из моих сообщников, которому удалось бежать, когда я был арестован.
– Что же он сделал с ним?
– Он воспитал его; дал ему знания, необходимые для коммерции, чтобы мы могли воспользоваться… Но я скажу вам всю правду только в том случае, если вы пообещаете не убивать меня.
– И ты еще ставишь условия, мерзавец!
– Нет, нет! Пожалейте меня; прикажите арестовать лишь за сегодняшнее преступление; не говорите о другом. Дайте мне возможность спасти свою голову.
– Итак, ты хочешь жить?
– О да, да! Никогда не знаешь, что может случиться, – невольно вырвалось у злодея.
Он уже думал о возможности нового побега.
– Ты хочешь жить, жить во что бы то ни стало…
– Да, жить… Пусть даже в цепях! Хотя бы еще месяц, неделю… О, только бы не умереть сию минуту…
– Признайся во всех своих преступлениях, и ты будешь жить.
– Буду жить! Правда, правда? Буду жить?
– Послушай, из жалости к твоей жене, к твоему сыну я дам тебе совет: согласись умереть сегодня…
– О нет, нет, вы отказываетесь от своего обещания, не убивайте меня, жизнь, самая мерзкая, самая ужасная, ничто по сравнению со смертью.
– Ты так решил?
– О да, да…
– Ты так решил?
– Да, и никогда не пожалуюсь на свою участь.
– Что ты сделал со своим сыном?
– Тот друг, о котором я вам говорил, дал ему знания по бухгалтерии, необходимые, чтобы поступить в банк; таким образом, сын держал бы нас в курсе некоторых финансовых операций. Так было договорено между нами. Тогда я еще был в Рошфоре и, готовясь к побегу, руководил этим планом посредством зашифрованных записок.
– Этот человек ужасает меня! – воскликнул Родольф, содрогаясь. – Оказывается, существуют преступления, о которых я и не подозревал. Признайся… Признайся же… Зачем ты хотел устроить сына в банк?
– Для того… вы понимаете… чтобы в согласии с нами незаметно войти в доверие к банкиру… помогать нам… и…
– О боже! На что он обрек сына, своего родного сына! – скорбно воскликнул Родольф, с гадливостью закрывая лицо руками.
– Речь шла всего-навсего о фальшивых деньгах! – воскликнул разбойник. – Да и кроме того, когда мой сын узнал, чего мы ждем от него, он возмутился… После бурной сцены с человеком, воспитавшим его для выполнения наших замыслов, он исчез… С тех пор прошло полтора года… Никому не известно, что с ним сталось… Вы найдете в моем бумажнике перечень шагов, предпринятых воспитателем сына, который во что бы то ни стало хотел разыскать его, из боязни, что тот выдаст наше содружество; но след его в Париже был потерян. Последнее местожительство сына – дом номер четырнадцать на улице Тампль, где он известен под именем Франсуа Жермена; адрес тоже находится в моем бумажнике. Как видите, я все сказал, решительно все… Выполните теперь свое обещание и велите арестовать меня только за попытку сегодняшнего ограбления.
– Ну а торговец скотом из Пуасси?
– Доказать это невозможно за отсутствием улик. Я признался только вам, чтобы подтвердить свою добрую волю; на следствии я все буду отрицать.
– Итак, ты признаешься?
– Я был в нищете, не знал, как жить дальше… Совет этот мне дала Сычиха… Теперь я раскаиваюсь… Сами видите, ведь я во всем признался… Ах, если бы у вас хватило великодушия не предавать меня правосудию, я дал бы вам честное слово, что не вернусь к прежней жизни.
– Ты будешь жить, и я не предам тебя правосудию.
– Так вы прощаете меня? – вскричал Грамотей, не веря своим ушам. – Прощаете?
– Я вершу суд над тобой… и выношу тебе приговор! – воскликнул Родольф громовым голосом. – Я не отдам тебя в руки правосудия, потому что ты попадешь либо на каторгу, либо на эшафот, а этого не должно быть… Нет, не должно… На каторгу? Чтобы ты снова господствовал над тамошним сбродом благодаря своей силе и подлости! Чтобы ты снова мог удовлетворить свою жажду грубого угнетения!.. Чтобы все тебя ненавидели и боялись, ибо у преступников есть своя, особая гордость, и тебе будет льстить сама исключительность твоей низости!.. На каторгу? Нет, нет: твоему железному здоровью нипочем каторжные работы и палка надсмотрщика. Да и, кроме того, цепи можно перепилить, стены пробуравить, через крепостной вал перелезть; и придет день, когда ты снова пустишься в бега, чтобы снова нападать на кого попало, как взбесившийся дикий зверь, отмечая свой путь грабежами и убийствами… ибо никто не застрахован от твоей геркулесовой силы и от твоего ножа; а этого не должно быть, нет, не должно! Но если на каторге ты можешь разбить свои цепи, как же быть, чтобы уберечь общество от твоих злодеяний? Отдать тебя в руки палача?
– Так, значит, вы хотите моей смерти! – вскричал разбойник. – Вот чего вы хотите?
– Твоей смерти? Не надейся на это… Ты так слабодушен… ты так боишься смерти… что никогда не поверишь в ее неизбежность. Благодаря твоей жажде жизни, твоей упрямой надежде ты избежишь мучительного страха при ее грозном приближении! Надежде глупой, бессмысленной!.. Но она все же избавит тебя от искупительного страха смерти, и ты поверишь в нее только в руках палача! Но тогда, отупевший от ужаса, ты превратишься в инертное, бесчувственное тело, которое и будет принесено в жертву душам загубленных тобою людей… Этого не должно быть… ты верил бы в спасение до последней минуты… Чтобы ты, чудовище… смел надеяться? Чтобы на стенах одиночной камеры надежда являла тебе свои утешительные, сладостные миражи… до тех пор, пока смерть не затуманит твоего взора? Полно!.. Старик Сатана и тот смеялся бы над этим до упаду!.. Если ты не раскаешься, я не хочу, чтобы ты сохранил надежду в этой жизни…
– Но что сделал я этому человеку?.. Кто он?.. Чего хочет от меня?.. Где я?.. – вскричал Грамотей чуть ли не в бреду.
– Если, напротив, ты нагло, пренебрежительно встретишь смерть, – продолжал Родольф, – то и тогда не следует предавать тебя казни… Эшафот послужил бы тебе кровавыми подмостками, где, по примеру многих других, ты похвалялся бы своей жестокостью… где, позабыв о дурно прожитой жизни, ты произнес бы последнее богохульство и осудил бы свою душу на вечные муки!.. Этого тоже не должно быть… Негоже для народа смотреть на осужденного, который шутит со смертью, подтрунивает над палачом и с ухмылкой гасит божественную искру, вложенную в нас Создателем… Спасение души есть нечто священное. Нет греха непростительного – кроме греха нераскаянного, сказал Спаситель[66]66
Исаак Сирин. Слово подвижническое. М., 1858, с. 12. (Примеч. перев.)
[Закрыть]. Но расстояние от суда до эшафота слишком коротко, чтобы ты успел раскаяться. Ты не должен умереть на гильотине.
Грамотей был сражен… В первый раз в жизни он столкнулся с чем-то, что было страшнее смерти… Эти смутные опасения были ужасны…
Доктор-негр и Поножовщик смотрели на Родольфа с тревогой, они слушали, содрогаясь, его звучный, резкий голос, беспощадный, как нож гильотины; сердца их болезненно сжимались.
– Ансельм Дюренель, – продолжал Родольф, – ты не попадешь на каторгу… Ты не умрешь…
– Но чего же вы хотите от меня?.. Так, значит, вы посланы ко мне из преисподней?
– Послушай, – сказал Родольф, торжественно вставая, и властно, угрожающе поднял руку. – Ты преступно злоупотреблял своей силой… Я парализую ее… Сильнейшие дрожали перед тобой… Ты будешь дрожать перед слабейшими… Убийца… Ты погружал созданья божии в вечную ночь… Вечный мрак наступит для тебя в этой жизни… Сегодня… Сейчас… Такая кара будет, наконец, под стать твоим преступлениям… Но, – продолжал Родольф с горестным сочувствием, – эта страшная кара откроет, по крайней мере, перед тобой безграничные возможности искупления… Я был бы так же преступен, как ты, если бы покарал тебя из чувства мести, какой бы справедливой она ни была… Твоя кара не будет бесплодна, как смерть… она должна послужить спасению твоей души, вместо того чтобы обречь тебя на вечные муки… Она поможет твоему искуплению… Если, желая обезвредить тебя… я навсегда лишаю тебя великолепия божьего мира… если погружаю в непроглядную ночь… в одиночество… в воспоминания о своих злодеяниях… то делаю это для того, чтобы ты беспрестанно созерцал весь ужас содеянного тобой… Да, навеки обособленный от внешнего мира, ты вынужден будешь всецело погрузиться в себя… и тогда, надеюсь, твой лоб, отмеченный бесчестием, покраснеет от стыда, твоя душа, очерствевшая от жестокости… растленная преступлением… проникнется чувством сострадания… До сих пор каждое твое слово было богохульством… Придет время, и каждое твое слово будет молитвою… Ты отважен и жесток, ибо чувствуешь свою силу… ты будешь кроток и смирен, ибо почувствуешь свою слабость… Твое сердце было глухо к раскаянию… настанет день, когда ты станешь оплакивать свои жертвы. Ты растлил ум, данный тебе богом, превратив его в оружие грабежа и убийства… Из человека ты стал хищным зверем… Придет день, и твой ум, очищенный угрызениями совести, пробудится благодаря покаянию… Ты не берег то, что берегут даже звери, – своих самок и детенышей… После долгой жизни, посвященной искуплению грехов, ты обратишься с последней молитвой к богу, слезно моля его ниспослать тебе нежданное счастье умереть в присутствии твоей жены и твоего сына.
Эти последние слова Родольф проговорил голосом взволнованным и грустным.
Ужас, охвативший было Грамотея, почти прошел… Он подумал, что Родольфу захотелось напугать его этим нравоучением, прежде чем закончить свою речь. Ободренный мягким тоном своего судьи, преступник все больше наглел, по мере того как проходил его страх.
– Черт возьми! – сказал он с грубым смехом. – Мы что, шарады разгадываем или присутствуем на уроке закона божия?
Врач-негр с опаской взглянул на Родольфа, ожидая его гневной вспышки.
Этого не случилось… Молодой человек с невыразимой печалью покачал головой и сказал врачу:
– Приступайте, Давид… И да покарает меня одного господь, если я совершу ошибку.
И Родольф закрыл лицо руками.
При этих словах врач позвонил.
Вошли двое мужчин, одетых во все черное. Доктор указал им рукой на дверь в соседнее помещение.
Они вкатили в него кресло с Грамотеем и связали его так, что он не мог пошевельнуться. Голову они прикрутили к спинке кресла с помощью повязки, охватившей одновременно шею и плечи.
– Обвяжите его лоб платком и намертво прикрепите к креслу, а другим платком заткните ему рот, – распорядился Давид, не сходя с места.
– Теперь вы хотите перерезать мне глотку?.. Помилуйте!.. – взмолился Грамотей. – Помилуйте!.. И…
Из соседней комнаты доносился теперь лишь невнятный шепот.
Двое мужчин появились на пороге… и по знаку доктора вышли из залы.
– Монсеньор? – молвил в последний раз врач вопросительным тоном.
– Приступайте, Давид, – ответил Родольф, не меняя положения.
Давид медленно вошел в соседнюю комнату.
– Господин Родольф, мне страшно, – сказал побледневший Поножовщик дрожащим голосом. – Господин Родольф, скажите что-нибудь… Мне страшно… Или это сон?.. Что делают там с Грамотеем? Ничего не слыхать… От этого мне еще страшнее.
Давид вышел из соседней комнаты; он был бледен, как бывают бледны негры. Белыми были его губы.
Двое мужчин снова вошли в залу.
– Прикатите сюда кресло.
Они повиновались.
– Выньте у него кляп.
Кляп был вынут.
– Вы что же, хотите подвергнуть меня пытке?.. – воскликнул Грамотей, и в голосе его прозвучало не страдание, а гнев. – Что это за забава колоть мне чем-то глаза?.. Мне было больно… И для чего вы потушили свет и там и здесь? Собираетесь мучить меня в темноте?
Последовала минута жуткого молчания.
– Вы слепы… – проговорил наконец Давид взволнованно.
– Неправда! Быть этого не может! Вы нарочно создали этот мрак!.. – вскричал разбойник, делая неимоверные усилия, чтобы освободиться от пут.
– Развяжите его, пусть встанет, – распорядился Родольф.
Грамотея развязали.
Он быстро встал, сделал шаг, протянул вперед руки, снова упал в кресло и воздел руки к небу.
– Давид, дайте ему этот бумажник, – сказал Родольф.
Врач вложил в дрожащие руки Грамотея небольшой бумажник.
– В этом бумажнике достаточно денег, чтобы обеспечить тебе кров и хлеб до конца твоих дней в каком-нибудь уединенном месте. Теперь ты свободен… убирайся… и постарайся раскаяться… Господь милостив!
– Слеп! – проговорил Грамотей, машинально взяв бумажник.
– Откройте двери… Пусть уходит! – проговорил Родольф.
Двери с шумом распахнулись.
– Слеп! Слеп! Слеп!!! – твердил злодей, подавленный горем. – Боже мой, так это правда!
– Ты свободен, у тебя есть деньги, убирайся!
– Но я не могу уйти… Как вы хотите, чтобы я ушел? Я ничего не вижу, – воскликнул он в отчаянии. – Преступно злоупотреблять своей силой, чтобы…
– Преступно злоупотреблять своей силой! – повторил Родольф, голос которого прозвучал торжественно. – А что ты сделал со своей силой?
– О, лучше смерть… Да, я предпочел бы умереть! – воскликнул Грамотей. – От всех зависеть? Всего бояться? Ребенок и тот может теперь побить меня! Что делать? Боже мой! Боже мой! Что же делать?
– У тебя есть деньги.
– Их украдут у меня! – сказал разбойник.
– Их украдут у тебя. Вслушайся в эти слова!.. Ты произносишь их со страхом, ты, который столько раз воровал? Убирайся.
– Ради бога, – сказал умоляюще Грамотей, – пусть кто-нибудь проводит меня! Как я один пойду по улице?.. О, убейте меня! Прошу вас, сжальтесь… Убейте меня.
– Нет, придет день, и ты раскаешься.
– Никогда, никогда я не раскаюсь! – злобно вскричал Грамотей. – О, я отомщу! Поверьте… я отомщу!..
И, скрежеща зубами, он вскочил с кресла, угрожающе сжав кулаки.
Сделал шаг и споткнулся.
– Нет, нет, не могу!.. И однако, я такой сильный! Ах, как я жалок… Никто не пожалеет меня, никто.
И он заплакал.
Невозможно описать изумление, ужас Поножовщика во время этой трагической сцены: на его простом, грубом лице было написано сострадание. Он подошел к Родольфу и тихо сказал ему:
– Господин Родольф, он, возможно, получил то, что заслужил… Это был последний негодяй! Он и меня хотел убить; но теперь он слеп, он плачет. Дьявольщина! Мне жаль его… Он не знает, как уйти отсюда. Его могут раздавить на улице. Хотите, я отведу его куда-нибудь, где ему хоть нечего будет бояться?
– Хорошо… – сказал Родольф, тронутый великодушием Поножовщика, и пожал ему руку. – Хорошо, ступай…
Поножовщик подошел к Грамотею и положил ему руку на плечо.
Разбойник вздрогнул.
– Кто это трогает меня? – спросил он глухо.
– Я.
– Кто такой?
– Поножовщик.
– Ты тоже хочешь отомстить мне, да?
– Ты не знаешь, как выйти отсюда!.. Обопрись на мою руку… Я провожу тебя.
– Ты! Ты!
– Да, теперь мне жаль тебя, идем!
– Ты хочешь поставить мне ловушку?
– Ты прекрасно знаешь, что я не подлец… Я не злоупотребляю твоей бедой. Ну же, идем, на улице уже светло.
– Светло! А я никогда больше не увижу света! – вскричал Грамотей.
Не в силах выносить долее эту сцену, Родольф поспешно вышел из залы в сопровождении Давида, знаком приказав обоим слугам удалиться.
Поножовщик и Грамотей остались одни.
– Правда ли, что в бумажнике, который мне дали, есть деньги? – спросил разбойник после долгого молчания.
– Да, там по меньшей мере пять тысяч франков. С такими деньгами ты вполне можешь жить на полном пансионе, где-нибудь в тихом уголке, в деревне, до конца своих дней… Хочешь, я отведу тебя к Людоедке?
– Нет, она украдет мой бумажник.
– К Краснорукому?
– Он отравит меня, чтобы завладеть моими деньгами.
– Куда же ты хочешь, чтобы я отвел тебя?
– Не знаю. Ты-то не вор, Поножовщик. Вот что, хорошенько спрячь бумажник у меня под курткой, чтобы Сычиха не увидела его, не то она меня обчистит.
– Сычиха? Ее отнесли в больницу Божона. Сегодня ночью, отбиваясь от вас обоих, я покалечил ей ногу.
– Что же будет со мной? Господи, что же будет со мной из-за этой черной завесы, которая навсегда останется передо мной? А что, если я увижу на ней бледные, мертвые лица тех…
Он вздрогнул и глухо спросил у Поножовщика:
– Скажи, человек, которого я кокнул этой ночью, умер?
– Нет.
– Тем лучше.
И Грамотей некоторое время молчал; потом неожиданно воскликнул, подпрыгнув от ярости:
– И однако, Поножовщик, это ты все испортил, злодей!.. Без тебя я бы укокошил этого человека и унес бы деньги. Если меня ослепили, это тоже твоя вина, да, твоя вина!
– Не думай о том, что было, это вредно для тебя. Ну же, решайся, идешь ты или нет?.. Я устал, мне хочется спать. Я и так достаточно делов наделал. Завтра я возвращаюсь к своему подрядчику. Я отведу тебя, куда захочешь, и отправлюсь на боковую.
– Но я не знаю, куда мне идти. В мои меблированные комнаты… Я не смею… Придется сказать…
– Послушай, хочешь день или два пробыть в моей конуре? А я постараюсь подыскать тебе хороших людей, которые возьмут тебя к себе как инвалида. Да… в порту Святого Николая я знаю одного рабочего, его мать живет в Сен-Манде; она порядочная женщина, но живется ей несладко. Возможно, она могла бы взять тебя к себе… Идешь ты или нет?
![](i_043.png)
– На тебя можно положиться, Поножовщик. Я не боюсь пойти к тебе со своими деньгами. Ты никогда не крал… ты не злой, ты великодушный.
– Ладно уж, довольно захваливать меня.
– Видишь ли, я благодарен тебе за то, что ты хочешь сделать для меня, Поножовщик. В тебе нет ненависти, злопамятства… – смиренно проговорил преступник, – ты лучше меня.
– Дьявольщина! Еще бы не лучше… Господин Родольф сказал, что у меня есть мужество.
– Но что это за человек? Он и не человек вовсе, – воскликнул Грамотей в новом приступе злобы и отчаяния. – Он палач! Чудовище!
Поножовщик пожал плечами.
– Ну как, идем, что ли?
– Мы пойдем к тебе, ведь так, Поножовщик?
– Да.
– Ты не затаил злобы против меня за эту ночь, поклянись мне в этом?
– Клянусь.
– И ты уверен, что он не умер… тот человек?
– Уверен.
– Одним все же будет меньше, – глухо проговорил преступник. И, опершись на руку Поножовщика, он покинул дом на аллее Вдов.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?