Текст книги "Парижские тайны. Том 1"
![](/books_files/covers/thumbs_240/parizhskie-tayny-tom-1-84623.jpg)
Автор книги: Эжен Сю
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
Глава X
Ферма
После своих переговоров с Поножовщиком Родольф был некоторое время задумчив, озабочен.
Лилия-Мария, не решавшаяся прервать молчание своего спутника, печально смотрела на него.
Подняв голову, Родольф спросил ее с доброй улыбкой:
– О чем вы думаете, детка? Вам неприятно было встретиться с Поножовщиком, да? Нам было так весело!
– Наоборот, господин Родольф, эта встреча – большая удача для нас, ведь Поножовщик может оказать вам услугу.
– Скажите, не считался ли Поножовщик среди завсегдатаев кабака человеком, сохранившим кое-какие добрые чувства?
![](i_022.png)
– Не знаю, господин Родольф… До вчерашнего дня я часто его видела, но почти никогда с ним не говорила… Я думала, что он такой же злой, как и все остальные.
– Позабудем обо всем этом, милая Лилия-Мария, мне было бы очень неприятно опечалить вас; мне так хотелось, чтобы вы хорошо провели этот день.
– О, я очень счастлива! Ведь я давным-давно не была за городом.
– Со времени ваших поездок в кабриолете с Хохотушкой?
– Бог ты мой, да… Это было весной, и хотя теперь глубокая осень, прогулка доставляет мне такое же большое удовольствие. Как ярко светит солнце!.. Взгляните на розовые облачка там… вдали… А этот холм… и хорошенькие белые домики среди деревьев… Листья еще не облетели. Это удивительно для ноября, правда, господин Родольф? В Париже листья так быстро опадают… А вон там стайка голубей… Смотрите, они сели на крышу мельницы… В деревне не устаешь смотреть вокруг: все так занятно!
– Одно удовольствие, Лилия-Мария, видеть, как вы восприимчивы ко всем мелочам, которые создают очарование загородного пейзажа.
В самом деле, по мере того как девушка созерцала эту спокойную, ласкающую взор картину, ее личико снова расцветало.
– Вон там, на вспаханных полях, горит солома, красивый белый дым поднимается к небу… А этот плуг, в который впряжена пара хороших, упитанных лошадей серой масти. Будь я мужчиной, я с радостью стала бы пахарем… Идти за плугом по безмолвному полю… и видеть далеко-далеко большие леса, особенно по такой погоде, как сегодня!.. Тут сразу захочется спеть одну из тех грустных песен, от которых слезы навертываются на глаза… как, например, о Женевьеве Брабантской. Вы знаете эту песню, господин Родольф?
– Нет, детка, но будет очень мило, если вы споете ее сегодня попозже, на ферме, ведь впереди у нас с вами целый день.
– Какое счастье! Мы едем на ферму, господин Родольф?
– Да, на ферму моей кормилицы, хорошей, достойной женщины, которая меня вырастила.
– И мы сможем выпить там молока?
– Подумаешь, молока! Мы отведаем превосходных сливок, которые фермерша снимет при нас, и свежайших яиц.
– И мы сами вынем их из гнезда?
– Разумеется…
– И мы сходим на скотный двор, чтобы взглянуть на коров?
– Конечно.
– И на молочную ферму тоже?
– Да, и на молочную ферму.
– И на голубятню?
– Да, и на голубятню.
– Право, господин Родольф, прямо не верится… Как мне будет весело! Какой чудесный день!.. Какой чудесный день! – радостно воскликнула Лилия-Мария.
Но тут мысли девушки внезапно приняли другой оборот: она подумала, что после часов, проведенных на свободе, в деревне, ей придется вернуться на свой вонючий чердак, и, закрыв лицо руками, она расплакалась.
![](i_023.png)
– Что с вами, Лилия-Мария? Кто вас огорчил? – удивленно спросил Родольф.
– Ничего… ничего, господин Родольф.
И она вытерла глаза и попыталась улыбнуться.
– Простите, если я опечалилась… не обращайте внимания, это просто так, клянусь вам… одна мысль пришла в голову… я развеселюсь.
– Но вы только что были такая радостная.
– Именно поэтому мне и взгрустнулось, – наивно ответила Лилия-Мария, подняв на Родольфа глаза, еще мокрые от слез.
Эти слова многое сказали Родольфу: он обо всем догадался.
Желая развеять подавленное настроение девушки, он сказал ей с улыбкой:
– Держу пари, что вы подумали о своей розочке. Уверен, вы жалеете, что не можете разделить с ней удовольствие от поездки на ферму. Бедный розовый кустик! Вы способны были бы и его напоить сливками!
Певунья воспользовалась этой шуткой, чтобы улыбнуться; мало-помалу легкое облачко грусти рассеялось; она решила бездумно наслаждаться настоящим и закрыть глаза на будущее.
Карета приближалась к Сен-Дени, высокий шпиль церкви виднелся вдали.
– О, какая красивая колокольня! – воскликнула Певунья.
– Это великолепная церковь Сен-Дени… Хотите, я прикажу извозчику остановиться?
Певунья опустила глаза.
– С тех пор как я живу у Людоедки, я ни разу не входила в церковь, я не смела. Зато в тюрьме я очень любила петь в хоре во время мессы! И в праздник Тела Господня мы делали такие красивые букеты для алтаря.
– Но господь бог добр, милостив: почему вы боитесь обратиться к нему с молитвой, войти в церковь?
– О нет… нет… господин Родольф… Это было бы кощунством… Я и без того гневлю бога.
– Скажите, вы любили кого-нибудь до сих пор?
– Нет, никогда.
– Почему?
– Вы же видели посетителей кабака… а кроме того, чтобы любить, надо быть честной…
– Честной?
– Да, зависеть только от себя… суметь… Но если вам все равно, господин Родольф, пожалуйста, не будем говорить об этом.
– Хорошо, Лилия-Мария, поговорим о другом… Но почему вы так смотрите на меня? И снова ваши красивые глаза полны слез… Я огорчил вас чем-нибудь?
– О, как раз напротив; но вы так добры ко мне, что у меня слезы навертываются на глаза… и потом вы не говорите мне «ты»… и потом… можно подумать, что вы взяли меня на прогулку только ради моего удовольствия: такое у вас бывает довольное выражение лица, когда вы видите меня счастливой. Вы не только защитили меня вчера… вы позволяете мне провести с вами такой чудесный день.
– Правда, вы чувствуете себя счастливой?
– Я долго-долго не забуду этого счастья.
– Счастье бывает так редко.
– Да, очень редко.
– По правде сказать, за неимением того, чего у меня нет, я забавляюсь иногда, предаваясь мечтам, и говорю себе: «Вот кем бы мне хотелось быть… вот доля, которая пришлась бы мне по душе…» А вам, Лилия-Мария, наверное, тоже случается мечтать, строить воздушные замки?
– Да, прежде, в тюрьме, до моего прихода к Людоедке, я только и делала, что мечтала и пела; но теперь это бывает со мной все реже… А чего бы вам хотелось, господин Родольф?
– Быть богатым, очень богатым… Иметь слуг, экипажи, выезжать в свет, каждый день бывать в театре. А вы о чем мечтаете, Лилия-Мария?
– Я не так требовательна, как вы; мне хотелось бы расплатиться с Людоедкой и иметь после этого немного денег, чтобы подыскать работу, снять уютную маленькую комнатку, очень чистенькую, с деревьями перед окнами, на которые я поглядывала бы, сидя за шитьем.
– И много цветов на подоконнике?..
– О, конечно… И, если только это возможно, жить в деревне, вот и все.
– Комнатка, работа – это лишь необходимое; но в мечтах можно позволить себе и нечто большее… Разве вам не хотелось бы иметь выезд, бриллианты, красивые платья?
– Столького я не требую… Быть свободной, жить в деревне и не бояться, что умрешь в больнице… О, главное – не умереть в больнице… И знаете, господин Родольф, такая мысль часто приходит мне в голову, это мучительно!
– Увы, нам, бедным людям…
– Я говорю не о нищете… А о том, что бывает после смерти.
– И что же?
– Вы не знаете, что делают с бедняками после смерти?
– Нет…
– Я дружила в тюрьме с одной девушкой… Она умерла в больнице… А тело ее отдали хирургам, – прошептала, вздрогнув, бедняжка.
– Неужели, несчастная, у вас часто бывают такие мрачные мысли? Это ужасно!!!
– Вас удивляет, господин Родольф, что я стыжусь того, что будет с моим телом после смерти… Увы, боже мой… ведь только этот стыд мне и оставили…
Эти горькие, скорбные слова глубоко опечалили Родольфа. Он, содрогаясь, закрыл лицо руками; он думал о роке, поразившем Лилию-Марию… думал о матери этой несчастной девушки… Ее мать… Она была счастлива, богата, быть может, уважаема…
Уважаема… богата… счастлива… А ее дочь, которой она, вероятно, безжалостно пожертвовала, чтобы избежать позора, сменила чердак Сычихи на тюрьму, а тюрьму на вертеп Людоедки; из этого вертепа она может попасть в больницу… а после смерти…
Какая страшная судьба!
Горькие, скорбные слова Певуньи глубоко опечалили Родольфа.
Видя мрачное выражение его лица, она застенчиво сказала:
– Простите, господин Родольф, мне следовало отогнать эти грустные мысли. Вы взяли меня с собой, чтобы доставить мне удовольствие, а я то и дело говорю вам что-нибудь печальное… такое печальное, господи, что и сама не знаю, как это получается, право же, это помимо моей воли… Я никогда не была счастливее, чем сегодня, и, однако, слезы поминутно навертываются на глаза… Вы не гневаетесь на меня из-за этого? Скажите, господин Родольф? Впрочем… видите… эта грусть рассеялась так же быстро, как и пришла… Теперь… я о ней даже не думаю… Я буду благоразумна… Пожалуйста, господин Родольф, посмотрите мне в глаза.
И Лилия-Мария, раза два-три прикрыв веки, чтобы прогнать последние упрямые слезинки, широко-широко открыла глаза и взглянула на Родольфа с очаровательной наивностью.
– Лилия-Мария, умоляю вас, не принуждайте себя. Будьте веселой, если вам весело… и грустной, если вам грустно… Бог ты мой, на меня, говорящего с вами, тоже находят иногда мрачные мысли. И мне было бы очень тяжело изображать радость, которую я не испытываю.
– Правда, господин Родольф, и вам бывает грустно?
– Конечно, мое будущее нисколько не лучше вашего… У меня нет ни отца, ни матери… Стоит мне завтра заболеть, мне не на что будет жить. Ведь я расходую все, что зарабатываю.
– Вы совершаете ошибку, поверьте… большую ошибку, господин Родольф, – проговорила Певунья с явной укоризной, которая заставила его улыбнуться, – вам следовало бы класть деньги в сберегательную кассу… Все мое злосчастье произошло от того, что я не экономила денег… Имея в запасе двести франков, рабочий никогда не будет жить за чужой счет, никто не припрет его к стене… Безденежье нередко бывает дурным советчиком.
– То, что вы говорите, очень правильно, очень умно, моя маленькая хозяюшка. Однако двести франков… как сэкономить двести франков?
– Но, господин Родольф, это же проще простого: давайте подсчитаем, и вы убедитесь в этом… Вы зарабатываете иной раз до пяти франков в день, правда?
– Да, когда я работаю.
– Надо работать ежедневно. Неужели вам так уж плохо живется? У вас прекрасное ремесло… художник по раскраске вееров… Да такая работа должна быть для вас удовольствием… Право, вы неблагоразумны, господин Родольф, – прибавила Певунья строгим тоном. – Рабочий может жить, и хорошо жить, на три франка в день; таким образом, у вас будет ежедневно оставаться двадцать су, а в конце месяца наберется целых шестьдесят франков… Это же кругленькая сумма!
– Да, но так приятно прохлаждаться, бездельничать!
– Повторяю, господин Родольф, вы неблагоразумны, как ребенок…
– Хорошо, отныне я буду благоразумен, маленькая ворчунья; вы дали мне превосходную мысль… Я не подумал об этом…
– В самом деле? – воскликнула девушка, радостно хлопая в ладоши. – Если бы вы знали, как вы меня обрадовали!.. Вы станете откладывать сорок су в день! Правда?
– Да… Я стану экономить сорок су в день, – сказал Родольф, улыбаясь помимо воли.
– Правда, правда?
– Обещаю вам…
– Вот увидите, как вы будете гордиться первыми отложенными деньгами… Но это еще не все… Только обещайте мне не сердиться.
– Разве у меня очень злой вид?
– Конечно, нет… Но я не знаю, должна ли я…
– Вы должны говорить мне все без утайки, Лилия-Мария.
– Так вот… словом, вы, который… Сразу видно, что вы выше занимаемого вами положения… Почему же вы посещаете такие кабаки, как кабак Людоедки?
– Если бы я не пришел туда, я не имел бы удовольствия поехать за город вместе с вами, Лилия-Мария.
– Истинная правда, но дело не в этом, господин Родольф… Я бесконечно довольна сегодняшним днем и все же с легким сердцем откажусь поехать с вами еще раз, если это может вам повредить…
– Как раз наоборот, ведь вы даете мне такие великолепные советы.
– И вы последуете им?
– Честное слово, ведь я обещал вам. Да, я буду откладывать по меньшей мере сорок су в день…
Глава XI
Пожелания
Тут Родольф обратился к извозчику, миновавшему деревню Сарсель:
– Сверни вправо на первую же дорогу после селения Вилье-ле-Бель, затем влево, и поедешь все прямо, никуда не сворачивая.
Теперь, когда вы довольны мной, Лилия-Мария, – сказал Родольф, – можно позабавиться, как мы говорили недавно, и построить наши воздушные замки. Это стоит недорого, и вы не станете упрекать меня в мотовстве.
– Нет, не стану… Давайте построим ваш воздушный замок.
– Сперва… ваш, Лилия-Мария.
– Посмотрим, угадаете ли вы, что мне по душе, господин Родольф.
– Попробую… Думаю, что эта дорога… я говорю «эта», потому что мы едем по ней…
– Правильно, не надо искать мой замок слишком далеко.
– Я полагаю, что эта дорога ведет к прелестной деревне, лежащей далеко от шоссе.
– Да, жить там будет гораздо спокойнее.
– Деревня расположена среди деревьев, на склоне холма.
– Рядом протекает маленькая речка.
– Вот именно… Маленькая речка… Сразу же за селом мы увидим хорошенькую ферму; с одной стороны дома – фруктовый сад, с другой – прекрасный цветник.
– Я так и вижу все это, господин Родольф.
– На первом этаже фермы имеется обширная кухня для батраков и столовая для фермерши.
– А на окнах дома – зеленые решетчатые ставни… они придают ему такой веселый вид, правда, господин Родольф?
– Зеленые ставни… Согласен с вами… Нет ничего милее зеленых ставень… Естественно, что фермерша доводится вам тетей.
– И конечно… она очень добрая женщина.
– Превосходная, и она полюбит вас как мать…
– Милая тетя!.. Как приятно, должно быть, когда тебя кто-нибудь любит.
– И вы тоже ее полюбите?
– О, – воскликнула Лилия-Мария, складывая руки и подымая глаза к небу с выражением неописуемого счастья. – О да, я полюблю ее; я буду помогать ей во всем: шить, убирать белье, перебирать и складывать на зиму фрукты, вести хозяйство… Ей не придется жаловаться на мою леность, даю вам слово!.. Прежде всего утром…
– Погодите, Лилия-Мария… Какая же вы нетерпеливая!.. Дайте мне закончить описание дома.
– Продолжайте, продолжайте, господин художник, сразу видно, что вы привыкли рисовать красивые пейзажи на ваших веерах, – проговорила, смеясь, Певунья.
– Ну и болтушка… Дайте мне договорить…
– Вы правы: я болтаю; но это так занятно!.. Да, господин Родольф, я слушаю; кончайте же описание дома фермерши.
– Ваша спальня расположена на втором этаже.
– Моя спальня! Какое счастье! Посмотрим, посмотрим, какая она! – И молодая девушка, прижавшись к Родольфу, с любопытством широко открыла глаза.
– В вашей спальне два окна, которые выходят на разбитый в саду цветник и на луг, внизу которого течет маленькая речка; на противоположном берегу речки – холм, покрытый старыми каштанами, среди которых виднеется церковная колокольня.
– До чего все это красиво!.. До чего красиво, господин Родольф! Так и хочется побывать там.
– Три-четыре коровы пасутся на лугу, который отделен от сада изгородью из боярышника.
– А из моей спальни видны коровы?
– Как на ладони.
– Среди них будет одна, моя любимица, правда, господин Родольф? Я повешу ей на шею хорошенькие колокольчики и приучу есть из моих рук.
– Она не преминет сделать это. Она белая, без единого пятнышка, совсем еще молодая, и зовут ее Мюзеттой.
– Ах, какое красивое имя! Милая Мюзетта, я так ее полюблю!
– Закончим описание вашей спальни, Лилия-Мария; стены ее обиты тисненым полотном, а на окнах висят точно такие же занавески; вьющиеся розы и ветви огромного куста жимолости затеняют с этой стороны стену фермы и свешиваются над вашими окнами, так что по утрам вам стоит лишь протянуть руку, чтобы собрать прекрасный букет роз и жимолости.
– Ах, господин Родольф, какой вы замечательный художник!
– Посмотрим теперь, как вы проводите время на ферме!
– И как же?
– Ваша славная тетушка будит вас по утрам, нежно целуя в лоб; она приносит вам в кровать кружку парного молока, потому что, бедная девочка, у вас слабые легкие! Вы встаете, обходите ферму, здороваетесь с Мюзеттой, с курами, с вашими любимцами голубями, с цветами, растущими в саду. В девять часов утра приходит ваш учитель.
– Мой учитель?
– Вы прекрасно понимаете, что вам надо научиться читать, писать и считать, чтобы помогать вашей тете вести приходно-расходные книги.
– Ваша правда, господин Родольф, а я и не подумала об этом… Конечно, мне необходимо научиться писать, чтобы помогать тете, – серьезно сказала бедная девочка, настолько поглощенная красочным описанием этой мирной жизни, что поверила в ее реальность.
– После вашего урока вы займетесь пересмотром и раскладкой белья или сядете вышивать хорошенький чепчик вроде тех, что носят здешние крестьянки. Часа в два пополудни вы приметесь за уроки, а затем пойдете с тетей на прогулку, летом посмотрите, как работают жнецы, а осенью – пахари; вы немного устанете и вернетесь домой с большой охапкой полевых трав для вашей любимой Мюзетты.
– Конечно, ведь обратно мы пройдем по лугу, правда, господин Родольф?
– Несомненно. Как раз в этом месте через речку перекинут деревянный мост… Когда вы вернетесь, будет, по-моему, часов шесть или семь; в это время в большой кухне фермы весело горит огонь; вы заходите туда, чтобы обогреться и побеседовать со славными людьми, которые ужинают там после пахоты. Затем вы сами поужинаете вместе с тетей. Иногда к вам присоединится приходский священник или кто-нибудь из старых друзей дома… После трапезы вы читаете или шьете, в то время как ваша тетя играет в карты. В десять часов она целует вас в лоб, и вы поднимаетесь к себе… А на следующий день все повторяется сызнова.
– Так можно прожить до ста лет и ни на минуту не соскучиться.
– Но это еще не все! А воскресенья, а другие праздники?
– Что же мы будем делать в эти дни, господин Родольф?
– Вы принарядитесь, наденете хорошенькое платье вроде тех, что носят здешние крестьянки, и один из тех прелестных круглых чепчиков, которые вам так к лицу, сядете в плетеную одноколку вместе с тетей и батраком Жаком и поедете к обедне в приходскую церковь; а летом будете присутствовать с тетей на храмовых праздниках всех окрестных сел. Вы такая нежная, милая, такая прекрасная хозяюшка, ваша тетя так любит вас, а священник так хорошо о вас отзывается, что все парни будут приглашать вас танцевать, ведь именно так начинается здесь всякое сватовство… И не сегодня завтра какой-нибудь молодой человек понравится вам… и…
Удивленный молчанием Певуньи, Родольф взглянул на нее.
Бедная девочка с трудом сдерживала рыдания… Поверив ненадолго словам Родольфа, она позабыла о настоящем, а теперь поневоле вспомнила о нем; и контраст между настоящим и мечтой о спокойной, радостной жизни дал ей почувствовать весь ужас ее положения.
– Лилия-Мария, что с вами?
– Ах, господин Родольф, сами того не желая, вы очень огорчили меня… ведь я на минуту поверила в этот рай.
– Но, детка, он существует. Взгляните… Извозчик, останови…
Карета остановилась.
Певунья машинально подняла голову. Она находилась на вершине небольшого холма.
Каковы же были ее удивление, ее растерянность!..
![](i_024.png)
Приглядное село на склоне холма, ферма, луг, прекрасные коровы, маленькая речка, каштановая роща, церковь вдалеке – картина, нарисованная Родольфом, была у нее перед глазами, вплоть до Мюзетты, красивой белой телки, будущей любимицы Певуньи…
Этот прелестный пейзаж был озарен ярким ноябрьским солнцем… Пурпурные и желтые листья каштанов еще не облетели и вырисовывались на лазури неба.
– Ну как, Лилия-Мария, разве я плохой художник? – проговорил Родольф, улыбаясь.
Певунья смотрела вокруг себя с удивлением, смешанным с беспокойством. То, что она видела, казалось ей чудом.
– Что это, господин Родольф? Боже мой, уж не грежу ли я?.. Мне даже страшно… Все, о чем вы говорили…
– Нет ничего проще, детка… Фермерша – моя кормилица, и на этой ферме я был взращен… Я написал сегодня рано утром кормилице, что приеду проведать ее; моя картина нарисована с натуры.
– Вы правы, господин Родольф, – сказала Певунья с глубоким вздохом.
Глава XII
Ферма
Ферма, куда Родольф привез Лилию-Марию, лежала за селом Букеваль, небольшим уединенным приходом, мало кому известным, окруженным полями, в двух лье от Экуена.
Следуя указаниям Родольфа, извозчик спустился по крутой дороге и свернул на длинную аллею, обсаженную яблонями и вишневыми деревьями. Карета бесшумно катила по мягкому, коротко остриженному газону, покрывающему большинство проселочных дорог.
Лилия-Мария, молчаливая, грустная, оставалась под тяжелым впечатлением, которое, сам того не желая, вызвал у нее Родольф, о чем он готов был пожалеть.
Через несколько минут карета, миновав широкий въезд во двор, проехала по указанию Родольфа вдоль густой шпалеры грабов и остановилась у простого деревянного крыльца, увитого виноградом, который осень окрасила в пурпур.
– Вот мы и приехали, Лилия-Мария, – сказал Родольф, – довольны вы?
– Да, господин Родольф… Но мне кажется, что я не посмею взглянуть на фермершу, мне будет стыдно перед ней…
– Почему, дитя мое?
– Вы правы, господин Родольф… она не знает меня.
И Певунья подавила вздох.
В доме, очевидно, ждали приезда Родольфа.
Как только извозчик открыл дверцу кареты, женщина лет пятидесяти, одетая как и все богатые фермерши парижских окрестностей, с лицом одновременно грустным, добрым и приветливым, спустилась с крыльца и поспешила навстречу Родольфу, почтительно и радостно приветствуя его.
Певунья покраснела до ушей и после минутного колебания вышла из кареты…
– Здравствуйте, моя милая госпожа Жорж, – сказал Родольф фермерше, – как видите, я точен.
![](i_025.png)
Вложив затем деньги в руку кучеру, он сказал:
– Можешь возвращаться в Париж.
У извозчика, низкорослого, приземистого человека, шляпа была надвинута на глаза, а лицо почти скрыто подбитым мехом воротником длинного пальто; он положил деньги в карман, ничего не говоря, влез на козлы, стегнул лошадь и быстро скрылся в конце зеленой аллеи.
«После такой длинной дороги этот не сказавший ни слова извозчик что-то очень торопится уехать… – подумал Родольф. – Как? Всего два часа! Он, видно, хочет пораньше вернуться в Париж, чтобы сделать еще несколько ездок».
Однако Родольф не придал никакого значения этой мелькнувшей у него мысли.
Лилия-Мария подошла к Родольфу и с видом смущенным, встревоженным, чуть ли не испуганным сказала ему, понизив голос, чтобы г-жа Жорж не услышала ее:
– Боже мой! Господин Родольф, простите меня… Вы отослали извозчика?.. А как же быть с Людоедкой? Увы, я обязана вернуться к ней сегодня вечером… иначе… она сочтет меня воровкой. Ведь все, что на мне надето, принадлежит ей… и я еще должна…
– Успокойтесь, детка, это мне надо просить у вас прощения…
– Вам, у меня?.. За что?
– За то, что я не сказал вам этого раньше: вы ничего не должны Людоедке… Вы можете сбросить эту мерзкую одежду и заменить ее той, которую вам предложит любезная госпожа Жорж. Вы с ней почти одного роста, и она с удовольствием даст вам что-нибудь из своего гардероба… Как видите, она уже входит в роль вашей тетушки.
Лилии-Марии казалось, что все это сон; она попеременно смотрела на фермершу и на Родольфа, не веря своим ушам.
– Неужто я больше не вернусь в Париж? – молвила она голосом, дрожащим от волнения. – Я смогу остаться здесь? И госпожа Жорж разрешит мне?.. Значит, он возможен… тот воздушный замок, о котором мы только что говорили?
– Он перед вами, я имел в виду эту ферму.
– Нет, о нет! Это было бы слишком прекрасно… слишком хорошо.
– Никогда не бывает слишком хорошо, Лилия-Мария.
– О, сжальтесь надо мной, господин Родольф… не обманывайте меня, мне было бы слишком больно…
– Дорогое дитя, верьте мне, – сказал Родольф по-прежнему ласково, но с оттенком горделивого достоинства, которое Лилия-Мария никогда не замечала у него, – да, если захотите, то начиная с сегодняшнего дня вы будете вести рядом с госпожой Жорж ту спокойную жизнь, описание которой только что привело вас в восторг… Хотя госпожа Жорж и не доводится вам тетушкой, она будет относиться к вам с самой нежной заботливостью; в глазах обитателей фермы вы будете считаться ее племянницей; эта небольшая ложь сделает более естественным ваше пребывание здесь… Повторяю… если вам этого хочется, Лилия-Мария, вы можете осуществить свою недавнюю мечту. Когда вы будете одеты как молоденькая фермерша, – продолжал Родольф, улыбаясь, – мы сводим вас к вашей любимице Мюзетте, хорошенькой белой телке, которая с нетерпением ждет обещанных вами колокольчиков. Мы поглядим также на ваших приятелей-голубей; я непременно хочу выполнить свое обещание.
Лилия-Мария крепко сжала руки. Удивление, радость, признательность, глубокое уважение отразились на ее прелестном личике; глаза ее наполнились слезами.
– Господин Родольф… – воскликнула она, – значит, вы ангел господень, если делаете столько добра людям, не зная их, и спасаете несчастных от нищеты и позора!!!
– Мое бедное дитя, – ответил Родольф с улыбкой, в которой сквозила глубокая печаль и невыразимая доброта, – хотя я еще молод, но уже испытал много горя; этим и объясняется мое сострадание ко всем обездоленным, Лилия-Мария, или, лучше сказать, Мария. Да, пусть отныне ваше имя будет Мария, нежное и красивое, как вы сами. Ступайте теперь с госпожой Жорж, до моего отъезда мы еще поговорим с вами, и я покину вас очень счастливый… при мысли, что вы счастливы.
Лилия-Мария ничего не ответила, она преклонила колени, взяла руку Родольфа и, прежде нежели он успел ей помешать, почтительно поднесла ее к губам движением, исполненным изящества и скромности.
После чего она последовала за госпожой Жорж, которая смотрела на нее с глубоким сочувствием.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?